Возвращение Лотоса

— Леди Ашборн, — сказал он, склоняясь к жилистой руке хозяйки поместья, — вы заставляете меня всякий раз сожалеть, что я не состою с вами в родстве.

— Это спасло вашу репутацию, мистер Мортон, — сухо ответила она, но глаза её при этом явно смягчились.

— Моей репутации уже ничто не повредит, — серьёзно сказал он. — А вот ваш чай — единственная причина, по которой я ещё не уехал из Англии.

Кэти расхохоталась так громко, что даже леди Ашборн позволила себе тень улыбки.

Он перевел взгляд внимательных глаз на меня.

— Позвольте представиться, Джулиан Мортон, — произнес он с легким поклоном, — старый, так сказать, друг всего этого семейства.

— Жослин Симоне, гувернантка мисс Кэти, — отвечаю с улыбкой.

Это был приятный в общении человек. Он не был навязчив; не пытался блеснуть; не задавал вопросов, на которые человеку пришлось бы отвечать осторожно. С леди Ашборн он был иронично почтителен, с Кэти прост и шутлив, что раскрывало его, как человека, действительно давно вхожего в семью.

В какой-то момент леди Ашборн ушла с миссис Уолтон и Кэти ближе к лодкам, и мы остались с мистером Мортоном одни за столом. Но я не чувствовала неловкости. Разговор с ним шел легко и естественно, словно дыхание ветра.

Сначала он говорил о дне у воды, о соседях, о неизбежной английской привычке превращать даже безобидное развлечение в дело чести. Потом — о доме, о том, как редки теперь места, где семья ещё умеет собираться не из обязанности, а по привычке сердца.

И постепенно, почти незаметно, речь зашла об Эдварде.

— Вы давно знаете мистера Фейна? — спросила я, стараясь, чтобы вопрос прозвучал равнодушно.

— С детства, — ответил мистер Мортон. — Достаточно давно, чтобы помнить его невозможным мальчишкой и слишком серьёзным юношей.

— Мне трудно представить мистера Фейна мальчишкой.

— Это потому, что он уже много лет никому не позволяет помнить себя таким.

Он облокотился на спинку кресла и на секунду посмотрел в сторону озера, где среди толпы виднелись Эдвард и Марлоу.

— Когда-то он смеялся чаще, — сказал Джулиан уже тише. — И был не так безнадёжно разумен.

Я почувствовала, как сердце болезненно сжалось.

— Вы говорите так, будто давно потеряли прежнего друга.

— Возможно, отчасти так и есть.

Он повернулся ко мне.

— Простите. Я, вероятно, злоупотребляю вашим терпением. Просто старые друзья имеют дурную привычку считать, что их воспоминания интересны всем вокруг.

— Нет, — слишком быстро ответила я. — То есть... мне действительно интересно.

Мистер Мортон тепло улыбнулся и продолжил.

Он заговорил о Гарри. О сэре Ричарде. О том, как много в доме рухнуло после этих потерь, хотя внешне стены остались прежними.

— Другой на месте Эдварда, пожалуй, имел бы право ожесточиться, — сказал Мортон, глядя куда-то поверх воды. — Или надломиться. Эдвард не сделал ни того ни другого. Он просто взвалил на себя всё, что было возможно, и с тех пор живёт так, будто долг — это единственное, что ещё имеет значение.

Я молчала.

То, что он говорил, поражало меня не потому, что я не знала о силе Эдварда. О ней я знала слишком хорошо. Меня поражало другое: как много всего произошло в его жизни без меня. Как много боли, долга, труда, бессонных лет. Как много всего носил он в себе ещё до того, как оказался в Лаосе и до того, как встретил меня.

Мне вдруг стало стыдно за то, что я так долго думала о его жизни только через призму нашей любви.

