Возвращение Лотоса

Лишь бросил короткий взгляд внутрь комнаты, тот взгляд, в котором было всё то же ледяное самообладание, и, заметив меня, снова чуть склонил голову.

Я ответила тем же.

Дверь осталась открытой всего на несколько секунд, но этого хватило, чтобы вся кровь у меня отхлынула от лица.

Так, должно быть, кланяются людям, с которыми больше не хотят иметь ничего, кроме необходимой вежливости.

Когда Кэти ушла обедать, я осталась в школьной комнате одна и несколько минут сидела неподвижно, сжав руки на коленях.

Вот что сделала моя ложь.

Вот что я сделала с ним.

И с собой.

Раньше я думала, что страшнее всего: его страсть, его близость, его настойчивость. Теперь оказалось, что страшнее его холод. Его сдержанность. То, как быстро он сумел снова превратиться в мистера Фейна — хозяина дома, человека дела, мужчину, для которого мисс Симоне не значит ничего, кроме удобной и вполне заменимой гувернантки.

И эта мысль была так болезненна, что я невольно закрыла глаза.

К обеду мне стало хуже. Я спустилась вниз только потому, что не хотела давать повода для новых разговоров, но едва села за стол, как поняла: есть я не смогу.

Эдвард был там.

Он разговаривал с капитаном Марлоу и мистером Пенроузом. И ни разу за весь обед даже не взглянул в мою сторону.

К вечеру стало известно, что Эдвард уезжает.

Леди Ашборн беспрерывно вздыхала и подносила платок к глазам. Кэти ходила хмурая и почти не играла со своим щенком.

— Ты опять уезжаешь, дядя? — спросила она вечером, поднимая на него встревоженные глаза.

Эдвард повернулся к ней, и в лице его сразу появилось то особое выражение, которое я всегда замечала при ребёнке: будто под жёсткой внешней оболочкой на мгновение проступало нечто тёплое и почти беззащитное.

— Ненадолго, милая.

— Но ты только что едва не умер.

— Это было крайне невоспитанно с моей стороны, согласен, — серьёзно сказал он. — Постараюсь больше не создавать подобных неудобств.

Кэти не улыбнулась.

— Не уезжай.

Леди Ашборн тихо поддержала:

— Эдвард, быть может, действительно можно подождать ещё неделю? После всего пережитого…

Он откинулся на спинку стула и посмотрел на них обеих с той шутливой покорностью, за которой у него всегда пряталось упрямство.

— Если я подожду ещё неделю, — сказал он, — мои инвесторы решат, что я лежу в погребе, обняв обломки мотора и оплакивая собственное тщеславие. А господа из министерства, весьма возможно, успеют увериться, что вся английская авиация держится на одном только хорошем воспитании и молитвах. Мне же, к прискорбию бабушки, хотелось бы всё-таки предъявить им нечто более убедительное.

Марлоу хмыкнул в усы.

— Он всё равно поедет, — сказал он леди Ашборн. — Даже если мы его свяжем, он прикажет погрузить себя в автомобиль вместе с чертежами.

— Разумеется, — сухо заметил Эдвард. — Я предпочту быть связанным среди собственных побед, а не среди чужих сомнений.

Кэти нахмурилась.

— Значит, ты точно уедешь?

— Точно, — сказал он уже мягче. — Но я вернусь.

Это было сказано ребёнку.

И всё же мне почудилось, что последние слова он произнес не только для нее.

После ужина я больше не могла оставаться в доме. Я вышла в сад, почти не замечая дороги, и ушла в западную часть парка, к розам и старой каменной скамье.

Свет был мягким, золотистым. Где-то далеко звенели ножницы садовника. Тёплый ветер едва шевелил листья. Я шла и шла, глядя себе под ноги, пока не вышла на дорожку к озеру.

Я сама не знала, зачем иду туда.

На самом деле все, о чем я могла думать, это о том, что Эдвард завтра уезжал.

Эта мысль не отпускала меня с первой минуты, как только я услышала вести об отъезде.

