Возвращение Лотоса

Глава 19. След на шее

— Даниэль... — выдохнула я.

Кочерга с тихим звоном выскользнула из моих пальцев и ударилась о край камина.

Мужчина в нише вздрогнул всем телом и ещё сильнее вжался в каменную кладку. Лицо его было бледным, осунувшимся, почти чужим, и всё же зелёные глаза, вспыхнувшие в полосе лунного света, были мне знакомы до боли. Но он смотрел на меня так, словно видел перед собой не сестру, а новую опасность.

— Не надо, — прохрипел он, поднимая перед собой дрожащую руку. — Ради Бога, не надо...

Голос его был сорванный, хриплый, с тем сухим надломом, какой бывает у человека, слишком долго говорившего шёпотом или не говорившего вовсе. Я сделала шаг к нему — медленно, осторожно, боясь спугнуть.

— Даниэль, — повторила я тише.

Он глядел на меня с мучительным напряжением, и я вдруг поняла: он не узнаёт меня.

Сердце больно ударило в грудь.

Конечно, как он мог узнать? В этом полумраке, в чужом доме, в платье гувернантки, в тяжелых очках, с гладко убранными волосами, с лицом, отученным быть собой.

Я опустилась перед ним на колени, так чтобы лунный свет хоть немного коснулся моего лица, и едва слышно произнесла по-лаосски то, что когда-то говорила ему в детстве, когда он в очередной раз возвращался домой избитый, упрямый и злой:

— Бо пен ньян. Хой ю ни. Не бойся. Я здесь.

Он замер.

Я увидела, как изменилось его лицо. Сначала недоверие. Потом испуг, ещё более острый, почти суеверный. Потом что-то дрогнуло в глазах, будто из-под золы вдруг проступил прежний огонь.

— Киара?.. — выдохнул он.

И я больше не выдержала.

— Да, — шепнула я, чувствуя, как сжимается горло. — Да, это я. Но тише, ради Бога, тише.

Он резко подался ко мне, потом так же резко остановился, словно боялся, что, если дотронется, я исчезну. Я сама взяла его за руку. Она была ледяной, грязной, исцарапанной, и от этого прикосновения всё во мне болезненно перевернулось.

Мой брат был жив.

Он стоял передо мной.

Из коридора донёсся отдалённый шум шагов и чей-то приглушённый оклик. Где-то в саду скрипнула ветка.

Я стиснула его пальцы сильнее.

— Слушай меня очень внимательно. Ни слова. Ни одного лишнего вопроса. Ты можешь идти?

Он кивнул, хотя видно было, что едва держится на ногах.

— Хорошо. Идём.

Я поднялась и помогла ему выбраться из ниши. Он качнулся, словно земля под ним была ненадёжна, и я невольно подхватила его под локоть. Даниэль был лёгким, тревожно лёгким, и от этого у меня потемнело в глазах. Когда-то он казался мне самым сильным человеком на свете.

Мы вышли из гостиной через боковую дверь, ту, которой почти никто не пользовался, и спустились к саду по узкой каменной лестнице. Ночь была тёплая, неподвижная, влажно пахло сиренью, прелой травой и ещё чем-то металлическим, тревожным, как всегда бывает перед бедой. За домом тянулись длинные полосы тени. Окна западного крыла были по большей части темны, только где-то в глубине мелькнул слабый свет.

Я довела его до старой липы у ограды, где густая тень почти скрывала нас.

— Ты должен сейчас же уйти, — прошептала я. — Немедленно. И больше не подходить к дому.

— Киара, — выдохнул он, всё ещё глядя на меня так, будто не мог поверить собственным глазам. — Я думал...

— Потом. Всё потом. Завтра. В шесть часов. У церкви святой Анны, возле кладбищенской ограды. Ты понимаешь?

Он смотрел на меня в упор, жадно, растерянно, словно хотел запомнить. На его щеке темнела грязная полоса, у виска засохла кровь, ворот рубашки был порван.

— Понимаешь? — повторила я.

— Да.

— Не опаздывай. И не позволяй никому идти за тобой.

Где-то неподалёку хлопнула дверь.

Я вздрогнула.

— Беги! — прошептала я.

Он отпустил мою руку, отступил назад и почти сразу растворился в тени кустов, так быстро и бесшумно, что через секунду мне уже трудно было понять, не почудилось ли мне всё это.

Я стояла под липой ещё одно короткое мгновение, пытаясь справиться с дыханием. Сердце колотилось так сильно, что в висках звенело. Жив. Он жив. Боже мой.