— А потом он уехал, — сказал мистер Мортон. — И вернулся совсем другим. Не знаю, что именно осталось у него там. Он никогда не говорил. Но все мы это заметили. После той поездки он стал мрачным и закрытым. И что самое невероятное, он разорвал помолвку с Бланш.

При упоминании этого имени я похолодела.

— Вы имеете в виду леди Бланш Кингли?

Мистер Мортон кивнул и продолжил.

— Для Бланш это стало настоящим ударом. И, пожалуй, для всей семьи тоже. Она все хотела поговорить с ним, хотя я ее и отговаривал. Ведь после Лаоса Эдвард почти перестал видеться с людьми. Ходил мрачный, как человек, которому больше нечего ждать от жизни. Начал много пить. Подолгу запирался в кабинете и сидел там один у огня. Мы сильно тогда за него переживали. Боялись, когда бы он не закончил, как Гарри — с пулей в висок.

Я не шевельнулась.

— А теперь, — сказал Джулиан, и в голосе его впервые прозвучало настоящее удивление, — я приезжаю сюда, к леди Ашборн, ожидая снова увидеть того же мрачного затворника, а нахожу почти прежнего Эдварда. Он снова выходит к людям. Смеётся. Играет с Кэти. Терпит мои глупости. Даже Марлоу, кажется, уже не действует ему на нервы.

Я невольно посмотрела в сторону озера.

Эдвард стоял вполоборота, и солнце золотило его висок.

— Честно говоря, — добавил Джулиан, — я сам не понимаю, что вернуло его к жизни. Но что-то здесь явно произошло. Раньше Эдвард гостил у бабушки дня три, не больше. Потом опять уезжал в Лондон. А теперь живёт здесь которую неделю.

Я заставила себя ответить спокойно:

— Вероятно, у него есть причины.

— О, безусловно, — отозвался мистер Мортон. — У Эдварда всегда есть причины. Но не всегда он считает нужным делиться ими с ближними.

Он улыбнулся той лёгкой, почти беспечной улыбкой человека, который не подозревает, какую рану только что открыл в чужом сердце. Потом его отвлекла Кэти, вернувшаяся с альбомом под мышкой и с Блицем на руках, и разговор распался сам собой.

Я поднялась из-за стола и, сославшись на какой-то пустяк, отошла.

Всё вокруг было прежним.

Толпа народа, веселый смех и оживление. Шум заводящихся лодок у озера.

Солнце лежало на изумрудной траве горячими золотыми пятнами. И эта мучительная красота летнего дня вдруг показалась мне невыносимой.

Сердце болезненно сжалось.

Боже…

Так, значит, Эдвард тоже страдал.

Страдал так сильно.

А я не знала. Ничего не знала.

Что-то внутри меня дрогнуло и словно разом подалось вперёд, к нему, как тянется к свету слишком долго сдерживаемое пламя.

Я подняла глаза и увидела его у воды.

Он стоял чуть отвернувшись к Марлоу, слушая его с тем выражением внимания, которое всегда делало лицо Эдварда особенно замкнутым и твёрдым.

Я не заметила, как двинулась к нему.

Сначала медленно, почти бессознательно, словно меня влекла не воля, а какая-то сила, которой я уже не могла сопротивляться.

Я смотрела на него и чувствовала, как всё то, что я так долго в себе душила, поднимается с новой силой. Любовь, горячая, страстная, сжигала страх и все преграды внутри.

Я не могла отвести глаз. От его лица, от его серых глаз.

Должно быть Эдвард почувствовал мой пристальный взгляд, так как он вдруг прервал разговор с капитаном Марлоу и повернул голову.

Наши глаза встретились. И мое дыхание сбилось.

Я увидела, как на его лице сначала мелькнуло лёгкое удивление, потом настороженность. Он что-то коротко сказал Марлоу. Тот обернулся, посмотрел в мою сторону, едва заметно кивнул и отошёл, оставляя нас одних.

Эдвард направился ко мне.

