Возвращение Лотоса

А Эдвард был верхом на белой лошади.

Я стояла у окна гостиной и смотрела на него сквозь кружевную занавеску, сама не замечая, как задерживаю дыхание. Он сидел в седле с той природной уверенностью, какая даётся не воспитанием, не школой и даже не привычкой, а чем-то врождённым. Высокие сапоги плотно обхватывали его сильные ноги; тёмный дорожный редингот, безупречно сидевший в плечах, ещё явственнее подчёркивал широкую грудь и стройность фигуры. Белый воротничок рубашки резко выделялся на фоне загорелой кожи, а непокорные тёмные волосы, чуть тронутые солнцем, отливали тёплым блеском. Он слегка наклонялся к коляске, отвечая Кэти, и улыбка, мелькавшая на его лице, была так неожиданно молода и светла, что у меня болезненно сжалось сердце.

Боль, обида, стыд, ревность — всё это смешалось во мне в один мучительный, сладкий ком. Мне следовало бы отвернуться. Следовало бы заняться чем-нибудь и не стоять, как последняя глупая девчонка, у окна, любуясь мужчиной, который уже давно забыл о Киаре Марэ. О тех ночах, когда он сжимал меня в своих объятиях, задыхаясь от страсти. О том, что мы были когда-то женаты и ждали ребенка... Все это осталось в прошлой жизни, и теперь казалось лишь призрачным сном.

Наконец экипаж тронулся. Колёса мягко зашуршали по гравию, белая лошадь Эдварда нетерпеливо переступила с ноги на ногу, потом пошла следом, легко и красиво.

Я проводила их глазами, пока они не скрылись за липовой аллеей.

Едва они уехали, ко мне подошла одна из горничных.

— Мисс Симоне, к вам приехал мистер Джойс, — сообщила она.

В этот момент я сидела в классной комнате и, пытаясь хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей, вырезала из цветной бумаги листья и лепестки для аппликаций Кэти. Услышав имя мистера Джойса, я тотчас поднялась и направилась в библиотеку.

Сегодня он был особенно взволнован. Шляпу он держал в руках вместо того, чтобы положить на стол, и всё время машинально сжимал пальцами её поля. На зелёном сукне письменного стола лежал конверт.

— Мистер Джойс?

Едва завидев меня, он поднялся.

— Простите, что приехал без предупреждения, — сказал он. — Но, мне кажется, у меня для вас есть новости.

Сердце моё сразу забилось сильнее.

— Какие?

Он протянул мне письмо.

— Помните, вы рассказывали мне о вашей сестре и о враче по имени Мишель Колэ? Вы говорили, что, если бы добрались до Бостона, отправились бы именно к нему.

Я побледнела.

— Да...

— Я позволил себе написать ему. На всякий случай. И вот пришёл ответ.

Руки мои задрожали так сильно, что я едва не выронила конверт.

— Вы написали ему?

— Надеюсь, вы не сердитесь, — мягко сказал он. — Я подумал, что, если ваша сестра действительно была в Бостоне... если она ждала ребёнка... кто-то мог знать, что с нею стало дальше.

Я не могла говорить. Только смотрела на письмо. На белую плотную бумагу. На незнакомый почерк. На возможность, от которой у меня вдруг перехватило горло.

— Откройте, — тихо сказал мистер Джойс.

Я сломала печать дрожащими пальцами. Письмо было коротким, но каждое слово в нём отдавалось у меня в груди ударом. Доктор Мишель Колэ действительно знал коллегу, который в конце весны принимал роды у миссис Джии Томпсон. Насколько ему было известно, у неё родилась дочь. Далее он сообщал имя врача и адрес, по которому можно было направить запрос.

Я дочитала до конца и не сразу поняла, что по лицу моему текут слёзы.

— Она жива, — прошептала я. — Боже мой... Джиа жива. И у неё родилась девочка...

Я прижала письмо к груди.

— Я не знаю, как вас благодарить, — сказала я, поднимая на мистера Джойса полные слёз глаза.

Он тепло улыбнулся.

— Лучше просто напишите ответ сразу же. Моя машина ждёт у ворот. Мы можем немедленно отвезти письмо на почту.

Я рассмеялась сквозь слёзы.

— Конечно. Да. Да, сейчас.