Он снова ворвался в мою жизнь, так же внезапно, как когда-то, снова принёс с собой смятение, тревогу, бессонницу, тот невыносимый жар, в котором разум перестаёт быть защитой, и теперь снова уезжал. Как будто ему достаточно было только коснуться моей души, встряхнуть её до основания и снова исчезнуть, оставив меня собирать себя по кускам.

Я хотела подойти ближе к воде, когда вдруг передо мной выросла фигура.

Я вздрогнула и замерла, поражённая.

Эдвард стоял ко мне спиной и задумчиво смотрел на озеро. Не знаю, успел ли он услышать звук моих шагов; во всяком случае он оставался неподвижным, и от этой неподвижности в его высокой фигуре было что-то такое, что заставило меня сразу отступить в тень лип.

Я попятилась, лихорадочно ища путь к отступлению.

Если свернуть влево — слишком близко к кустам, я непременно задену ветки. Вправо — открытая дорожка, он сразу увидит. Вернуться назад тем же путём — поздно.

В этот миг он заговорил, не оборачиваясь:

— Если вы намерены бежать, мисс Симоне, советую выбрать левую аллею. Правая выведет вас прямо ко мне.

Я застыла.

В его голосе была знакомая насмешливость, лёгкая, почти ленивая, но под ней мне послышалось что-то иное. Усталость, быть может. Или грусть, тщательно спрятанная под привычной иронией.

Медленно, очень медленно он обернулся.

Наши взгляды встретились.

На нём уже не было пиджака; жилет был расстёгнут, ворот рубашки чуть ослаблен. Он выглядел так, словно тоже пришёл сюда не для прогулки, а потому, что в доме ему стало тесно.

— Простите, — сказала я тихо. — Я не знала, что здесь вы.

— О, понимаю, — произнес он насмешливо и чуть устало, — а если бы знали, что я здесь, то сделали все возможное, чтобы не встретиться со мной. Но раз уж судьба сегодня взяла на себя труд устроить нам встречу, было бы почти невежливо с вашей стороны снова исчезнуть.

Я молчала, не зная, что ответить ему. Или же просто боялась, что как только начну говорить, голос выдаст меня.

Тишина опустилась между нами снова — уже не пустая, а тяжёлая, натянутая, полная того, о чём ни он, ни я не могли говорить прямо.

С озера тянуло вечерней прохладой. Вода казалась почти неподвижной, только у дальнего камыша дрожала узкая полоска света.

— Вечер так свеж и прекрасен, — задумчиво проговорил Эдвард, смотря на воду, — не хотите ли немного пройтись, мисс Симоне?

Я ошеломленно уставилась на него не в силах ответить.

— Ну же, не бойтесь, — улыбнулся он лукаво, — обещаю, я более не сделаю и не скажу ничего, что нарушило бы ваш душевный покой. Или в школе святой Агнессы запрещаются прогулки со старыми друзьями, которое многое вместе пережили?

Этот насмешливый тон, когда не знаешь, говорит он серьезно или шутит, сбивал меня с толку. Эдвард медленно двинулся по дорожке вдоль роз, и я решила, что будет странно отказываться и пошла за ним.

Мы двигались медленно, почти бесшумно, по узкой дорожке, по обеим сторонам которой росли густые кусты роз. Вечер уже начинал сгущаться, но не темнел, напротив, всё вокруг словно наливалось особенным, тёплым сиянием. Воздух был густ от запаха цветов, травы и воды. С озера тянуло прохладой, и эта прохлада мягко касалась кожи, как чья-то осторожная ладонь.

Эдвард шёл немного впереди, не оглядываясь.

Я смотрела на его спину, на свободную линию плеч под тонкой тканью жилета, на тёмные волосы, чуть тронутые закатным светом, и чувствовала, как внутри меня поднимается знакомая, сладкая и мучительная дрожь. Всё во мне было слишком остро: шелест листьев, собственное дыхание, стук сердца, то, как близко он был и как невозможно далеко.

Мне казалось, что я снова иду куда-то, откуда нет возврата.