Каждый его шаг отдавался во мне ударом сердца.

— Мисс Симоне, — сказал он негромко.

Я молчала.

Он смотрел на меня внимательно, уже совсем без насмешки.

— Вы хотите что-то сказать мне?

Боже, да. Я так много хочу тебе сказать, Эдвард. Я – Киара Марэ. Твоя жена, мать твоего не родившегося ребенка. И я люблю тебя, люблю еще сильнее, чем прежде, так сильно, что это почти невозможно вынести.

Слова уже были во мне — живые, горячие, готовые сорваться.

Эдвард не сводил с меня глаз. В его лице всё ещё оставалось удивление, но теперь к нему примешивалось беспокойство: тихое, внимательное, почти нежное.

— Я… — разжимаю наконец дрожащие губы.

Всё моё прошлое, вся любовь, весь страх уже стояли у самых губ.

Глава 22. Лодочный домик

— Я… — разжимаю наконец дрожащие губы.

Но в следующую секунду за спиной послышался звонкий голос Кэти:

— Дядя Эдвард! Мистер Мортон говорит, что я нарисовала лошадь как кабачок!

Он повернул голову к девочке и улыбнулся. Пошутил. Со стороны столика под деревом донесся вопрос леди Ашборн. Эдвард ей ответил. Его лицо было светло. Он был счастлив.

И в этот момент я вздрогнула так, будто меня разбудили.

Мир мгновенно вернулся на место. Я попятилась.

Нет.

Нельзя этого делать… Нельзя…

Перед глазами промелькнули те страшные дни, когда Эдвард, узнав о смерти деда, не решался на отъезд. Как он разрывался между мной и своей семьей в Англии.

Нет, я больше не хочу проходить через это, и я больше не хочу, чтобы через тот же кошмар проходил и он.

Киара Марэ когда-то жила и любила, страдала и умерла.

Эдвард уже снова перевел взгляд на меня.

Но я уже смотрела на свои судорожно сцепленные пальцы.

— Мисс Симоне? — Эдвард был явно озадачен моим поведением. — Так что вы хотели сказать?

— Нет, — тихо сказала я. — Ничего... ничего важного, мистер Фейн.

Щеки горели, в висках стучало.

Я чувствовала на себе его взгляд.

— Вы уверены? — спросил он наконец.

Я заставила себя поднять глаза и даже слабо улыбнуться.

— Да. Простите. Должно быть, я просто немного устала от жары. Мне нужно отдохнуть.

Я повернулась и пошла прочь.

Я шла быстро, почти не видя дороги, боясь лишь одного: чтобы никто не успел окликнуть меня прежде, чем я сумею овладеть лицом. Сердце билось так тяжело, что мне казалось: ещё немного, и этот стук услышат все вокруг.

Позади по-прежнему смеялись, переговаривались, звали друг друга. Летний день сиял всё той же безмятежной красотой, будто мир не заметил, как близко я только что подошла к краю.

На лужайке белели зонты. Между ними двигались светлые платья. Солнце лежало на траве широкими горячими пятнами, а от озера тянуло влажной прохладой.

Мне нужно было уйти хоть на минуту. Спрятаться от людей, от света, от самой себя.

Я уже свернула с главной аллеи к дорожке, ведущей ближе к причалу, когда увидела впереди движение, заставившее меня невольно замедлить шаг.

У моторной лодки Эдварда кто-то стоял, низко нагнувшись над открытым кожухом. Мужчина был ко мне спиной; широкополая шляпа затеняла его лицо, и сначала я не придала этому значения. Но в следующую секунду он выпрямился слишком резко, как выпрямляется человек, застигнутый за делом, которого не должен был делать. Металлическая крышка с сухим щелчком захлопнулась. Мужчина быстро оглянулся через плечо и тотчас отошёл в сторону, почти смешавшись с двумя слугами, тащившими ящик со льдом.

Я остановилась.