Я уже повернулась к дому, когда чья-то рука вдруг обвилась вокруг меня сзади, грубо дёрнув назад.

Я не успела ни крикнуть, ни вырваться.

Холодное лезвие легло мне под подбородок.

— Тихо, — прошипел мне в ухо незнакомый голос. — Только пикни — и всё.

Меня будто мгновенно обожгло льдом. Я застыла.

От человека пахло мокрой шерстью, табаком и грязной сыростью ночи. Его рука держала меня железной хваткой поперёк груди. Нож не резал, только касался кожи, но этого лёгкого прикосновения оказалось довольно, чтобы я перестала чувствовать ноги.

Я увидела впереди движение.

Из двери западного крыла выбежал Эдвард. С ним был один из тех мужчин, что приехали вечером. Кажется, тот самый высокий, сухоплечий. Оба остановились сразу, как только увидели нас.

Эдвард остановился в нескольких шагах, револьвер в его руке был опущен, но я видела, как напряжены его пальцы, и как потемнело его лицо.

— Бумаги, — сказал человек за моей спиной. Голос у него был хриплый, торопливый. — Отдайте бумаги. Сейчас же. Или я перережу ей горло.

Мужчина рядом с Эдвардом едва заметно шевельнулся.

— Не двигаться, — произнёс Эдвард очень тихо. — Вы в крайне невыгодном положении. Дом окружён.

— Лжёте.

— Проверять не советую.

Лезвие чуть сильнее надавило на кожу, и я невольно втянула воздух.

— Мне терять нечего, — прошипел тот. — Бумаги, Фейн. Вы знаете, о чём я.

Эдвард не спускал с меня глаз.

— Отпустите даму, — сказал он всё тем же ровным, тихим голосом. — И, возможно, у вас останется шанс уйти.

— Сначала бумаги!

Тишина натянулась между нами так туго, что казалось, ещё миг и она лопнет.

И тут где-то в темноте, за дальними деревьями, раздался лай.

Сторожевые собаки.

Звук быстро приближался, ломая ночную тишину, наполняя сад грубым, низким гулом звериной силы. Человек за моей спиной дёрнулся. Я почувствовала, как переменилась его хватка.

— Чёрт, — прошипел он.

— Поздно, — сказал Эдвард.

В ту же секунду рука на моей груди ослабла.

Я рванулась вперёд, почти не соображая, и побежала к Эдварду. Он перехватил меня одной рукой так резко, что я почти ударилась лицом о его плечо. Другая его рука уже подняла револьвер.

Выстрел разорвал ночь.

Запах пороха ударил в воздух.

Тень метнулась между кустами и скрылась в темноте. Одна из собак лаяла теперь совсем рядом; второй мужчина с криком бросился в сторону деревьев.

Я судорожно вцепилась в рукав рубашки Эдварда и только тогда поняла, что дрожу так сильно, что не могу выговорить ни слова.

— Всё хорошо, — сказал он резко, почти сердито, но рука, удерживавшая меня, стала крепче. — Всё уже хорошо.

В доме уже вспыхивали огни. Ночь, ещё минуту назад такая тёмная и неподвижная, рассыпалась на шум, свет и тревогу.

Эдвард выпустил меня не сразу.

Когда он наконец отстранился, лицо его уже снова стало тем, обычным, собранным и почти сухим. Только дыхание было чуть резче прежнего.

— Мисс Симоне, — произнёс он негромко, — поднимитесь к себе. Немедленно.

Я открыла рот, но он опередил меня:

— Сейчас же.

Я подчинилась.

Через четверть часа весь дом уже знал, что ночью в сад забралась лиса.

Именно эту версию Эдвард предложил леди Ашборн, миссис Уолтон, перепуганной прислуге и особенно мисс Дженкинс, которая, завернувшись в шаль поверх ночной рубашки, выглядела так, словно пережила осаду крепости.

— Обыкновенная лиса, — сказал Эдвард с тем невозмутимым видом, который всегда обезоруживал собеседников быстрее любых доказательств. — Псы её вспугнули. Один из садовников, кажется, успел заметить хвост. Я вернулся раньше, чем предполагал, и, к счастью, оказался рядом, когда поднялся шум.

— Лиса? — с сомнением переспросила леди Ашборн. — В западном саду?

— Они иногда подходят к хозяйственным постройкам, если чуют птицу, — ответил он.

— Я слышала выстрел! — объявила Эми трагическим голосом.

— Вам послышалось эхо собачьего лая, — сухо сказал Эдвард.

