Возвращение Лотоса

Меня будто обожгло изнутри новой холодной волной.

— Который час? — спросила я.

— Уже почти семь. Вы были без чувств недолго, но вам нужен покой.

— А… праздник?

Миссис Уолтон печально покачала головой.

— Какой уж тут праздник.

Она подала мне стакан воды. Рука у неё слегка дрожала. Я выпила жадно, и только теперь заметила, что на ковре у двери стоит мой саквояж, словно кто-то в спешке искал пузырёк с нюхательной солью или лекарства.

— Кто… принёс меня сюда? — спросила я.

Миссис Уолтон посмотрела на меня с тем осторожным выражением, с каким взрослые говорят с человеком после испуга.

— Мистер Фейн.

Я опустила взгляд на свои руки.

Снаружи в коридоре быстро пробежали чьи-то ноги. Где-то на нижнем этаже расплакался ребёнок, и я вздрогнула, узнав голос Кэти.

— Она очень напугана? — спросила я.

— Бедная малышка сама не своя. Увидела дым у воды, решила, что дядя погиб. Еле успокоили. Леди Ашборн тоже в ужасе. Они сейчас в утренней комнате.

Я отбросила одеяло.

— Мисс Симоне! — почти вскрикнула миссис Уолтон. — Вам нельзя.

— Можно, — сказала я, сама удивившись тому, как ровно прозвучал мой голос. — Мне нужно знать, что происходит.

Она ещё пыталась меня удержать, но я уже стояла на ногах. Колени подкашивались, однако не так сильно, чтобы я не могла идти. Я подошла к умывальнику, плеснула в лицо холодной водой, пригладила волосы, но нигде не смогла найти свои очки, не желая терять на поиски время, я вышла без них.

Дом показался мне чужим. Ещё днём он был полон летнего шума, детского смеха, шагов гостей, музыки с террасы; теперь же всё в нём было нарушено и сдвинуто. Двери стояли распахнутыми, в холле оставались забытые шляпы, на столике у лестницы лежали неубранные программы лодочной гонки, а откуда-то снаружи доносило горьковатым дымом.

Внизу, в утренней комнате, я услышала голос леди Ашборн — непривычно высокий, почти резкий:

— Нет, Эдвард, я не желаю больше слышать ни про моторные лодки, ни про эти ваши проклятые двигатели! Сначала Гарри, теперь ты! Господь свидетель, я этого не вынесу. А что случилось бы с Шарлоттой, если бы ты сегодня… Боже, мой, а твоя сестра, малышка Изабелла? Она ведь так любит тебя, Эдвард!

Я замерла на пороге.

Леди Ашборн стояла у камина, бледная, с обеими руками, прижатыми к груди. На диване, съёжившись и прижав к себе куклу, сидела Кэти. Глаза у неё были красные от слёз. У окна, чуть в стороне, стоял капитан Марлоу, всё такой же прямой, сухой, с обветренным лицом, и что-то негромко объяснял мистеру Мортону. Сам Эдвард стоял у письменного стола, одной рукой упираясь в край столешницы. При моём появлении он резко поднял голову.

И этот взгляд…

В нём было сразу всё: облегчение, что я на ногах; вспышка гнева — вероятно, оттого что я встала слишком рано; и что-то ещё, чему я не могла и не смела дать имени.

— Мисс Симоне, — сказал он слишком спокойно. — Вам следовало остаться в постели.

— Простите, — ответила я, опуская глаза. — Я хотела узнать…

Кэти сорвалась с дивана и подбежала ко мне.

— Вы живы! — вскрикнула она, обхватив меня за талию. — Я думала, и вас тоже… Я думала, лодка…

Я опустилась перед ней на колени и прижала девочку к груди.

— Всё хорошо, дорогая. Я здесь, — шепчу, едва сдерживая слезы.

— Лодка хотела убить дядю? — шёпотом спросила она, огромными испуганными глазами глядя мне в лицо.

