Возвращение Лотоса

Есть что-то особенно страшное в виде человека, который давно по-настоящему не ел.

— Не торопись, — сказала я наконец.

Я смотрела на него и чувствовала, как во мне медленно поднимается боль: старая, родная, острая. Передо мной сидел мой брат, и в нём уже почти ничего не осталось от того красивого, шумного, дерзкого мальчика, за которым я когда-то бегала по двору. Боже, что с нами сделала жизнь?

— Что с тобой случилось? — спросила я тихо. — Как ты оказался в Англии?

Он молчал ещё несколько секунд, потом провёл ладонью по лицу.

— Мне удалось бежать только потому, что почти вся охрана вымерла от холеры, — сказал он. — Начался такой ад, что уже никому не было дела до нескольких заключённых. Кто-то бежал в лес, кого-то пристрелили. Я просто сорвался и побежал, пока они ещё не поняли, кого потеряли.

Голос его звучал глухо, устало, будто он рассказывает не о себе, а о ком-то постороннем.

— Меня искали. Долго. Один раз почти поймали. Потом я прятался, где мог, добрался до побережья, залез в грузовой отсек на старом судне... дальше уже почти не помню. Несколько раз менял корабли.

— Ты был дома? — спросила я.

Он поднял глаза.

Что-то в его лице изменилось, и я уже прежде ответа поняла, что услышу.

— Был.

— И?..

Он долго смотрел на меня молча, словно раздумывая, говорить мне или нет.

— От дома остались только обугленные стены, Киара, — сказал он наконец. — Соседнюю деревню сожгли, там почти все вымерли от болезни. Видимо, огонь перекинулся сначала на лес, а потом дошёл и до нашего дома.

— Боже, нет… — закрываю руками лицо.

Передо мной вдруг встало всё сразу: белая стена у окна, лестница, запах сухой травы в жаркий день, голос матери, старая деревянная скамья у дверей, тень от мангового дерева, шум дождя по крыше, наши комнаты с Джи на втором этаже.

И ничего этого больше не было.

Совсем ничего.

Слёзы пришли так внезапно, что я не успела от них уклониться. Я отвернулась, прижала пальцы к губам и беспомощно покачала головой.

— Прости, — хрипло сказал Даниэль.

Когда я снова посмотрела на него, голос его тоже дрогнул.

— Я не хотел говорить так.

Я стиснула пальцы так, что ногти впились в ладонь.

— А потом? Что с тобой случилось потом?

Он горько усмехнулся.

— Потом я решил, что если уж меня не сожгли, не повесили и не утопили, то надо брать у жизни последнее. Добраться до Англии. Хотел найти Джона Картера.

Я смотрела на него внимательно.

— Зачем ты к нему пошёл?

Даниэль пожал плечами, рукой отрывая кусок хлеб и отправляя его себе в рот.

— А к кому мне было идти? Мне нужны были деньги. Я хотел выбраться как можно дальше. В Бразилию, например. Купить кофейную плантацию.

Я посмотрела на него.

Передо мной сидел голодный, измученный человек с пеплом Лаоса в глазах. И при этом все еще строил воздушные замки, как беззаботный мальчишка.

— Ты неисправим, — сказала я тихо.

Он пожал плечами, пережевывая хлеб.

— А что еще остается?

Я помолчала. Потом спросила:

— Что ты делал в доме Эдварда?

На этот раз он ответил не сразу.

— Картер сказал, что даст мне денег, только если я принесу ему кое-что, — произнёс он наконец. — Какие-то очень важные чертежи. Он не объяснил толком, что именно это такое. Сказал только, что они у Фейна и что ему они нужны любой ценой.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Ты знаешь, что это за чертежи? — спросила я, наклоняясь к нему.

— Нет. Но Джон... — Он помолчал, подбирая слово. — Он как будто обезумел. Ещё сильнее прежнего ненавидит Фейна. И ради этих чертежей он пойдёт на всё. Я так думаю, Киара, там завязаны серьезные деньги.

Я опустила руки на колени, чтобы он не видел, как дрожат пальцы.

— Киара, — сказал Даниэль вдруг, вглядываясь в меня. — Что ты вообще делаешь в доме Фейна в таком виде?

Я невольно коснулась шляпки, тяжелых очков на лице, потом воротника платья.

— Я там гувернантка, — ответила я. — Племянницы Эдварда. Я живу под чужим именем. Он не знает, что я – Киара Марэ.

Даниэль моргнул.

— Что?