Кэти, напротив, была очень веселой и просила Эдварда показать ей убитую лису.

— В другой раз, мисс, — улыбнулся Эдвард, беря ее на руки, — сейчас всем настоящим леди полагается спать.

Когда шум понемногу улёгся и дом, пошатываясь от пережитой тревоги, вновь начал собираться в ночную тишину, я наконец поднялась к себе.

Лишь закрыв дверь, я прислонилась к ней спиной и закрыла глаза.

Даниэль.

Мой брат был здесь. В доме Эдварда.

Я подошла к окну и отдёрнула край шторы.

Сад лежал спокойно, темно и почти невинно. Нигде нельзя было бы угадать, что ещё совсем недавно там кто-то держал меня мёртвой хваткой и шептал в ухо угрозы. Далеко за деревьями время от времени вспыхивали фонари, видимо, ещё продолжали прочёсывать дорожки.

Почему Даниэль оказался именно здесь?

Что ему нужно от Эдварда?

И что это за люди, которые требуют какие-то бумаги с такой яростью, будто от них зависит чья-то жизнь?

Мне стало зябко. Я обняла себя за локти.

Одно я понимала ясно: всё это ведёт к чему-то дурному, очень дурному. И завтра я должна узнать правду у Даниэля, какой бы она ни была.

Я только успела снять пиджак и положить его на спинку стула, когда в дверь негромко постучали.

Сердце сразу подскочило к горлу.

— Да? — сказала я, надеясь, что голос звучит ровно.

— Это я, мисс Симоне, — раздался негромко голос Эдварда.

Я быстро подошла и открыла дверь.

На пороге стоял Эдвард.

Он уже успел переодеться, волосы были чуть влажны у висков, как будто он наскоро умылся холодной водой. В руках он держал небольшой свёрток.

— Простите, что беспокою вас так поздно, — сказал он. — Но я хотел убедиться, что вы в порядке. Вы, должно быть, сильно испугались.

— Благодарю вас. Всё хорошо, - отвечаю машинально, во все глаза глядя на него.

— Боюсь, не совсем, — тихо сказал он.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. И только когда его взгляд остановился где-то у основания моей шеи, машинально подняла руку к горлу.

— Что такое?

— След, — ответил он. — У вас осталась царапина.

Я подошла к зеркалу и отодвинула ворот платья. В тусклом свете лампы, чуть сбоку, под линией челюсти, действительно тянулась тонкая красноватая полоска. Неглубокая, почти невесомая, и всё же при виде её меня неожиданно пробрала дрожь.

— Я даже не почувствовала, — призналась я.

— В таких случаях человек обычно чувствует не то, что происходит с кожей, — сказал он.

На миг в комнате повисла тишина.

Потом Эдвард чуть приподнял свёрток.

— Я принёс бинт и мазь. Нужно обработать, чтобы не было воспаления. Если вы не возражаете... я мог бы помочь.

В иной вечер я, возможно, нашла бы предлог отказаться. Но сейчас во мне всё было слишком расшатано: страхом, усталостью, появлением Даниэля, ещё не улегшимся ощущением руки Эдварда у себя на талии, выстрелом в ночи. К тому же в его голосе звучало что-то непривычно мягкое.

Он помолчал и добавил, уже тише:

— Вы были очень храбры сегодня.

От этих слов мне почему-то стало ещё труднее дышать.

— Хорошо, — сказала я. — Входите.

Он уже вошёл, но теперь шагнул ближе, к столу у окна, и аккуратно развернул свёрток. Внутри были баночка с мазью, вата, бинт и небольшая склянка, от которой пахнуло спиртом.

— Сядьте сюда, если позволите, — сказал он, кивнув на край письменного стола. — Так будет удобнее.

Я послушно села, стараясь не думать о том, как странно выглядит эта сцена со стороны: поздняя ночь, закрытая комната, лампа под зелёным абажуром, мужчина, которого я люблю и не имею права любить, и я, Киара Марэ, под чужим именем, в чужом платье перед ним.

Он открыл склянку, смочил вату и, не глядя на меня, произнёс:

— Я надеюсь, мисс Симоне, вы понимаете, что то, что вы видели сегодня, лучше не обсуждать ни с кем в этом доме.

— Даже с леди Ашборн?

— Особенно с леди Ашборн.

— Почему?

Он чуть повернул голову, но не сразу ответил.

— Потому что дело, которым я занят, серьёзнее, чем может показаться со стороны. И чем меньше людей будут о нём знать, тем лучше для всех.