У меня сжалось сердце.

— Нет, милая, — быстро сказала леди Ашборн. — Не говори глупостей.

Но капитан Марлоу, нахмурившись, смотрел не на ребёнка, а на Эдварда.

— При всём уважении, миледи, — произнёс он, — я бы не назвал это глупостью. Двигатель не мог взорваться сам по себе. Во всяком случае, не так.

Леди Ашборн повернулась к нему так резко, будто её ударили.

— Что вы хотите сказать, капитан?

— Кто-то трогал машину, — отрывисто сказал капитан Марлоу. — Я не берусь пока сказать как именно. Но это не обычная поломка.

Я крепче сжала руку Кэти.

— Перед тем как мисс Дженкинс подошла ко мне, — сказала я, чувствуя, что в комнате все сразу посмотрели на меня, — я видела у лодки мистера Фейна какого-то человека.

Эдвард резко повернул голову.

— Какого человека?

— Мужчину, — ответила я. — Он стоял ко мне спиной и был в шляпе. Кожух лодки был открыт, и он что-то делал внутри. Когда заметил меня, сразу захлопнул крышку и отошёл, смешавшись с людьми у причала.

Марлоу коротко выругался себе под нос.

— Вот, значит, как, — сказал он мрачно. — Я так и думал. Машину открывали перед стартом.

— Вы уверены, что речь шла именно о лодке мистера Фейна? — мягко спросил мистер Мортон.

Я повернулась к нему.

— Совершенно уверена.

Он чуть склонил голову, как человек, принимающий важное замечание всерьёз.— И вы не успели разглядеть лица?

— Нет. Он был ко мне спиной, а потом слишком быстро исчез.— Всё же это чрезвычайно важно, — сказал он задумчиво. — Значит, капитан прав, и случайностью тут не пахнет. Кто-то мог подойти к пристани со стороны воды. В такой суматохе это не так уж трудно.

Капитан Марлоу перевел на Эдварда тяжелый взгляд.

— Боюсь, Эдвард, это было покушение, — медленно произнес он.

Леди Ашборн судорожно втянула воздух. Кэти тотчас бросилась к ней и, в своей детской растерянности, стала гладить её по волосам. Миссис Уолтон уже торопливо капала успокоительные капли в чашку.

У меня же внутри всё похолодело.

Покушение. Кто-то в самом деле пытался убить Эдварда? Неужели того человека послал Джон Картер?

Эдвард шагнул вперёд и легко, почти небрежно взял чашку из рук миссис Уолтон.

— Если капитан Марлоу намерен и дальше рассуждать так бодро, — сказал он сухо, но с той ленивой насмешкой, которая всегда появлялась у него в самые неподходящие минуты, — то, боюсь, миледи и Кэти решат, будто я уже лежу в гостиной, накрытый простынёй.

Кэти всхлипнула и тут же подняла на него глаза.

— Не говори так!

— Хорошо, не буду, — ответил он, и голос его мгновенно потеплел. Он подошёл к девочке, коснулся её подбородка и заставил посмотреть на себя. — Послушай меня, Кэти. Со мной всё в порядке. Видишь? Я цел, на месте и, к несчастью для всех, по-прежнему обречён выслушивать бабушкины речи о том, что моторные лодки — изобретение дьявола.

Несмотря на слёзы, Кэти слабо улыбнулась.

Леди Ашборн покачала головой, прижав платок к губам.

— Не шути, Эдвард. Прошу тебя, не шути.

Он наклонился к ней и мягко коснулся её плеча.

— Простите, бабушка. Но вам незачем бояться раньше времени. Мы ещё ничего не знаем наверняка.

Потом он обернулся ко мне, и выражение его лица снова изменилось, стало тише, серьёзнее.

— И мисс Симоне тоже незачем стоять здесь после всего, что она перенесла, — сказал он. — Вам всем сейчас лучше сесть ужинать и прийти в себя. А мы с Марлоу и Мортоном продолжим разговор в кабинете.