— Для них я мисс Жослин Симоне. Воспитанница монастыря.

Несколько секунд он просто смотрел на меня, а потом откинулся на стул и громко расхохотался, напугав людей за соседним столом.

— Господи, какой же этот Фейн олух.

— Даниэль, — я нахмурилась.

— Нет, правда, — он покачал головой. — Фейн всегда казался мне человеком, который замечает всё. А тут — ты сидишь у него в доме, под самым его носом, а он не видит?

Мне стало горько. Я грустно вздохнула и оперлась подбородком о руку.

— Видимо, он забыл меня.

— Или он ослеп, — отрезал Даниэль. Потом прищурился. — Хотя это всё равно странно. В Лаосе по нему было видно, что он по тебе с ума сходит.

От этих слов я встрепенулась.

— Как ты это понял?

— Что?

— Что Эдвард сходил по мне с ума в Лаосе.

Даниэль усмехнулся и почесал щетинистую щеку.

— Ну такие вещи, сестренка, другие мужчины улавливают сразу. Куда бы ты не пошла, он смотрел на тебя и забывал дышать. А когда ты смеялась с каким-то французским юнцом, у него лицо было такое, будто он готов его утопить.

Сердце мое щемило от радости. Неужели это правда, и Эдвард был так в меня влюблен?

— Я тогда подумал: всё, пропал этот английский лорд. Совсем пропал. И если уж я это понял, то как ты могла не понять? – пожал плечами Даниэль.

Я опустила глаза.

— Видимо, теперь он обо мне больше не думает, — сказала я тихо. — Иначе узнал бы.

Даниэль нахмурился, но спорить не стал. Он слишком мало знал о том, что произошло после, и я не собиралась открывать ему больше, чем уже открыла.

Вместо этого я спросила:

— Расскажи мне о Гарри Фейне. И о Картере. О том времени, когда они были близки.

Брови Даниэля удивленно поползли вверх.

— Почему ты вдруг вспомнила об этом, Киара?

— Расскажи мне, Даниэль, — настаивала я. — Я должна знать, что тогда произошло. Особенно как получилось, что Рассел-холл, семейное поместье Фейнов, отошло к Картеру.

Даниэль задумался, пытаясь вспомнить что-то из далекого прошлого.

— Мы учились все вместе в Оксфорде, — наконец начал он. — Гарри на год младше. Он также, как и мы с Джоном, любил карты и выпивку, и все кичился своим аристократическим происхождением, а ты помнишь, Киара, что вся эта тема про голубую кровь как красная тряпка для быка для Джона. Ну и решил он этого Гарри разбить в покер. Подзуживал, тянул в игру, выставлял дураком при других. Гарри проигрывал всё больше, а Джон только подливал масла в огонь.

Я слушала, затаив дыхание.

— В какой-то момент Гарри проиграл почти всё своё наследство, — продолжал Даниэль. — А потом... потом застрелился. Насколько я знаю, после очередного проигрыша и очередного унижения. Картер любил добивать словом. Иногда это хуже пули.

Я зажмурилась на секунду. Боже, какой ужас. Я хорошо помнила Джона Картера, его способность залезать людям под кожу. По спине пробежал мороз.

— А его отец? — спросила я.

— Сэр Ричард Фейн? — Даниэль поморщился. — После смерти Гарри всё посыпалось ещё сильнее. Картер и его отец, мистер Саймон, провернули что-то с долгами, закладными, бумагами... я никогда не вникал в эти тонкости. Но в итоге старого лорда Фейна заставили продать Рассел-холл, чтобы расплатиться. Эдварда тогда, кажется, не было в Англии.

Я медленно выдохнула.

Перед глазами почему-то встала Кэти — её серьёзные глаза, растрёпанная голова по утрам, её доверчивый голос и звонкий смех.

— У Гарри осталась дочь, — медленно произнесла я.

Даниэль поднял на меня совершенно потрясённый взгляд.

— Дочь?

— Да. Кэти. Она живёт в доме. Племянница Эдварда.

Он долго молчал, смотря на пустую тарелку перед собой

— Я не знал, — произнёс он наконец, вздохнув. — Чёрт возьми, Киара, я не знал. Я, конечно, понимал, что Гарри играет отвратительно в покер, и что Джон доводит его до края, но... я не думал, что всё кончится вот так. Я не думал, что он может застрелиться…

Я посмотрела на него устало.

— В то время ты вообще мало о ком-либо думал, кроме себя, Даниэль.

Он скривился, как от удара, но спорить не стал.