Всё длилось не дольше секунды.

И всё же что-то в этом движении — поспешность, скрытность, неловкая резкость — мгновенно отозвалось во мне тревогой.

Я ещё раз посмотрела на лодку.

Теперь возле неё уже никого не было. Солнце блестело на лакированных бортах; вода у свай вспыхивала голубыми искрами; вся сцена казалась такой обыкновенной, что мне на миг стало стыдно собственной подозрительности.

И всё же сердце моё сжалось.

Надо было предупредить Эдварда.

Я обернулась, ища его глазами в толпе, но в этот миг рядом раздался мягкий, чуть запыхавшийся голос:

— Мисс Симоне.

Это была Эми.

Она подошла ко мне с безупречно любезным выражением лица. На её губах играла почти дружелюбная улыбка, именно такая, которая с некоторых пор начала пугать меня сильнее всякой откровенной неприязни.

— Простите, что задерживаю вас, — сказала она. — Я только что встретила мистера Джойса. Он просил, если я увижу вас, передать, что ему необходимо поговорить с вами немедленно. Кажется, он ждёт вас в лодочном домике.

— В лодочном домике? — удивилась я.

— Да. Он выглядел весьма встревоженным.

Что это может быть? Неужели он получил срочные вести насчет Джи?

Я почувствовала, как тревога во мне раздваивается.

— Поторопитесь, мисс Симоне, — покачала головой Эми, — мистер Джойс выглядел весьма встревоженным.

— Вы уверены? — спросила я.

— Совершенно, — ответила Эми. — Он говорил так настойчиво, что я не рискнула бы забыть его просьбу.

Я колебалась. Но времени до старта еще оставалось достаточно, я успею вернуться к Эдварду и сказать ему о человеке возле его лодки.

Я ещё раз взглянула в сторону причала. Лодка стояла на месте, ровная, блестящая, безмолвная. Ничто в её виде не подтверждало моей тревоги. Мне вдруг показалось, что я действительно просто устала и готова видеть опасность там, где её нет.

Разговор с мистером Джойсом займёт минуту, сказала я себе. Одну только минуту. После этого я сразу вернусь и найду Эдварда.

— Благодарю вас, — сказала я Эми.

— Не стоит благодарностей, — улыбнулась она.

Я быстро пошла к лодочному домику.

Он стоял немного в стороне, под старыми ивами, и по мере того, как я уходила от шумной лужайки, голоса гостей становились глуше, будто отделялись от меня незримой преградой. У самой воды воздух был прохладнее. Доски узкого настила чуть скрипели под ногами. С ветвей ив падали дрожащие тени.

Я поднялась на крыльцо и толкнула дверь.

Внутри было сумрачно и прохладно. Пахло старым деревом, канатами, влажной водой и чем-то смолистым, знакомым. Узкие полосы света пробивались сквозь щели в стенах и ложились на пол золотистыми линиями.

— Мистер Джойс? — позвала я.

Ответа не последовало.

Я шагнула глубже в полумрак.

— Мистер Джойс?

Тишина.

Только где-то у воды тихо плеснуло, и скрипнула цепь.

Мне стало не по себе.

Я обернулась к двери, и именно тогда почувствовала в воздухе что-то ещё, не сразу уловимое, но очень знакомое.

Сладковатый запах.

Тяжёлый, вязкий, почти приторный.

Я замерла.

Память сразу откликнулась неясным, животным страхом.

Опиум. Его курили Даниэль с Джоном Картером в Лаосе. Я быстро подошла к двери и взялась за ручку.

Дверь не поддалась.

Я рванула сильнее. Заперто.

Кровь отхлынула у меня от лица.

Но ноги уже были тяжелыми. Слишком тяжелыми.

Я успела только дойти до перевернутой лодки и опереться на ее край обеими руками. В глазах поплыло. В горле пересохло. Мир стал густым, почти медовым. Звуки извне то приближались, то уходили, как волна.