Он пододвинул ко мне бумагу, чернила, промокательную книжку, и я писала, едва поспевая за мыслями. Просила сообщить всё, что известно. Спрашивала о Джии, о ребёнке, о Рое. Снова и снова выводила имя сестры, словно боялась, что, если хоть раз напишу его неровно, судьба передумает и отнимет у меня эту весть.

Когда письмо было готово, Чарльз взял его очень бережно.

— Тогда едем на почту, — произнёс он, открывая передо мной дверь библиотеки.

— Да. Скорее! — улыбнулась я.

Глава 17. Стакан пунша

Город встретил нас гулом автомобилей, скрипом тележных колёс и далёким паровозным свистом. По улицам сновали люди; мимо медленно ползли грузовики, чёрные такси и автобусы с открытыми задними площадками. На тротуарах спешили женщины в недорогих шерстяных пальто и фетровых шляпках, мужчины в потёртых пиджаках и рабочих куртках, мальчишки-газетчики с красными от ветра руками. Воздух был насыщен запахом угля, бензина, сырого камня и свежего хлеба из булочной на углу.

У самой почты стояла очередь. Возле стены, под рекламой чая и мыла, несколько мужчин курили, разговаривая вполголоса. Их лица были усталыми, одежда чистой, но сильно ношеной. Один держал под мышкой папку с бумагами, другой свёрнутую кепку. Чуть поодаль мальчик лет десяти выкрикивал, размахивая газетами:

— Последние новости! Новые сокращения! Падение производства! Чрезвычайные меры кабинета!

Я невольно замедлила шаг.

— Так везде? — тихо спросила я, когда мы вышли с почты.

Мистер Джойс кивнул.

— Почти везде. Закрываются фабрики. Люди теряют работу. Кто-то ещё держится, кто-то уже нет. Англия умеет сохранять достоинство даже в бедности, но от этого бедность не становится легче.

Он сказал это спокойно, без патетики, и, может быть, именно поэтому его слова показались мне особенно горькими.

Мы остановились на углу улицы.

— Вы уже обедали, мисс Симоне? — спросил он.

— Ещё нет, — честно призналась я.

— Тогда позвольте мне хотя бы накормить вас.

— О нет, право, не стоит...

— Стоит, — возразил он. — Иначе я решу, что вы намерены упасть в обморок прямо посреди мостовой, а подобная ответственность мне совершенно ни к чему.

Я улыбнулась.

— Вы всегда так настойчивы?

— Только когда речь идёт о людях, которые слишком редко заботятся о себе.

От настоящего обеда я всё же отказалась: от волнения мне казалось невозможным проглотить даже кусок.

— Тогда позвольте хотя бы угостить вас мороженым. Сегодня довольно жарко.

Я хотела возразить, но он уже направлялся к небольшой кондитерской на противоположной стороне улицы. Я последовала за ним.

Лавка с мороженым была маленькой, белой, пахнущей сливками, ванилью и влажным деревом.

Мистер Джойс взял мне клубничное, а себе шоколадное.

Мы сели у окна.

Едва я положила первую ложку в рот, как внутри меня разлилась искренняя, почти детская радость.

Мороженое было холодным, нежным, с легкой кислинкой настоящих ягод.

Мистер Джойс с улыбкой наблюдал за мной.

— Когда вы узнаете, где сестра, — спросил он после паузы, — что вы будете делать?

Я опустила ложечку.

— Поеду к ней. Буду помогать с ребенком.

Он кивнул.

Будто знал, что услышит именно это, и все же надеялся на другой ответ.

— И останетесь там?

— Да.

Мистер Джойс долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Америка очень далеко.

Я подняла на него глаза.

— Она моя сестра, — добавила я тише. — Она нуждается в помощи. Я должна быть рядом с ней.

Мистер Джойс положил ладонь на стол.

— А что будет с вами?

— Со мной?

— Вы готовы бросить все здесь?

Я задумчиво посмотрела на улицу.

Затем снова на мистера Джойса.

— Однажды я все потеряла. Мистер Джойс. Больше не хочу совершать ту же ошибку. Моя Джи – это последнее, что у меня осталось в этом мире. И я уеду, как только узнаю, где она.

Он вздохнул.

— Я и не думал, что вы отступите.

В его голосе не было упрека. Только тихая печаль, которую я не хотела замечать.

— Вы будете писать мне? – спросил он.

Я тепло улыбнулась.

— Конечно.

Мы вышли из лавки и направились к машине.