Я промолчала.

Он поднёс вату к моей шее, потом остановился.

— Боюсь, вам придётся расстегнуть ворот. Иначе я только испорчу платье и ничего толком не сделаю.

Я почувствовала, как к лицу приливает жар.

Ворот моего платья был высок и плотно застёгнут под самое горло. Я подняла руку к верхней пуговице, но пальцы почему-то оказались гораздо менее послушными, чем обычно.

Я расстегнула первую.

Потом вторую.

Потом третью.

И именно тогда заметила его взгляд. Он смотрел на мои пальцы. Напряжённо, сосредоточенно, неподвижно, и почти не дышал.

Я отвела глаза первой.

Чтобы скрыть смущение, я медленно повернулась к нему спиной.

Расстёгнутый ворот чуть разошёлся, обнажив шею.

— Теперь можно, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Несколько секунд он не отвечал.

Потом я услышала его шаг.

Он подошёл сзади.

Слишком близко.

Я чувствовала его взгляд ещё до того, как почувствовала прикосновение. Потом холод влажной ваты коснулся кожи, и я невольно вздрогнула.

— Простите, — тихо сказал он.

— Ничего.

Сердце бешено билось в груди. Я остро ощущала каждое его движение. Его рука придерживала край воротника, чтобы не запачкать ткань. Кончики пальцев едва касались моей шеи, и от этого по спине расходилась тонкая, сладкая дрожь.

Я слышала его дыхание. Слышала, как он иногда едва заметно задерживает его, будто ему тоже стоило усилия продолжать эту простую, почти невинную процедуру так, словно в ней не было ничего опасного.

— Откуда вы родом, мисс Симоне? — спросил он вдруг.

Вопрос прозвучал буднично, но у меня внутри всё сжалось. Я судорожно начала вспоминать, что мне рассказывал мистер Джойс из досье настоящей Жослин Симоне. Родилась под Парижем. Сирота. Монастырский приют.

Я заставила себя отвечать ровно.

— Недалеко от Парижа, — сказала я. — Я родилась там. Мои родители умерли, когда мне было десять. После этого меня отправили в монастырский приют. Я училась там до восемнадцати лет.

Его пальцы на миг замерли.

— Вот как.

— Да.

Он снова коснулся моей шеи ватой, уже осторожнее, почти ласково.

— Теперь я, кажется, понимаю, — произнёс он.

— Что именно?

В его голосе послышалась та сухая насмешка, которую я знала слишком хорошо.

— Почему ваши наряды иногда так напоминают монашеское облачение.

Я бы, возможно, улыбнулась, если бы не чувствовала так остро его близость. Вместо этого я только опустила глаза.

— Скажите, — произнёс он как бы между прочим, — вы, случайно, не рассмотрели второго человека в саду?

Я сжала пальцы на краю стола.

Вот оно. Что же ему ответить? Я не могу рассказать о том, что видела Даниэля.

— Нет, — отвечаю, смотря под ноги.

— Что вы там бормочите? — спросил Эдвард, взяв меня за подбородок и заставив взглянуть ему в глаза.

— Нет, милорд, — говорю, стараясь не отводить взгляд. — Я не видела второго человека.

Что-то промелькнуло в серой глубине, какая-то эмоция, но я не успела ее разобрать. Эдвард взял баночку с мазью и стал осторожно закручивать крышку.

— Милорд, — усмехнулся он, как мне показалось, с грустью. — Каждый раз, когда вы ко мне так обращаетесь, внутри все переворачивается от непонятно откуда взявшейся ярости. И я, признаться, сам не понимаю почему это происходит.

Я не нашлась с ответом.

Сердце моё колотилось так отчаянно, что я боялась: он услышит.

Я смотрела на ковер, он на меня.

Что-то дрожало между нами. Горячее, темное, опасное.

Это было то самое пламя, что сожгло однажды нас дотла, не оставив следа.

Он, кажется, это тоже понял.

Именно поэтому отступил на шаг, коротко поклонился, чуть насмешливо, чуть официально, и сказал:

— Спокойной ночи, мисс Симоне. Оставляю вас в вашей келье.

— Спокойной ночи.

На этот раз он только качнул головой и быстро вышел.

Дверь закрылась.

Я осталась одна.

В комнате пахло спиртом, лавандовым мылом и едва уловимо — им. На столе лежала забытая полоска ваты. Я машинально коснулась кончиками пальцев шеи там, где ещё горела тонкая полоска боли.

След был совсем небольшой.