Я проводила их глазами. Тревога сдавила мне грудь. Я понимала, что такому мерзавцу, каким был Джон Картер, ничего не стоило подослать людей, чтобы выкрасть важные бумаги, но покушение… Это было что-то за гранью моего понимания.

Через четверть часа мы уже сидели за ужином.

Тяжёлая, неловкая тишина висела над столом, как остаточный дым после пожара. Серебро поблёскивало тускло.

Кэти ковыряла ложкой рагу, не поднимая глаз. Леди Ашборн почти ничего не ела. Миссис Уолтон, напротив, с подчеркнутой деловитостью разливала чай, как будто одним этим могла вернуть дому прежний порядок.

Когда дверь отворилась и вошла Эми, я почувствовала, как всё во мне напряглось.

На ней было светло-голубое платье, очень свежее, очень уместное для тихого ужина, и именно потому особенно отвратительное в эту минуту. Лицо её было бледным, глаза расширены, а в голосе, когда она поздоровалась, звучало почти образцовое испуганное смирение.

— Какой ужасный вечер, — тихо сказала она, подходя к столу. — Я до сих пор не могу опомниться.

Леди Ашборн устало кивнула. Миссис Уолтон пододвинула ей чашку. Кэти даже не посмотрела в её сторону.

Я опустила глаза к тарелке, боясь, что иначе выдам слишком многое.

Я взяла чашку, но рука у меня едва заметно дрожала.

— Мисс Симоне, — раздался рядом мягкий голос Эми.

Я подняла глаза.

Она сидела напротив, положив пальцы на край блюдца, и смотрела на меня с тем выражением участия, которое теперь казалось мне почти более страшным, чем открытая ненависть.

— Вам уже лучше? — спросила она. — Вы так внезапно исчезли. Я потом всё думала… удалось ли вам встретиться с мистером Джойсом?

Я едва сдержалась, чтобы не вылить содержимое своей чашки прямо в это наглое лицо. Как она смела спрашивать меня о таком? После того, как своими же руками подстроила для меня ловушку.

Я поставила чашку на блюдце так спокойно, как только могла.

— Я пришла в лодочный домик и не нашла там мистера Джойса, — сказала я. — Потом ушла.

Эми замерла почти неуловимо. Только ресницы её дрогнули.

— Вот как, — сказала она после короткой паузы. — Как странно. Должно быть, я что-то перепутала.

— Должно быть, — ответила я.

Мы смотрели друг на друга через стол, и мне казалось, что воздух между нами натянулся до звона.

Эми первой отвела глаза и взялась за кофейник.

— Какое счастье, что все закончилось благополучно и никто не пострадал, — произнесла она, улыбнувшись.

Ночью я спала плохо. Вернее, не спала почти совсем. Как, наверное, почти все обитатели поместья. Стоило закрыть глаза, как снова поднимался дым над водой, снова я слышала сорвавшийся голос: «Лодка мистера Фейна!». Дрожь пробирала меня до костей. Если бы Эдвард не оказался со мной в том домике, если бы он сел в ту лодку… Он бы погиб. Эдвард был бы сейчас мертв.

Спазм сдавил горло. Сажусь в кровати и долго смотрю в темное окно. Обнимаю себя за плечи, чтобы унять дрожь.

Закрываю глаза и тут же ощущаю его горячее дыхание на своих губах, его руки в моих волосах, вижу его потемневшие от страсти глаза.

Боже, мы так близко подошли к той черте, за которую уже однажды заходили…

Стискиваю голову, которая, казалось, вот-вот разорвется. Нет, я должна помнить, зачем я здесь. Я должна сделать что-то, чтобы остановить Картера.

К утру слабость почти прошла, уступив место тревожной, холодной ясности.

Эми.

Сначала я хотела разобраться с ней.

Около девяти часов мне доложили, что меня хочет видеть мистер Джойс.