Когда мы проходили неподалёку от железнодорожной станции, над крышами уже клубился серый паровозный дым. Оттуда доносились свистки, лязг сцепок, крики носильщиков, скрип багажных тележек. Народу было много: женщины с чемоданами, военные в штатском, рабочие, дети, торговцы. И вдруг я увидела лицо.

Сначала только плечо. Потом поворот головы. Потом лицо. Осунувшееся, заросшее щетиной, постаревшее, измятое жизнью и все же до боли знакомое.

Зеленые глаза.

Глаза моего отца. Глаза моего брата. В жилах стынет кровь.

— Боже мой… Даниэль, — прошептала я.

Мир сорвался с места прежде, чем я успела подумать.

Я бросилась вперед.

Мимо корзин. Мимо чьего-то чемодана. Мимо женщины с ребенком. Мимо низкого тележного борта.

— Даниэль! – крик вырвался из моего горла, но он был не в силах перекрыть гул толпы и шум локомотивов.

Пар повалил гуще. Кто-то крикнул мне вслед. Кто-то схватил за локоть, я вырвалась.

Я видела только темную фигуру впереди, в клубах дыма, у самого края платформы. Он оглянулся, или мне это только показалось, и тут же исчез в толпе.

— Даниэль!

Паровоз свистнул так пронзительно, что звук, казалось, расколол мне голову.

Я остановилась. Пусто.

Только люди, дым, движение, чужие спины.

Никакого Даниэля.

— Мисс Симоне! — задыхаясь, догнал меня мистер Джойс. — Что случилось?

Я повернулась к нему.

Наверное, лицо мое было таким, что он сразу перестал задавать лишние вопросы.

— Я видела брата, — сказала я хрипло. — Мне кажется… нет, я уверена… это был он.

— Здесь?

— Да.

Сама произнося это вслух, я слышала, как невероятно это звучит. И все же сердце не желало отказываться от увиденного.

Чарльз осторожно взял меня под локоть.

— Вы могли ошибиться.

— Нет… — прошептала я. Потом, уже тише: — Или, может быть, да. Боже… я не знаю.

Он не стал спорить.

Только мягко увел меня от платформы, в сторону церкви, стоявшей чуть поодаль от площади. Белесый камень ее стен светился в июньском солнце. У ворот теснились столы, накрытые для какого-то благотворительного базара. Женщины в скромных платьях продавали пироги, шили ленты, раскладывали по корзинам яблоки и бутылки с пуншем. Над входом висела дощечка:

В помощь семьям рабочих, пострадавших от закрытия фабрик

— Пойдемте туда, — тихо сказал мистер Джойс. — Вам нужно сесть.

Мы вошли под сень старых лип, где стояли столы, покрытые белой, но уже тронутой ветром тканью.

Я достала несколько купюр. Мистер Джойс тоже.

— Благослови вас Бог, — сказал священник.

Одна из женщин протянула нам по кружке легкого пунша.

Он был сладкий, чуть пряный и неожиданно крепче, чем я ожидала. Первый глоток согрел, второй ослабил тугой узел под грудью.

Мы сели на лавку у церковной стены.

- Это и правда ваш брат? - спросил мистер Джойс, когда я немного пришла в себя. - Вы говорили, что его посадили в тюрьму в Лаосе.

- Наверное, это и правда невозможно, - шепчу. - Чтобы он оказался здесь... именно здесь... Нет, должно быть, я просто слишком разволновалась из-за письма. Из-за Джии. Из-за всего.

Он помолчал, давая мне прийти в себя.

— Возможно, вам и впрямь показалось, — сказал он наконец. — А возможно, нет. Но в любом случае не стоит сейчас терзать себя догадками. Сегодня у вас выходной. Давайте просто уйдём отсюда. Пройдёмся. Вам нужен воздух и покой.

Когда мы возвращались обратно, солнце уже клонилось к вечеру. Пунш ударил мне в голову сильнее, чем следовало, вероятно, из-за голодного желудка и волнения. Дорога в машине казалась мягкой, зыбкой. Поля за окном шли волнами. Мир чуть расплывался, но не неприятно, а будто смягчаясь по краям.

Я прислонилась виском к прохладному стеклу и, должно быть, на несколько минут задремала.

Очнулась я, когда автомобиль остановился у крыльца.

— Мы приехали, — мягко сказал мистер Джойс.