Но я уже знала: не он останется со мной этой ночью.

Не след ножа.

След его рук.

След его взгляда.

След того ужаса, который мелькнул в его глазах, когда он увидел у моего горла лезвие ножа.

И это было опаснее любой раны.

Глава 20. У церкви святой Анны

На следующее утро весь дом только и говорил, что о ночном происшествии.

Правда, говорил шепотом, с тем странным оживлением, которое бывает в больших старых домах после ночной тревоги, если сама тревога, по счастью, не успела обернуться настоящей бедой. Слуги на кухне утверждали, что слышали рычание и даже видели хвост, мелькнувший между кустами. Кухарка уверяла, что хищница наверняка пришла за курами. Один из садовников клялся, будто нашел на грядках следы.

За завтраком мисс Дженкинс заявила, что слышала не только лай собак, но и какой-то страшный, совершенно нечеловеческий крик. Леди Ашборн, напротив, находила всё происшествие досадным и почти оскорбительным.

— Я решительно не понимаю, — сказала она, разливая чай с той точностью, с какой, должно быть, вела бы допрос, — откуда в этих местах могли взяться дикие лисы. Здесь не пустошь и не лесная чаща.

— Может быть, она пришла из рощи за северным полем, — предположила миссис Уолтон осторожно.

— Лисы, — трагически произнесла Эми Дженкинс, приложив руку к груди, — это всегда дурной знак. Я почти не спала до утра.

Я опустила глаза в чашку, чтобы не выдать выражения лица.

Кэти, напротив, была в самом приподнятом настроении. Ночной переполох вовсе не напугал её, скорее, подарил редкое и совершенно недопустимое для девочки её возраста приключение.

— А дядя Эдвард покажет нам её? — спросила она с надеждой. — Ну, если лису всё-таки убили.

— Кэти, — мягко, но устало сказала леди Ашборн, — настоящие леди не просят показывать им мёртвых животных за завтраком.

— Тогда после завтрака, — с готовностью согласилась Кэти.

Миссис Уолтон не выдержала и тихо фыркнула в салфетку.

Я едва не рассмеялась, но в ту же секунду вспомнила ночной металл у своей шеи, жесткую руку поперек груди, темный сад и глаза Эдварда: страшные, сосредоточенные, неподвижные.

Эдвард приходил ко мне ночью.

Эта мысль возвращалась снова и снова, вытесняя всё остальное. Его влажные после умывания виски. Запах его кожи. Спокойный голос. Холод ватки у меня на шее и тепло его пальцев. Его потемневший, неподвижный взгляд на моих руках, когда я расстёгивала ворот платья. И то мгновение, когда он поднял мне подбородок и заставил посмотреть на него. От этих мыслей щеки вспыхивали жаром даже за завтраком.

Сердце сладко замирало, а по телу разливалось тепло.

Я не должна была вспоминать это так часто. Не должна была вообще позволять себе вспоминать. Но именно запретные вещи, как назло, возвращаются упорнее всего.

К полудню от утреннего переполоха не осталось ничего, кроме редких пересудов в коридорах и некоторого оживления среди прислуги. Дом понемногу снова стал тем, чем был всегда: тихим, чинным, удобным для молчания.

Я старалась вести себя как обычно. Занималась с Кэти, слушала её чтение, поправляла её почерк, отвечала на бесконечные вопросы. Но мысли мои всё время убегали вперёд, к вечеру, к церкви святой Анны, к той короткой лаосской фразе, после которой мёртвый вдруг оказался живым.

Даниэль.

Живой.

Даже теперь эти два слова не складывались у меня в одно целое.

После обеда Кэти уговорила миссис Уолтон отпустить её в сад искать следы лисы. Эми Дженкинс, которая утром едва не умирала от пережитого ужаса, к этому часу уже вполне оправилась и даже ходила по дому с таким оживлением, словно ночное происшествие каким-то чудом вернуло ей здоровье.

— Ах, мисс Симоне, — сказала она, когда мы столкнулись у лестницы, — вы сегодня так бледны. Надеюсь, вы всё-таки не слишком впечатлительны?

— Благодарю вас, мисс Дженкинс, — ответила я спокойно. — Я чувствую себя прекрасно.

Она окинула меня быстрым, острым взглядом и улыбнулась той улыбкой, в которой всегда было больше любопытства, чем доброты.

— Какое счастье. Некоторые дамы после подобных сцен страдают целую неделю.

Я не ответила. И, кажется, именно этим разочаровала её больше всего.