Некоторое время мы сидели молча.

Потом я открыла сумочку, достала несколько купюр и положила их перед ним на стол.

Он сразу покачал головой.

— Нет.

— Возьми.

— Киара...

— Возьми, — повторила я твёрже. — И уезжай. Как можно скорее. Не возвращайся к Картеру.

Он посмотрел на деньги, потом на меня.

— Тебе лучше тоже не оставаться в том доме, Киара. С этим проектом завязаны огромные деньги и амбиции. Картер скорее сам себе горло перережет, чем уступит его Фейну.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается холод.

— Тогда тем более тебе нужно уехать.

Он накрыл деньги ладонью, но всё ещё не убирал их.

— Будь осторожна, — сказал он. — Особенно ты.

— Почему?

Он помедлил.

— Я был у Картера в доме. В Лондоне. У него в его комнате твой огромный портрет.

Я не сразу поняла смысл этих слов.

— Что?

— Большой портрет, — пояснил Даниэль. — Почти в полный рост. Мне еще в Лаосе это показалось подозрительным. Все бегал вокруг меня и расспрашивал, что ты любишь, да что тебе нравится. Джон давно одержим тобой и страшно скорбит, так как думает, что ты погибла от эпидемии холеры.

Я вцепилась пальцами в край стола.

— Ты не должен говорить ему, что я жива, — сказала я очень тихо. — Ни при каких обстоятельствах. Слышишь? Ни словом.

— Я понял.

— И уезжай. Сегодня же, если сможешь.

Он кивнул.

На этот раз деньги он всё-таки взял.

Мы вышли из чайной вместе. На улице уже совсем стемнело. Церковная ограда чернела на фоне побледневшего неба, и где-то вдалеке коротко ударил колокол.

У самой калитки Даниэль остановился.

— Ты правда останешься там? — спросил он ещё раз.

— Да, — ответила я. — Еще какое-то время останусь, а потом уеду в Америку.

Даниэль покачал головой, но больше ничего не сказал.

Через мгновение он уже исчез в темноте. Я смотрела ему в спину и думала о том, что он совсем не изменился. Все такой же эгоистичный повеса. И он даже не спросил меня о Джи, жива ли она, где сейчас.

Когда я вернулась в поместье, в доме уже почти все спали. Гости разъехались. Только на нижней галерее под темными портретами еще горела одна лампа, да где-то в дальнем крыле негромко хлопнула дверь.

Я шла медленно, почти не чувствуя ковра под ногами. После разговора с Даниэлем все внутри меня было словно туго стянуто невидимой нитью: наш сгоревший дом в Лаосе, судьба несчастного Гарри Фейна и сэра Ричарда Фейна, ненависть Джона Картера, и осунувшееся от голода и тревог лицо моего брата.

Я была так погружена в свои мысли, что вздрогнула, когда впереди из полумрака вдруг выступила фигура.

Эдвард.

Он стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, и, судя по выражению лица, ждал меня уже не первую минуту.

— Вот вы где, мисс Симоне, — произнёс он негромко. — А я уж начал опасаться, не похитил ли вас кто-нибудь снова.

Я остановилась.

— Простите?

— Вы исчезли весьма внезапно, — продолжал он с той лёгкой, насмешливой интонацией, за которой слишком часто скрывалось нечто совсем иное. — И теперь возвращаетесь в столь поздний час. Я, разумеется, не смею допрашивать вас... но надеюсь, вы, по крайней мере, не проводили вечер в обществе того скучного мистера Джойса?

Я почувствовала, как у меня внутри сразу всё напряглось.

— Это вас не касается, милорд, — ответила я холодно, вскидывая подбородок. — С кем я провожу своё время.

Он тихо усмехнулся.

— Что это? Госпожа аббатиса изволит дерзить?

— Если вам угодно так это называть, милорд.

— И снова это милорд, — заметил он, покачав головой. — Хотя я, кажется, уже дал понять, до какой степени это обращение действует мне на нервы.

Я сжала перчатки в пальцах.

— В таком случае, как же мне следует к вам обращаться?

Он внимательно посмотрел на меня, а затем ответил совершенно спокойно:

— Можете просто называть меня Эдвардом.

Я уставилась на него, решив, что ослышалась.

— Это неприемлемо.

— Отчего же?

— Потому что вы хозяин этого дома, а я гувернантка.

— Разумеется, — ответил он. — Ваши монастырские привычки этого не допустят.

Я вспыхнула.