Он вошёл быстро, с той особой сдержанностью, за которой обычно скрывается сильное волнение. Лицо его было усталым, осунувшимся; казалось, за ночь он постарел на несколько лет.

— Мисс Симоне, — сказал он, останавливаясь у двери. — Надеюсь, вы простите мне этот ранний визит. Я… должен был прийти. Я страшно беспокоился о вас. Этот жуткий взрыв.

— Прошу вас, — ответила я, тепло улыбнувшись. — Садитесь, мистер Джойс.

Но он не сел.

— Мне передали вчера, что вы меня искали, — начал он. — Сказала мисс Дженкинс. Она уверяла, что это срочно и вы ждёте меня в лодочном домике.

Я молчала. Всё внутри у меня напряглось.

— Я направился туда сразу, — продолжал он, — но у террасы меня окликнул старый капеллан нашего прихода, с которым мы не виделись много лет. Он тоже был на гонках. Я задержался… на несколько минут, не больше. Когда же пошёл к домику, уже прогремел взрыв.

Он провёл ладонью по лицу и отвёл взгляд.

— Боже, это было ужасно. Все решили, что мистер Фейн погиб.

— Мистер Джойс, вы никого не видели подозрительного среди гостей или быть может среди прислуги? — спросила я, когда он немного успокоился.

Мистер Джойс остановил на мне недоуменный взгляд.

— Нет, не припомню. Все выглядело довольно мирно и достойно. Я слышал, что двигатель, который был установлен на лодку мистера Фейна был новым, тестируемым образцом. Он еще не прошел испытания, и то, что мистер Фейн поставил его сразу на лодку, не дождавшись результатов тестов, было большим риском.

Я вздрогнула и подалась вперед.

— Откуда вы все это узнали, мистер Джойс? – спрашиваю удивленно.

Мистер Джойс пожал плечами.

— Давно ходили слухи, что мистер Фейн увлекся новыми скоростными двигателями. Вчерашняя гонка должна была стать в том числе демонстрацией нового типа таких двигателей.

Я нахмурилась. Так вот значит, как обстоит все. Вчерашний взрыв должен был выглядеть как несчастный случай.

Я подняла глаза на мистера Джойса.

— Спасибо, что рассказали мне.

— Так что вы хотели сказать мне тогда? — спросил он. — Зачем позвали в лодочный домик.

При его словах внутри меня вскипела ярость. Что я могла ответить ему?

Эми солгала ему.

Эми заманила меня туда.

Она хотела с помощью горящего опиума одурманить меня и мистера Джойса, а потом… Потом опозорить нас в глазах и леди Ашборн и Эдварда.

Какой изворотливый, дьявольский план. Какое бесстыдство и чувство безнаказанности.

— Простите, мистер Джойс, у меня есть срочное дело, — говорю ему.

Когда он ушёл, я не стала больше колебаться.

Я надела тёмно-синее дневное платье, самое простое из тех, что у меня были, заколола волосы и вышла в коридор.

Ноги ещё слегка дрожали, но это была уже не слабость тела, а внутреннее напряжение.

Комната Эми находилась на другом конце второго этажа.

Подойдя к её двери, я постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Эми стояла у туалетного столика и пудрила нос. Она обернулась и, увидев меня, побледнела.

— Мисс Симоне? — проговорила она. — Что вы здесь делаете?

— Я пришла поговорить с вами начистоту, мисс Дженкинс, — говорю, медленно приближаясь к ней.

Мой открытый взгляд и тихий ровный голос подействовал на Эми гипнотически. Она замерла, уронив пуховку на столик. В ее светлых глазах дрожал испуг.

— Простите, я не понимаю…

Мои губы дрогнули, я приблизилась к ней вплотную.

— Напротив, вы все прекрасно понимаете, мисс Дженкинс. Это вы сказали мистеру Джойсу, что я его ищу. Это вы заранее разожгли опиум, чтобы человек, попав туда, почти сразу оказался под действием дурмана. Вы хотели, чтобы меня нашли в лодочном домике с мистером Джойсом. Вы хотели меня опозорить.