— Простите, — пробормотала я, пытаясь выйти как можно достойнее, но земля под ногами слегка качнулась.

— Осторожнее.

Он подал мне руку, и я, к собственному смущению, оперлась на неё куда сильнее, чем следовало бы.

И именно в этот миг из дома вышел Эдвард. Он остановился на верхней ступени. Свет из холла ложился на его плечи. Лицо в полумраке казалось неподвижным. Но неподвижность эта была опаснее всякой открытой ярости.

Мое полусонное сознание не сразу это поняло. Эдвард? Но почему он здесь? Он же уехал со всеми на пикник. Голова закружилась, и мистеру Джойсу пришлось крепче прижать меня к себя, чтобы я не упала.

Взгляд Эдварда сначала упал на меня. Потом на руку мистера Джойса под моим локтем. Потом снова на меня.

— Мисс Симоне, — холодно произнес он. — Полагаю, вы весьма приятно провели день.

— Здесь нет ничего предосудительного, уверяю вас, — спокойно ответил мистер Джойс. — Мисс Симоне просто немного дурно после одного стакана пунша. Она почти ничего не ела.

Эдвард перевёл взгляд на меня.

— Пунша?

— На благотворительном базаре у святой Анны, — пояснил мистер Джойс. — Я хотел лишь проводить её до комнаты, если вы позволите.

— В этом нет необходимости, — отрезал Эдвард.

Все это было сказано вежливо. Почти мягко. Но напряжение между ними стало таким густым, что я, даже в своей легкой, зыбкой полупьяности, почувствовала его всем телом.

Мистер Джойс чуть помедлил.

— Я уверяю вас, всё совершенно невинно.

— Я ни в чём вас не обвинял, — сказал Эдвард. — Доброй ночи, мистер Джойс.

Это было уже почти прямым приказом удалиться.

Я попыталась что-то сказать, но слова запутались у меня на языке. Чарльз взглянул на меня с беспокойством, потом слегка поклонился.

— Доброй ночи, мисс Симоне.

— Доброй ночи, — едва слышно ответила я.

Когда его шаги стихли, Эдвард подошёл ближе и, не спрашивая дозволения, взял меня под руки.

— Я сама дойду, — возразила я, пытаясь высвободиться.

— Не сомневаюсь, — сказал он. — Но с такими победоносными зигзагами вы рискуете снести по пути пару ваз и как минимум одного слугу.

— Вы ужасны.

— Да. И, как я уже понял, чрезвычайно вам противен, — заметил он с той сухой насмешкой, от которой у меня всегда сбивалось дыхание. — Но, к сожалению, я обязан исполнить долг джентльмена и проводить даму до её покоев.

Он притянул меня за талию к себе и, перекинув мою руку себе через шею, повел по коридорам дома к моей комнате. Сонное сознание выхватывало фрагменты: его лицо, его серые насмешливые глаза, аромат его кожи, и все так мучительно близко, что сводило колени.

— Почему вы вернулись? — шепчу.

— Мисс Дженкинс умудрилась растянуть лодыжку, слезая с лошади, — отвечал Эдвард, бережно обходя препятствия, — травма совсем легкая, но мисс Дженкинс подняла такой крик, что пришлось всем собираться и везти ее обратно.

Его голос доходил до меня обрывками.

— Эта мисс Дженкинс, — морщусь. — Бррр...

— Что такое? — Эдвард весело вскинул брови.

— Она такая неприятная, — язык мой совсем меня не слушался, — когда она проходит мимо, меня начинает тошнить от запаха ее духов.

— Меня, признаться тоже, — отвечает Эдвард, едва сдерживая смех.

Кое-как мы добрались до моей комнаты.

— Ну вот, мисс Симоне, мы и на месте, — улыбается Эдвард, помогая опуститься мне на кровать.

Голова кружится, лицо горит. Я прижимаюсь щекой к подушке и вижу, как Эдвард аккуратно кладет мой пиджак на стул возле кровати. Он все еще был в костюме для верховой езды. Его лицо в полумраке казалось усталым, но таким нестерпимо красивым, таким родным, что сердце сладко защемило от переполнявшей его муки.

— Не волнуйтесь, — шепчу я вдруг сама не зная что. — Я что-нибудь придумаю.

Он чуть склонился ко мне.

— О чём это вы?

— Я знаю... как вам дорог Рассел-холл, — пробормотала я. — И я что-нибудь придумаю, чтобы вернуть его вам...