— Если вы намерены смеяться надо мной…

— О, напротив, — улыбнулся он. — Совсем напротив. Я пытаюсь понять, где кончается ваша добродетель и начинается наказание для всех вокруг.

Я стиснула зубы и попыталась его обойти.

Но он чуть сдвинулся с места, не преграждая мне дороги открыто, однако ровно настолько, чтобы я почувствовала его близость.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказал он тише, отчего у меня подкосились ноги. — С кем вы были?

Я подняла на него глаза.

— А вы не имели права задавать подобный вопрос.

Несколько секунд он просто смотрел на меня. Серые глаза в полумраке казались почти тёмными.

Потом угол его рта едва заметно дрогнул.

— Вы невозможная женщина, мисс Симоне.

— А вы, милорд, слишком любопытны.

На этот раз он тихо рассмеялся.

— Вот опять.

— Спокойной ночи, — повторила я и, не дожидаясь ответа, прошла мимо.

Сделав несколько шагов, я вдруг увидела впереди Эми Дженкинс.

Она стояла у поворота коридора, наполовину в тени, и, очевидно, была свидетельницей нашего разговора. На ее губах застыла улыбка. Но глаза смотрели на меня с холодной пристальностью.

Глава 21. Признание у озера

После встречи с братом прошло три дня.

Ни один из них не принёс мне покоя. Вновь и вновь я вспоминала слова Даниэля о Джоне Картере, о том, как Даниэль советовал мне уехать отсюда, что Картер стал еще неистовее с тех пор, как я его помнила.

Но уехать сейчас я не могла, ведь мне до сих пор не пришел ответ от врача, принимавшего роды у Джи. Если она уехала из Бостона, то я должна была узнать куда. Денег на билет я накопила лишь в одну сторону.

И вдобавок… Прежде чем окончательно исчезнуть из жизни Эдварда мне хотелось хоть что-то ему вернуть. Как-то помочь, и, возможно, если это в моих силах, положить конец той смертельной вражде между ним и Картером.

Поднимаюсь и подхожу к зеркалу. Из отражения на меня смотрела строгая мисс Симоне. Волосок к волоску, тяжелые роговые очки скрывали яркий блеск зеленых глаз, а платье, темно-графитное, почти черное, было настолько закрытым и глухим, что ему могла позавидовать любая настоятельница монастыря.

На секунду закрываю и глаза и сразу слышу голос — тихий, насмешливый, почти ленивый:

Можете просто называть меня Эдвардом.

Вздрагиваю, усилием воли прогоняя наваждение. Нет. Больше я не хочу повторять прежней ошибки.

Поворачиваюсь и выхожу из комнаты.

Поместье леди Ашборн жило своей обычной, летней, благоустроенной жизнью. Но и в этой жизни постепенно, день за днём, начинало чувствоваться приближение чего-то особенного.

Сначала это было едва заметно.

За завтраком или к вечеру в гостиной мельком упоминали воду, ветер, погоду на выходные, каких-то соседей, которых ждут в субботу. Кэти то и дело заговаривала о лодках, о пледах, о том, можно ли будет сидеть у самого причала. Леди Ашборн хмурилась и отвечала, что после того случая, как Кэти чуть не утонула, она и близко не должна подходить к воде.

Слуги начали чаще появляться с тюками, чехлами, складными столиками, и по всему дому незаметно распространилось предвкушение небольшого летнего праздника.

Эдвард уезжал еще до рассвета и возвращался очень поздно. Его не было видно за столом ни разу все эти три дня. И леди Ашборн сетовала, что молодые люди нынче совсем не уважают распорядок дня.

И уже потом стало известно, что планируется устроить гонку на моторных лодках на озере у поместья.

— Это ежегодная гонка моторных лодок, она устраивалась еще при покойном сэре Альберте Ашборне, — поясняла миссис Грей, когда слуги собрались на кухне.

Когда она еще говорила, мимо окна прошел Эдвард в сопровождении другого мужчины. Прямой, суховатый, в тёмном летнем костюме, он двигался коротко и точно, как человек, привыкший беречь силы и слова. Его лицо было обветренным, с резкой складкой у рта.

Я узнала его сразу, это был капитан Генри Марлоу, который был с Эдвардом в ту ночь, когда Картер подослал людей, выкрасть таинственные чертежи.

Теперь они стояли на лужайке в саду и о чем-то тихо разговаривали. Было заметно, что между ними существует особое мужское взаимопонимание — сухое, точное, почти лишённое слов.