На последних словах её лицо дёрнулось.

— Это нелепо.

— Но вы ошиблись, если думали, что я стану вас бояться, — произнесла я ледяным тоном. — Вы просчитались, мисс Дженкинс. Ваш план не сработал.

Она вскинула голову. В её глазах уже не было прежней растерянности. Испуг исчезал у меня на глазах, уступая место чему-то иному — жёсткому, злому, почти безобразно откровенному.

— Да что вы можете знать? — выговорила она сквозь зубы.

Щёки её вспыхнули. Губы искривились в усмешке.

— Вы явились сюда из ниоткуда, — сказала она. — Какая-то гувернантка, без имени, без положения. И вдруг всё должно принадлежать вам? Всё, что я столько времени ждала? Всё, к чему готовилась?

Она взяла со столика прозрачный флакон духов, открыла его и поднесла к носу.

— Ещё до приезда сюда я знала о слухах, которые ходили вокруг Эдварда. Что он сошёл с ума. Что его околдовала какая-то цветная из Лаоса. Я купила эти духи только потому, что где-то прочла: женщины в тех странах носят на коже жасминовое масло. Я подумала — значит, и та женщина, ради которой он отказался от помолвки, пахла именно так.

Она замолчала и взглянула на меня.

Это был холодный, ледяной взгляд, полный такой ненависти, что меня пробрало до костей. Она уже не собиралась играть со мной. Маски были сброшены.

— Вы даже представить себе не можете, мисс Симоне, сколько времени я потратила на то, чтобы изучить его привычки, — сказала она с коротким сухим смешком и вновь взялась за пуховку, неторопливо проводя ею по носу и подбородку, словно самый этот разговор доставлял ей теперь болезненное удовольствие. — Я знала, какие книги он любит, какую музыку предпочитает, какие цветы ставят в его комнате. Я знала, когда лучше молчать, а когда нужно слушать. Я готовилась к этой встрече так, как другие готовятся к экзамену, от которого зависит вся жизнь.

Она бросила пуховку обратно на столик и резко повернулась ко мне всем телом.

— И вот я приезжаю сюда — и что же? Он едва смотрит на меня. Почти не замечает. Зато вас… — Голос её дрогнул от яда. — Вас, мисс Симоне, он заметил сразу. На вас он стал смотреть так, как я столько времени мечтала заставить его смотреть на меня. На вас — не на меня. На гувернантку собственной племянницы.

Я молчала.

— Вы думаете, я могла отдать его вам? — почти прошипела она. — Думаете, я стала бы спокойно смотреть, как какая-то чужачка получает всё только потому, что ей вздумалось явиться в этот дом с трагическими глазами и удобным прошлым?

Дверь за моей спиной открылась.

Я обернулась.

На пороге стоял Эдвард.

Лицо его было спокойно, почти холодно. Лишь в глазах застыла та опасная неподвижность, которая всегда появлялась в нём в минуты, когда он уже всё решил.

— Я хотел поговорить с вами наедине, мисс Дженкинс, — сказал он. — Но поскольку мисс Симоне тоже здесь, это, пожалуй, даже лучше.

Эми вздрогнула и выпрямилась.

— Мистер Фейн, я не понимаю…

Он вошёл в комнату и затворил за собой дверь.

— Сегодня утром я заехал к аптекарю в городе и спросил, кто в последние дни покупал у него опиум. Аптекарь оказался человеком осторожным, но память у него, к счастью, лучше, чем осторожность. Он прекрасно вас помнит.

Эми побледнела так сильно, что на щеках проступили неровные пятна.

Эдвард достал из внутреннего кармана сложенный лист бумаги.