Голос мой растаял. Я уже проваливалась в сон.

Сквозь эту сонную, тёплую тьму до меня долетел голос Эдварда:

— К моему несчастью, мисс Симоне, это совсем не Рассел-холл, что я так отчаянно желаю вернуть. Но как это возможно? Или я и в самом деле схожу с ума?

Я ощутила легкое прикосновение пальцев к моей щеке, к подбородку и линии губ.

Глава 18. Тени в саду

Утром я проснулась с редким, почти забытым чувством покоя. Сначала мне даже показалось, что в комнате слишком тихо. Не тревожно тихо, как бывает перед бедой, а мягко, по-домашнему. За шторой уже бледнел свет, где-то в доме негромко хлопнула дверь, и откуда-то снизу донёсся едва слышный звон посуды. Я лежала неподвижно, не желая сразу открывать глаза, и с удивлением поняла, что этой ночью мне впервые не снились кошмары. Тени прошлого, терзавшие меня, вдруг исчезли.Я медленно повернула голову к тумбочке и увидела свои очки, аккуратно положенные рядом с лампой. На столике стоял стакан воды, а одеяло было бережно подтянуто до самого плеча.Я нахмурилась.Я не помнила, как сняла очки. Не помнила, как легла.Последнее, что я ясно видела, был тусклый свет коридора, рука мистера Джойса на моём локте и его голос, говоривший, что мы уже приехали. Потом память распадалась на отдельные обрывки, слишком смутные, чтобы на них можно было опереться.Я поднялась с постели и подошла к окну. Июньское утро дышало свежестью, хотя день обещал быть теплым. Розы под окном уже распустились шире, и их запах поднимался вверх тонкой, мягкой волной. Дом еще не до конца проснулся. Где-то в глубине коридора хлопнула дверь. Внизу зазвенела посуда.Я прижала пальцы к вискам и прислушалась к себе.Голова была тяжёлой, но не больной. Скорее удивлённой. Как будто тело само не знало, как ему относиться к этой непривычной лёгкости.Приводя себя в порядок, я все пыталась вспомнить вчерашний вечер. Но память упрямо возвращала только отдельные фрагменты.Как я могла опьянеть от одного стакана пунша? Я ведь прежде пила вино. Не часто, но достаточно, чтобы знать свою меру.Я оделась медленно, выбрала глухое серое платье и гладко собрала волосы. Потом все же надела очки, так, будто возвращала на лицо привычную броню. Без них комната казалась слишком открытой, а я сама слишком настоящей.Когда я спустилась вниз, Кэти почти налетела на меня в нижней галерее.— Мисс Симоне! — воскликнула она с такой радостью, словно не видела меня целую вечность. — Вы наконец проснулись!Её щёки горели, волосы были чуть растрёпаны, а глаза светились тем самым чистым восторгом, который бывает только у ребёнка, готового немедленно рассказать обо всём мире разом. И я с удивлением поняла, что откуда-то знаю, что все вернулись с пикника, но кто мне об этом сказал, я никак не могла вспомнить.— Доброе утро, Кэти, — улыбнулась я, наклоняясь к девочке. — Ты, кажется, очень довольна жизнью.— Конечно! — серьёзно ответила она. — У нас вчера было ужасно весело. Дядя Эдвард учил меня ездить на пони. Принц такой умный, только упрямый. А мисс Дженкинс сказала, что тоже хочет поехать, но потом она упала с седла, и все должны были вернуться.— Она сильно ушиблась? — спросила я.— Совсем не сильно, — поспешно заверила Кэти. — Только растянула ногу, а подняла такой крик, будто ее ужалил дракон. Бабушка велела ей лежать в своей комнате, но она всё равно потом спустилась в гостиную и всё время охала.Память шевельнулась.Машина. Ступени. Голос Эдварда.Я остановилась.Что именно я ему сказала?Я сжала пальцы на перилах и попыталась вспомнить, но в голове всплывало только смазанное ощущение тепла, потом темноты и какой-то странной, щемящей сердце нежности.Я помнила, как пила пунш. Помнила, что почти ничего не ела. Помнила, как думала о Джии и Даниэле. Но всё остальное словно спряталось за тяжёлой дверью.— Мисс Симоне? — Кэти заглянула мне в лицо. — Вы побледнели.— Нет, милая, всё в порядке.