Сладкий запах становился гуще, плотнее. Он забирался в лёгкие, обволакивал мысли, делал руки непослушными. Стало душно, я расстегнула ворот платья и бросила на пол запотевшие очки.

Меня заманили сюда.

Эта мысль пришла с холодной, страшной ясностью.

И следом за нею вспыхнула другая.

Лодка.

Эдвард.

Резкий запах топлива.

Я зажала рот рукой, пытаясь сделать вдох как можно мельче. Господи, неужели всё это было связано? Неужели меня убрали с дороги затем, чтобы я не успела его предупредить?

Я ударила в дверь.

— Помогите! — крикнула я. — Кто-нибудь!

Голос сорвался. Горло обожгло. Пол под ногами качнулся, словно вода под тонкой доской.

Нет. Только не сейчас. Только не так.

Я зажмурилась, пытаясь удержать ускользающее сознание. Перед глазами всё поплыло: золотые полосы света, тёмные силуэты лодок, неровная древесная тень. Сердце колотилось часто и глухо, как в ловушке.

И тут дверь распахнулась. Я резко подняла голову, ожидая увидеть мистера Джойса.

В проёме стоял человек, и в первую секунду я решила, что это просто очередной обман воспалённого сознания.

Потом он шагнул ко мне — живой, быстрый, настоящий.

Эдвард.

— Боже мой, — резко сказал он.

Он оказался рядом прежде, чем я успела что-либо ответить. Его руки легли мне на плечи — крепко, властно, спасительно. Я почувствовала, что ещё немного и ноги бы мне изменили.

— Мисс Симоне, что здесь произошло?

Я попыталась ответить, но язык едва слушался.

— Я… не знаю… дверь… была заперта…

Он резко втянул воздух, и лицо его переменилось почти мгновенно. Тревога уступила место такой холодной, страшной собранности, что даже сквозь дурман я поняла: он уловил запах и всё понял.

И именно в этот миг снаружи послышались шаги.

Женские голоса.

Эдвард вскинул голову, потом резко посмотрел на меня и, не говоря ни слова, повёл вглубь домика. Там, за перевёрнутой лодкой и старым стеллажом с вёслами, оставался узкий тёмный угол, скрытый от прямого взгляда из дверей. Он почти втолкнул меня туда и сам встал следом так близко, что я оказалась зажатой между деревянной стеной и его телом.

— Тихо, — прошептал он мне на ухо.

От его голоса по мне пробежала дрожь.

Снаружи коротко скрипнули ступени.

— Я уверена, что она здесь, — прозвучал голос Эми. — Я видела, как она направлялась сюда, и мистер Джойс следом за ней.

Ей ответила миссис Уолтон, спокойно, с лёгким беспокойством:

— Быть может, ты ошиблась, дорогая. Здесь, кажется, никого нет.

Дверь снова открылась.

— Мисс Симоне? — позвала миссис Уолтон. — Вы здесь?

Эми молчала.

Потом шагнула ещё дальше в домик.

— Странно, — протянула она, явно сбитая с толку.

Она не понимала, что произошло.

Эдвард рядом со мной застыл.

Потом едва заметно склонил голову, прислушиваясь, и почти беззвучно, сквозь зубы, прошептал:

— Какого дьявола эта мисс Дженкинс тут забыла?

Женщины еще стояли растерянно посередине комнаты, но потом миссис Уолтон произнесла:

— Как здесь ужасно пахнет, уйдем отсюда, Эми.

— Но я не понимаю, — голос Эми прозвучал расстроено.

— Пойдем отсюда скорее, — настаивала миссис Уолтон, тяжело кашлянув, — иначе мне станет дурно.

Дверь тихонько скрипнула, и они вышли.

— Наконец-то ушли, — выдохнул Эдвард, чуть улыбнувшись, в его серых глазах искрился смех.