Утро самого дня выдалось ясным, тёплым, чуть ветреным. Свет стоял в окнах такой чистый и ровный, будто мир за ночь был заново вымыт и отполирован.

Весь дом был взбудоражен приготовлениями к мероприятию.

Кэти, разумеется, встретила это утро в состоянии едва сдерживаемого восторга.

Она ворвалась ко мне ещё до завтрака, уже в шляпке, с лентами, развевающимися от каждого движения.

— Вы не представляете, как там красиво! — объявила она, не дожидаясь приглашения. — У причала уже всё готово, и бабушка велела нести вниз корзины, а мисс Дженкинс спорила с горничной из-за перчаток, и дядя Эдвард с самого утра у воды. Он и капитан Марлоу будут управлять лодками! Они все делают вид, будто это пустяк, но это вовсе не пустяк.

— Кто они? — спросила я, застёгивая перчатку.

— Все мужчины, когда хотят показаться благоразумными, — ответила Кэти с важностью, явно позаимствованной у взрослых. — Но дядя Эдвард всегда рискует чуть больше, чем следует. И от этого всё интереснее.

— Кэти.

— Я знаю, — вздохнула она. — Это не следует говорить вслух.

За завтраком было оживлённее обычного. Но в этом оживлении уже чувствовалась собранность перед событием, которое всем хотелось представить лёгким развлечением и которое всё же требовало хлопот. Леди Ашборн отдавала распоряжения ровным голосом. Миссис Грей отчитывала слуг.

А Эми Дженкинс вдруг стала необычайно мила со мной.

— Как вам спалось, мисс Симоне? — спросила она со сладенькой улыбкой, подвигая ко мне чашку. — Столько шума, столько хлопот. Я, признаться, сама не могла сомкнуть глаз до утра.

Тон её был безупречно вежлив. И потому я сразу насторожилась. Я хорошо помнила ее ледяной взгляд, каким она смотрела на меня и на Эдварда в коридоре.

— Благодарю вас, хорошо, — ответила я сухо.

— Какое счастье. У вас очень крепкие нервы, мисс Симоне.

Я коротко склонила голову и занялась чаем. Ее мягкость и вежливый тон не могли меня обмануть. Мне стоило быть начеку.

К полудню берег преобразился.

На траве, под белыми зонтами, были расставлены кресла и лёгкие столики; у самой воды уже виднелись корзины с провизией, сложенные пледы и серебряные кувшины для лимонада. Гости подъезжали один за другим, привозя с собой смех, разговоры, шорох шёлка, сухой стук тростей, блеск летних шляп и всю ту приятную пестроту большого домашнего дня, который ещё не стал утомительным и потому кажется почти безмятежным.

Озеро сверкало в солнце так ярко, словно было выковано из жидкого серебра и синевы. Лёгкий ветер срывал с воды короткие искры. От лодочного сарая доносились голоса мужчин, и за этим общим оживлением стояла та особая напряжённость, которую создаёт присутствие риска, пусть даже прикрытого светской игрой.

И на всём этом фоне Эдвард был главным.

Я увидела его у причала и невольно остановилась.

Он стоял чуть в стороне от гостей, рядом с капитаном Марлоу и ещё двумя мужчинами. Солнце ложилось на его волосы, вспыхивало на виске, скользило по линии плеч.

Он был уже не в обычной одежде, а в том светлом костюме, который предназначался для воды и скорости.

Куртка выгодно подчёркивала ширину его плеч и свободную точность движений; высокий ворот оттенял линию шеи, а сапоги и перчатки сообщали всему облику особенную строгость, от которой его красота казалась ещё опаснее.

Люди тянулись к нему так естественно, словно он был не просто хозяином этого дня, а его смыслом: мужчины говорили с ним свободнее, оживлённее; женщины улыбались ему иначе, чем прочим; Кэти следила за каждым его движением с детским восторгом; леди Ашборн, сидя под зонтом, смотрела на него тем сдержанным, почти суровым взглядом, в котором у неё всегда скрывалась гордость.

Его любили здесь.

И именно это зрелище почему-то отозвалось во мне больнее всего.

Я любила его так, как, наверное, уже нельзя было любить. Но всякий раз, видя его здесь, среди своих, я ещё отчётливее понимала, что сама принадлежу совсем другому пространству: случайному, тёмному, шаткому.

Дом Эдварда был здесь.

А мой? Где был мой дом?