Но в порядке я не была. Слишком уж ясно я чувствовала, что сказала вчера что-то лишнее.— Кэти, а где сейчас все? – спрашиваю.— Бабушка с миссис Уолтон. Мисс Дженкинс там же, — ответила она с прежней беззаботностью. — А дядя Эдвард уехал рано утром. Сказали, что он вернётся только завтра.Я подняла голову.— Только завтра?— Да. Он поехал по делам.Сердце у меня странно сжалось.Значит, сегодня я его не увижу. От этой мысли стало и легче, и обиднее одновременно.Кэти продолжала говорить: о Принце, о Блице, о том, как миссис Уолтон запрещает ей лазить на мокрый бортик у пруда, о том, что мисс Дженкинс уже с утра сидит внизу с несчастным лицом и требует лимонной воды.Я слушала вполуха. Хотелось все обдумать.Эми устроилась на диване у окна.На ней было легкое платье цвета палевого жасмина, подобранное так удачно, что даже раненая, обиженная и якобы измученная, она все равно выглядела как картинка из светского журнала. Нога ее покоилась на маленькой скамеечке, обложенная подушками.Рядом стояли графин с лимонной водой, чашка бульона и тарелка печенья, к которому она едва прикасалась с видом героини, пережившей войну.Когда я вошла, она тотчас подняла глаза к леди Ашборн и жалобно произнесла:— Я уверяю вас, мадам, это ужасно болит. Кажется, мне лучше вовсе не двигаться до конца недели.И затем продолжила:— Мистер Фейн был чрезвычайно добр. Я бы, право, не дошла без его помощи.Кэти закатила глаза так выразительно, что мне стоило большого труда не улыбнуться.Леди Ашборн, к счастью, была поглощена письмами и не стала развивать тему. Но Эми весь завтрак страдала напоказ, чуть морщилась, вздыхала, напоминала о скверной дороге в Дальние сады, о неудобстве седла, о том, как бедный мистер Фейн вынужден был прервать прогулку.Остаток дня прошел тихо.Я занималась с Кэти. Мы разбирали французский текст о лете и садах, читали вслух, потом рисовали стрекозу по ее памяти.К вечеру дом стал совсем тихим. Леди Ашборн ушла отдыхать. Кэти, утомившись, задремала с книгой у меня на коленях, а я долго сидела рядом с ней, не шевелясь, и думала о Даниэле, о Джии, о письме, которое уже должно быть было на пути в Америку.Возвращаясь к себе, я задумалась и решила перед сном побродить недолго по западному крылу.Сумерки уже сгустились. Летний вечер был густо-синий, теплый, неподвижный. В старом саду пахло сиренью и влажной травой. Луна еще не взошла, но небо уже светлело над верхушками деревьев бледной предлунной мглой.В коридоре западного крыла было темнее, чем в остальных частях дома. Тут всегда стоял особенный полумрак, будто старые стены помнили слишком многое и потому не любили света. Я шла медленно, почти не слыша собственных шагов, погружённая в мысли, и сама не заметила, как оказалась возле старой гостиной.Именно тогда я услышала шум.Сначала это был почти неслышный скрип, будто по гравию осторожно проехали колёса. Потом, немного погодя, низкий звук мотора.Я остановилась.У старого окна в дальнем конце коридора было темно, но не совсем. Сквозь стекло в саду я увидела движение: к чёрному входу западного крыла подъехала машина.Я прижалась к стеклу, не понимая, почему сердце вдруг так резко ударило в груди.Из машины вышли трое.Первого я узнала сразу.Даже в сумерках, даже издалека, даже прежде чем он повернул голову, я поняла, что это Эдвард. Он шёл быстро, уверенно, почти нетерпеливо, и жестом подозвал двоих мужчин, вышедших следом.Они были в тёмных пальто, в шляпах, лица их я различала плохо, но видела, что один был выше, а другой держался чуть позади, как человек, привыкший слушать, а не говорить.Эдвард провёл их к чёрному входу, открыл дверь, и все трое исчезли внутри.Я стояла, не двигаясь.Почему он вернулся сегодня?И если он приехал сейчас, то почему через западное крыло? Почему так тихо?Я медленно отступила от окна и уже хотела вернуться к себе, когда заметила в саду ещё одно движение.Две тёмные фигуры.