— Несколько дней назад вы приобрели у него состав, который обычно отпускают лишь в особо безнадёжных случаях и в крайне малых дозах. Вы уверили его, что средство нужно вашей больной тётушке. Он выписал это для вас.

Он слегка приподнял лист. Эми онемела от шока.

— Я уже договорился о новом месте для вас, — продолжал Эдвард холодно. — Сегодня после полудня машина отвезёт вас на станцию. Оттуда вы отправитесь туда, где ваши таланты будут причинять меньше вреда окружающим.

Эми смотрела на него так, словно ещё надеялась, что всё это шутка, недоразумение, что стоит ей только правильно улыбнуться, и мир вернётся к прежнему порядку. Но лицо Эдварда было непроницаемо.

— Вы не можете так со мной поступить, — выговорила она наконец.

Она судорожно перевела взгляд на меня, потом снова на него. И тут вся её тщательно выстроенная любезность рухнула окончательно.

— Так вот в чём дело? — произнесла она срывающимся голосом. — Из-за неё?

Эдвард ничего не сказал.

И это молчание оказалось для неё страшнее любого ответа.

— Боже мой, — засмеялась она коротко и зло. — Как вы могли очароваться такой, как мисс Симоне? Такой… — она осеклась, но лишь на секунду. — И неужели вы всерьёз думаете, что всё это куда-то приведёт? Не воображайте, будто сможете когда-нибудь на ней жениться.

Я почувствовала, как у меня холодеют руки.

Эми шагнула вперёд и встала напротив Эдварда. Лицо её было теперь некрасиво искажено злостью.

— Этого не вынесет ни ваша бабушка, леди Ашборн, ни тем более ваша мать. Ваша бедная больная мать, о которой вы, кажется, забыли. Думаете, она переживёт такой удар? Думаете, после всего, что и без того с ней стало, вы имеете право добить её окончательно?

На последних словах в комнате повисла такая тишина, что я услышала, как где-то в саду крикнула птица.

Я взглянула на Эдварда. Его лицо оставалось неподвижным, лишь глаза опасно потемнели.

— Мисс Дженкинс, — произнес он таким тоном, от которого у меня все похолодело внутри, — извольте держать себя в руках.

Эми вздрогнула, пораженная.

— Вы уедете сегодня, мисс Дженкинс, — отрезал Эдвард, складывая руки за спиной. — Это не подлежит обсуждению.

Эми смотрела на него с ненавистью, уже не пытаясь скрывать её.

Потом резко отвернулась, схватила с кровати сумочку и направилась к двери.

У самого порога она остановилась, не глядя ни на меня, ни на него.

— Вы оба ещё пожалеете, — сказала она тихо.

И вышла.

Дверь за ней захлопнулась.

А потом она уехала. Я смотрела на удаляющийся автомобиль из окна гостиной, и сердце мое сдавила тревога. Это было предчувствие скорой катастрофы.

Глава 24. Прикосновение к сердцу

Прошло четыре дня после взрыва.

Первые сутки дом жил так, будто по нему прокатилась буря и ещё не успела стихнуть в дальних комнатах: шаги звучали торопливо, двери хлопали чаще обычного, слуги шептались на лестницах, а в утренней комнате всё ещё пахло нашатырём и крепкими успокоительными каплями. Но мало-помалу жизнь начала возвращаться в свои русла. Не совсем прежние — нет; слишком многое изменилось за один вечер, и всё же дом снова дышал, ел, просыпался, звенел посудой, открывал окна навстречу солнцу.

О мисс Дженкинс уже почти не вспоминали.

Кэти первые два дня боялась подходить к воде и всякий раз, заслышав снаружи резкий звук, вздрагивала и бежала ко мне. Я отложила наши обычные занятия. Ни французские глаголы, ни арифметика не казались мне сейчас ни разумными, ни нужными. Вместо этого мы играли, рисовали и подолгу гуляли по саду. Иногда она приносила карандаши и просила меня нарисовать лодку, но всякий раз, едва я начинала очерчивать узкий корпус, сама же сердито качала головой и говорила:

— Нет. Лучше розы.