К вечеру в доме вновь началось движение.

Машины подъезжали к крыльцу одна за другой.

Мужчины в темных костюмах и дорожных пальто входили и выходили почти без паузы. У холла пахло мокрой шерстью, сигарами, чернилами, дорожной пылью и какой-то новой тревогой — тревогой дел, слишком больших, чтобы вести их в полной тишине. Открывались и захлопывались портфели.

И в центре всего этого движения и суеты находился Эдвард. Он приехал в одной машине с двумя мужчинами, которых я видела ночью.

Слуги носили подносы с кофе и бренди. Из соседних комнат доносились удары бильярдных шаров. В кабинете постоянно звонил телефон.

Даже леди Ашборн, при всей своей гордой самодостаточности, будто уступала пространство своему внуку без борьбы. Эдвард не командовал открыто. Не повышал голоса. Не размахивал руками, как мой отец в дурные дни на плантации. Но там, где он оказывался, воздух сам перестраивался под его присутствие.

Я несколько раз замечала его в дверях библиотеки, среди мужчин и бумаг.

Эдвард разговаривал с каждым из приехавших по-разному. С арендатором — коротко, по-деловому, с уточнениями и цифрами. С управляющим фабрики — жёстче, настойчивее. С человеком в очках — терпеливо, почти внимательно. С бывшим военным лётчиком, к которому он обращался Марлоу, — без церемоний, так, как говорят с другом, с которым однажды уже делили опасность.

Я жадно слушала эти разговоры.

Потому что в этих разговорах жил Эдвард, которого я почти не знала. И которого я так желала узнать.

Мы были женаты так недолго, наш головокружительный роман был полон страсти и опасностей, но как же мало в нем было простых, тихих дней, когда мы были просто мужем и женой. Тех обычных дней, заполненных бытовыми мелочами, через которые люди узнают друг друга, врастают друг в друга подобно деревьям.

Нет, этого у нас не было.

Все было отнято.

Вырвано с корнем.

И вот теперь я стояла в гостиной под чужим именем и слушала его голос, будто подслушивала ту часть его души, которая когда-то должна была принадлежать и мне, и мое несчастное сердце сжималось от боли от осознания, какими счастливыми мы могли бы с ним стать, но так и не стали.

Эми Дженкинс весь вечер находилась в особенно оживлённом состоянии духа. Она успела забыть о больной ноге, о ночном испуге и о всём, что ещё утром делало её хрупкой жертвой обстоятельств. Теперь она смеялась громче обычного, чаще, чем следовало, оказывалась поблизости от Эдварда и даже один раз попросила его достать для неё книгу с верхней полки в библиотеке. Эдвард исполнил её просьбу с безупречной вежливостью, но без всякого внимания. И Эми злилась, не понимая, почему он утратил к ней какой-либо интерес.

К половине шестого я нашла предлог выйти.

Сказала, что у меня разболелась голова после душного вечера, и это было не так уж далеко от правды.

Я быстро поднялась к себе, сменила комнатные туфли на более удобные, взяла шаль и через боковую дверь вышла из дома.

Воздух снаружи был прохладнее, чем я ожидала. Сад уже начинал темнеть, но небо ещё сохраняло долгий светлый отблеск уходящего дня. Я шла быстро, стараясь не оглядываться, хотя сердце билось так, будто меня могли окликнуть в любую минуту.

Кладбищенская ограда уже темнела в вечернем свете, когда я увидела его.

Даниэль стоял у старого каменного креста, чуть согнувшись, словно сам воздух Англии был для него слишком тяжел.

Одежда на нем висела мешком. Щетина густо затеняла лицо. Волосы слиплись на висках. И только глаза — зеленые, родные, упрямые — были все те же.

Увидев меня, он дернулся, будто хотел сразу и подойти, и убежать.

— Киара…

У меня сжалось сердце.

— Идём, — сказала я тихо, подходя ближе. — Здесь нельзя разговаривать.

Он только кивнул.

Я отвела его в небольшую чайную неподалеку от вокзала, одну из тех скромных, почти безликих английских заведений, где пахнет чаем, жареным луком, старым деревом и дешевой едой.

В углу тикали часы. За соседним столом двое рабочих молча ели пирог.

Мы сели в углу.

Я заказала чай, хлеб, мясной пирог, немного сыра и всё, что только показалось мне достаточно сытным и быстрым. Когда еду принесли, Даниэль сначала смотрел на неё с каким-то почти звериным недоверием, а потом набросился так жадно, что мне пришлось отвернуться на секунду.