Как всегда, в минуты опасности он смеялся, даже тогда в Лаосе, когда мне было так страшно, Эдвард Фейн смеялся.

Голова кружилась от дурмана, от запаха его кожи. От него пахло воздухом, солнцем, водой и чем-то неуловимо родным. В тесноте нашего укрытия не оставалось ни дюйма безопасного пространства, и оттого я ощущала его с мучительной, почти болезненной ясностью: тепло его груди, тяжесть дыхания, шероховатость ткани у моей щеки, такое все до боли родное и близкое.

Я вдруг вспомнила слова Даниэля: «Этот английский лорд по тебе с ума сходил.»

Потом слова Джулиана Мортона: Он вернулся из Лаоса совсем другим. Мы боялись, что он кончит, как Гарри.

Вспомнила, как он смотрел на меня в Лаосе: жадно, безумно. Как страстно и жарко целовал.

Я подняла глаза.

Совсем близко, в узкой полосе света, я увидела его висок — твёрдую линию профиля и серебро у виска, которое всякий раз причиняло мне боль.

Мир качнулся.

Не думая, я приподнялась к нему, словно во сне.

Я хотела коснуться губами этого серебра, этой немой метки прожитой боли, но в тесноте промахнулась, и мои губы коснулись его щеки.

Эдвард резко вздрогнул.

Пальцы его на моём локте сжались.

Глаза его потемнели.

— Мисс Симоне…— выдохнул он едва слышно.

Я смотрела на него и почти не узнавала себя. Перед глазами плыло, кожа горела.

Медленно я подняла руки и обвила ими шею Эдварда, чуть притягивая к себе.

Он замер.

Даже в полумраке я увидела, как изменилось его лицо: неуловимо, страшно. Словно все силы, с помощью которых он ещё владел собой, на одно мгновение дрогнули.

Он закрыл глаза на мгновение и резко втянул воздух.

— Не надо, - прошептал он хрипло.

Я чувствовала, как быстро бьётся его сердце — почти рядом с моим. Чувствовала, как он борется с собой, с каждым мгновением всё мучительнее. Его пальцы сжимали мою руку, словно удерживая себя самого от шага, за которым не будет возврата. Жаркий темный взгляд соскользнул с моих глаз на губы.

— Вы не понимаете, что делаете.

Это был его голос, голос моего мужа, это было его горячее дыхание, так близко от моих полураскрытых губ. Эдвард коснулся рукой моего лица и медленно стер с губ остатки коричневой помады.

— Вы искусно скрываете свое сияние, — прошептал он, жадно смотря на них.

Его рука скользнула мне на плечо, на шею, легла на затылок.

— Боже, — выдохнул он уже мне в губы. — Как же ты искушаешь меня…

У меня задрожали ресницы.

Я вдруг почувствовала себя так, будто вновь очутилась в том недавнем сне, где всё было одновременно и явью, и наваждением: его близость, его жар, его дыхание, дрожь собственного сердца, отзывавшаяся во всём теле томительной, сладкой болью. Мир вокруг словно утратил очертания. Остались только эти полутёмные стены, узкая полоска света, его руки, и нестерпимая близость его губ.

Я ощущала их так остро, словно они уже касались моих.

Тёплое дыхание Эдварда скользило по моему лицу, задерживалось на губах, и от этого едва уловимого, мучительного прикосновения всё внутри у меня слабело. Мне казалось, ещё одно мгновение — и я перестану различать, где кончается сон и начинается реальность. Каждая клеточка моего тела помнила его, помнила слишком хорошо, слишком верно. И теперь эта память ожила разом, горячая, живая, беспощадная.

Я не могла отвести глаз, пожирая его взглядом.

Он тоже смотрел на меня неотрывно, так, словно перед ним стояла не женщина, а его собственная погибель, к которой он всё равно шёл, уже не в силах остановиться.