И я рисовала розы.

Чаще всего мы уходили к сторожке у дальних ворот, где жили мистер и миссис Эммет. Это был маленький, тёплый домик, весь утопавший в мальвах, душистом горошке и разросшейся жимолости. У порога стояли глиняные горшки с мятой и тимьяном, в окне кухоньки белели занавески, а за домом раскидывался огород, такой аккуратный, будто каждая грядка была начерчена по линейке.

Миссис Эммет, кругленькая, румяная и неизменно приветливая, взяла нас под своё покровительство с той решительностью, с какой добрые женщины берутся лечить чужую душу тестом, маслом и горячей печью.

— Ребёнку нужно дело для рук, — заявила она в первый же день. — И вам тоже, мисс. А лучше пирога ничего не успокаивает. Разве что два пирога.

Кэти эта мысль привела в восторг.

В то утро мы как раз учились печь маленькие английские пирожки с яблоками. На столе лежала белая горка муки, масляное тесто прохладно блестело на доске, а сама Кэти, с засученными до локтей рукавами и пятном муки на носу, старательно раскатывала кружок, который упрямо выходил то слишком толстым, то кривым.

— Он опять не круглый, — с отчаянием сказала она, поднимая на меня глаза.

— Ничего, — ответила я, смеясь. — Пусть будет храбрый пирожок. Ему не обязательно быть круглым.

— Но у вас красивые, — возразила она.

— Потому что я старше и чаще ошибалась.

Миссис Эммет фыркнула, вынимая из печи форму.

— И потому что мисс Симоне умеет не сердиться на тесто, — сказала она. — А тесто, мисс Кэти, ужасно не любит, когда на него сердятся.

Кэти нахмурилась, точно обдумывая, может ли тесто обладать характером, и затем чрезвычайно серьёзно погладила свой кривоватый кружок ладонью.

— Простите, сэр, — шепнула она ему.

Я не выдержала и рассмеялась. Она тоже, и через минуту мы уже обе были в муке.

За открытым окном шумело лето. Над огородом гудели пчёлы. Вдали на лужайках белели розы, кусты шиповника уже начинали осыпаться, а тёплый ветер шевелил верхушки лип. Небо стояло высокое, ясное, такое прозрачное, что трудно было поверить: под этим же небом всего несколько дней назад над водой взметнулся чёрный дым.

Иногда мне казалось, будто сам дом изо всех сил старается забыть. Распахнутые окна, запах свежескошенной травы, подносы с лимонадом, возвращающиеся голоса в коридорах — всё это словно убеждало: жизнь продолжается. Но в самой сердцевине поместья по-прежнему тлела тревога.

Правда, теперь дом напоминал мне не столько поместье, сколько штаб.

В холле чаще обычного стояли чужие автомобили. Слуги беспрестанно носили в кабинет Эдварда кофе, сэндвичи, папки, телеграммы и газеты. Мужские голоса звучали на лестницах, в библиотеке, в курительной, в малой гостиной. Кто-то приезжал утром и уезжал к вечеру, кто-то задерживался до ночи. Разговоры при моём появлении нередко обрывались или понижались до той почтительной деловитой глухоты, за которой особенно ясно слышно: говорят о вещах серьёзных и неприятных.

Эдвард в эти дни почти не появлялся за общим столом. Если и приходил, то ненадолго, усталый, сосредоточенный, с газетой в руке или с карандашом за ухом, как человек, у которого голова занята сразу десятью делами и ни одно нельзя отложить. Иногда я видела его из окна школьной комнаты: он быстрым шагом пересекал двор вместе с капитаном Марлоу или мистером Мортоном, неся под мышкой чертёжную папку. Однажды рядом с ним шёл ещё один человек — высокий, худой, немного сутулый, в круглых очках, с непокорной тёмной шевелюрой. Увидев его, я вздрогнула.