Они шли не по дорожке, а вдоль стены, укрываясь в тени деревьев. Я прижалась к стеклу сильнее, пытаясь разглядеть их. Один из мужчин остановился под окнами, другой слегка обошёл его и наклонился к раме. Мне показалось, что он проверяет, не открывается ли окно.Сердце у меня ушло в пятки.Это были не случайные прохожие. Что-то здесь было не так.Я больше не думала. Резко развернувшись, я почти побежала обратно по коридору, к тому месту, где только что исчез Эдвард. Лишь бы успеть предупредить его. Лишь бы он знал.Но не успела я сделать и нескольких шагов, как из тени вдруг выросла фигура Эдварда.Так внезапно, что я едва не вскрикнула.Он схватил меня за плечо, второй рукой мгновенно зажал рот и прижал к стене.Его лицо было совсем близко. Глаза, темные, напряженные, впились в лицо.— Тише, — прошептал он. — Мисс Симоне, какого черта, вы здесь делаете, позвольте узнать?— Мистер… мистер Фейн, — прошептала я, едва он убрал ладонь с моего рта. — Я видела… В саду... двое мужчин. Они у окна. Они пытаются открыть его. Я хотела вас предупредить.Он не ответил сразу. Только на миг отвернул голову, и я увидела, как за его плечом из темноты выступили двое мужчин, которых он привёл с собой. Теперь они стояли рядом, и один из них, высокий и сухоплечий, уже смотрел в сад с мрачным, сосредоточенным выражением лица, другой ниже в очках выглядел растерянным.— Похоже, нас решили навестить, — тихо сказал Эдвард.— Что-то быстро, — мрачно заметил второй мужчина.— Значит их кто-то предупредил, — ответил Эдвард.Человек в очках сразу побледнел.— Нужно спрятать бумаги.— Да, — коротко ответил Эдвард. — Уильям, забирай документы. Марлоу, проверь задний сад.Оба двинулись мгновенно.Эдвард резко выпрямился и тут же вынул из внутреннего кармана револьвер.Металл тускло блеснул в лунном свете.У меня пересохло во рту. Боже, что тут происходит? Те люди и вправду так опасны?— Возвращайтесь в комнату, мисс Симоне, — бросил Эдвард, даже не поворачиваясь ко мне. — И не вздумайте шуметь.Ноги меня не слушались, я словно приросла к полу и во все глаза смотрела на него.Эдвард поднял голову, его губы дрогнули.— Если вы задержитесь здесь ещё на минуту, и бабушка узнает, что в западном крыле ночью бегают люди с револьверами, у нас всех будет не один приступ, а целый семейный совет на тему обмороков. А я, признаться, предпочёл бы сначала разобраться с гостями, прежде чем объяснять всё леди Ашборн.И тогда я повернулась и направилась прочь из западного крыла. Дом спал, было очень тихо.Я уже почти дошла до гостиной, когда мне почудилось, будто из-за камина кто-то шевельнулся.Я вздрогнула и остановилась.Сначала мне показалось, что это тень. Потом, что просто отблеск света. Но затем из темноты снова донёсся очень лёгкий шорох, не похожий ни на ветер, ни на скрип дерева.Я медленно повернулась к камину.Сердце стучало так сильно, что мне казалось, его слышно по всему коридору.В каминной нише, за тяжёлой резной заслонкой, едва различимо шевелилось что-то тёмное.Я не думала. Рука сама собой нашла тяжёлую каминную кочергу, и, сжав её так крепко, что побелели пальцы, я шагнула вперёд.Тень не двигалась.Ещё один шаг.Лунный свет, пробившийся сквозь высокое окно, вдруг лег на пол у камина, и в этом холодном серебре я увидела человеческую фигуру, съёжившуюся прямо на ковре.Мужчина.Он резко поднял голову, будто почуял опасность, и его взгляд, перепуганный до безумия, метнулся ко мне.Я застыла.Он тоже.А затем он вскрикнул так отчаянно, что мне на миг показалось, будто сама тьма в комнате содрогнулась.— Не надо! Ради Бога, не надо! Я ничего не сделаю! Я не хотел... я не хотел ничего плохого!И я уже знала его.Даже раньше, чем лунный свет полностью коснулся его лица.Даже раньше, чем увидела впалые щёки, щетину, заострившиеся черты и знакомую линию рта, зеленые глаза...— Даниэль... — выдохнула я.Кочерга с тихим звоном выскользнула из моих пальцев и ударилась о край камина.Мир вокруг меня словно остановился.