Я задумчиво смотрела на спокойные воды озера и мечтала о том, чтобы когда-нибудь тоже обрести тихое пристанище. А пока я была подобна белым облакам, гонимым ветром над зелеными холмами.

— Мисс Симоне.

Я обернулась.

— Мистер Джойс! — обрадовалась я, едва завидев его светлое лицо с застывшей тихой улыбкой. — Я так рада видеть вас.

— Надеюсь, это правда, — ответил он, чуть покраснев.

Он смотрел на меня всё так же внимательно и тепло с живым участием. Мне хотелось ему так много рассказать. О том, что я видела брата, о том, что он мне рассказал. Но вокруг было так много народа и суеты, я боялась, что кто-нибудь мог нас услышать.

— Как вы? — спросил он, вглядываясь в мое лицо. — Вы выглядите утомлённой.

— Сегодня просто очень яркий день, - говорю, улыбаясь и щурясь от яркого солнца.

— А как ваша ученица? — и он поискал глазами Кэти, которая бегала по лужайке рядом с леди Ашборн и миссис Уолтон.

— Делает значительные успехи.

— Это радует, — улыбнулся мистер Джойс, — хочу отметить, как за этот месяц мисс Кэти преобразилась. Когда я уезжал от нее зимой, она была замкнутым, закрытым ребенком, говорившем о вещах, которых не понимала. Но посмотрите на нее сейчас. Это же живая, счастливая девочка. Мне кажется, это ваша заслуга, мисс Симоне, что юная мисс так похорошела.

Я смотрела на резвящуюся Кэти, и мое сердце больно щемило.

— Не думаю, что тут заслуга моего влияния, мистер Джойс, — пожимаю плечами, — просто Кэти всегда мечтала о семье, и приезд мистера Фейна подарил ей именно то, что она хотела. Характер леди Ашборн смягчился, дом наполнился шумом и жизнью, именно этого так и не доставало ребенку.

Я говорила это, смотря в сторону озера, туда, где Эдвард стоял в кругу мужчин.

— Да, теперь я вижу, насколько возвращение лорда Фейна преобразило всех вокруг, — медленно произнес мистер Джойс, пристально смотря на меня.

Я попыталась улыбнуться. Он смущенно кашлянул в кулак.

— Из Америки по-прежнему нет ответа. Но я всё ещё жду. Если что-то придёт, я дам вам знать немедленно.

При слове Америка сердце моё болезненно сжалось.

— Благодарю вас.

— Знаете, а ведь многие ваши ученицы вспоминают вас с большим теплом.

— Серьезно? — я оживилась. — Кто же?

— Мэри Элдридж прежде всего, — отвечал мистер Джойс, — она каждый раз просит меня передавать мисс Симоне самые теплые приветы.

Я улыбнулась. Перед глазами предстало серьезное личико Мэри, ее длинные косички. Милая девочка, которой мне однажды удалось помочь.

— Мистер Джойс, какая поистине приятная неожиданность, — раздался вдруг за спиной насмешливый голос Эдварда.

Я вздрогнула и обернулась.

Он подошёл так бесшумно, что я не заметила его приближения, увлеченная разговором с мистером Джойсом.

— Мистер Фейн, милорд, — приветствовал его спокойным поклоном мистер Джойс.

— Не знал, что дела Святой Агнессы допускают столь приятные отлучки, — сказал он.

Слова были вежливыми. Но тон чуть более ровным, чем следовало бы, а взгляд слишком внимательным для простой любезности.

Я почувствовала, как сердце у меня сбилось с ритма.

— Школа, к счастью, ещё не отменила редкие человеческие удовольствия, — ответил мистер Джойс с достоинством, мужественно выдерживая тяжелый взгляд Эдварда.

На миг мне показалось, что во взгляде Эдварда мелькнуло что-то мрачное.

— Какое поистине замечательное место службы, — сухо процедил он.

Мистер Джойс слегка отступил.

— Не стану более удерживать вас, мисс Симоне, — сказал он. — Быть может, позже нам удастся закончить разговор.

— Увидимся, мистер Джойс, — тепло улыбнулась я ему.

И лишь краем глаза заметила, как при моих словах дернулись губы Эдварда.

Мистер Джойс ушел. А я, страшась остаться с Эдвардом наедине, с поклоном быстро проговорила:

— Простите меня, милорд, меня ждет Кэти.

И не дав ему ответить, быстро пошла в сторону столика под деревом.

В эту самую минуту за стол с леди Ашборн и миссис Уолтон усаживался незнакомый мужчина. Он был приятной наружности без резкости в лице.