Рука его на моём затылке дрогнула, пальцы чуть сильнее зарылись в волосы. Он медленно склонился ниже. Его лоб почти коснулся моего виска. Потом — едва заметно — он провёл носом по моей щеке и судорожно вдохнул аромат моей кожи.

Я тихо вдохнула.

Эдвард уже касался губами моих губ.

Ещё миг — и между нами не осталось бы ничего, кроме этого последнего шага.

И тогда раздался взрыв.

Доски содрогнулись под нами. Где-то звякнуло стекло. Снаружи разом вскрикнули несколько голосов.

Эдвард резко поднял голову.

Вся томительная мгла в его глазах исчезла в одно мгновение, уступив место другой: холодной, мгновенной, страшной ясности. Он обернулся к окну, прислушиваясь, и я услышала, как с берега, сквозь гул и крики, прорезался чей-то сорвавшийся голос:

— Лодка мистера Фейна! Господи… лодка мистера Фейна взорвалась!

Я хотела понять, хотела сказать что-то, удержать его, предупредить, но силы уже оставляли меня.

Дурман всё глубже растекался по телу мягкой, вязкой слабостью. Шум снаружи как будто отдалился, поплыл. Мир снова начал меркнуть по краям. Я только почувствовала, как Эдвард крепче прижал меня к себе, инстинктивно, почти не думая, защищая прежде, чем успел броситься к двери.

И в этой последней, ускользающей ясности не было уже ни страха, ни боли.

Только его грудь под моей щекой.

Только мерный, сильный стук его сердца.

Только родное тепло, в котором мне вдруг стало так спокойно, словно я и впрямь вернулась домой после бесконечно долгих лет.

Я уже засыпала, прижавшись щекой к его груди, когда сквозь нарастающий шум услышала, как он коротко и глухо выругался.

А потом всё поглотила темнота.

Глава 23. После взрыва

Я пришла в себя от запаха нашатыря и чьих-то торопливых шагов за дверью.

Голова казалась набитой ватой. В висках глухо стучало, горло саднило, как после дыма. Я лежала на узкой кровати в своей комнате, поверх покрывала, не раздетая, только туфли с меня кто-то снял. Окно было распахнуто настежь, занавеска вздрагивала от ветра, и сквозь её колебания в комнату проникал шум встревоженного дома: быстрые голоса, хлопанье дверей, чьи-то поспешные шаги по коридору.

Я резко поднялась на локтях.

— Мистер Фейн?..

Слова сорвались у меня прежде, чем я успела что-либо вспомнить.

Надо мной склонилась миссис Уолтон. Её круглое, обычно невозмутимое лицо было необыкновенно бледным.

— Жив, мисс, жив, — поспешно сказала она. — Лежите, ради Бога. Вам нельзя вставать.

Только тогда память вернулась вся разом — тяжёлая, как удар.

Лодочный домик. Сладкий, вязкий запах. Запертая дверь. Эдвард. Его руки на моих плечах. Тесный тёмный угол за старой лодкой. Его дыхание у моего лица. Взрыв.

Я закрыла глаза.

— Он не ранен? — спросила я тише.

— Нет, с ним всё в порядке. Он был у причала не в самой лодке, слава Богу. Все думали… — миссис Уолтон осеклась и прижала ладонь к груди. — Простите. Дом весь на ногах. Леди Ашборн до сих пор не может успокоиться.

Я медленно села. Мир чуть качнулся, но уже не так страшно. Во рту стоял горький вкус, кожа на лице была липкой, и волосы, должно быть, растрепались совершенно безобразно. Я провела пальцами по вискам и вдруг вспомнила ещё кое-что — голос Эми за дверью. Она явно ожидала найти меня в домике с мистером Джойсом.

Стискиваю покрывало. Это она все подстроила. Она. Хотела выставить меня распутной перед всеми.

И если бы не появился Эдвард…

Перед глазами встало все разом:

Лодка.

Резкий запах топлива.