Под ногами тихо хрустел гравий. Где-то над водой вскрикнула птица. Ветер донёс до нас новую волну розового аромата — густого, томного, почти пьянящего. От него кружилась голова.

Эдвард наконец замедлил шаг и остановился у старого куста, росшего немного в стороне от дорожки. Куст был выше человеческого роста, весь усыпанный крупными, почти раскрытыми цветами нежно-розового оттенка, и в вечернем свете казался чем-то почти нереальным — как кусок старинной гобеленовой ткани, вдруг ожившей среди сумерек.

Он обернулся и едва заметно поманил меня рукой.

— Взгляните, мисс Симоне, — сказал он.

И я, словно против собственной воли, подчинилась этому тихому зову.

— Это старинные английские розы, — проговорил он, проводя пальцами по одному из тяжёлых цветов. — Они цветут всего несколько дней в году. Но за эти несколько дней успевают заставить человека поверить, что всё прочее в саду было придумано лишь затем, чтобы оттенить их совершенство.

Я подняла глаза на цветок, потом на него.

Эдвард слегка улыбнулся.

— Говорят, их аромат был так любим трубадурами, что о нём слагали песни, а рыцари, уходя в крестовые походы, дарили такие розы дамам своего сердца.

Он произнёс это легко, почти играючи, но в его голосе сквозила та особенная мягкость, от которой у меня каждый раз сжималось горло.

Прежде чем я успела ответить, он осторожно сорвал один цветок.

Роза оказалась полной чашей нежных лепестков. Вблизи её аромат был ещё сильнее — тёплый, густой, томительный.

Эдвард протянул её мне.

Роза покачнулась в его руке.

— Возьмите, мисс Симоне.

Я медленно протянула руку и взяла цветок.

— Вот и прекрасно, — сказал он тихо. — Теперь, как и полагается истинной даме сердца, вы должны пожелать рыцарю, отправляющемуся на бой, удачи, а затем молиться за него с подобающим усердием.

Я невольно вскинула на него глаза.

Он улыбался.

Но это была не та беззаботная улыбка, которой он обычно обезоруживал всех вокруг. Под ней лежала усталость. И что-то ещё: печальное, тёплое, нежное.

— Вы ведь будете вспоминать обо мне в вашей келье, мисс Симоне? — спросил он мягко.

Я стиснула стебель розы, стараясь удержать себя в руках.

— Это правда? — спросила я вместо ответа. — То, что вы едете испытывать самолёт?

Он перестал улыбаться, хотя лицо его осталось светлым.

— Правда.

— И это необходимо?

— Боюсь, да.

Он взглянул в сторону озера, будто подбирая слова, которые можно было бы доверить не только мне, но и самому себе.

— После истории с лодкой мне нужно как можно скорее доказать, что сама идея не погибла вместе с этой нелепой демонстрацией. Люди охотно верят в провал и очень неохотно — в то, что поражение было случайностью. Инвесторам нужен результат. Людям из министерства — ещё больше. Им всем нужно увидеть, что машина надёжна. Что она поднимается в воздух не как каприз изобретателя, а как вещь, за которой действительно есть будущее.

— Вы поедете с капитаном Марлоу? — спросила я.

— Да. С Марлоу и Пенроузом. Пенроуз будет отвечать за техническую часть, а мы с Марлоу — за испытание машины.

Мороз пробежал по коже.

— Вы будете сами испытывать самолет? — переспросила я похолодевшими губами.

Эдвард весело вскинул брови.

— Неужели вы и в самом деле тревожитесь за меня, мисс Симоне?

Я не ответила.

Не могла.

Эдвард медленно выдохнул. В его глазах мелькнуло что-то тёплое и почти торжествующее, но сразу же смягчилось той самой грустью, которая весь вечер едва слышно звучала под его словами.

— В таком случае, — произнёс он ещё мягче, — мне будет легче идти на риск, если я буду знать, что где-то мисс Симоне всё-таки вспоминает обо мне.

Я опустила глаза.

Сердце билось так сильно, что было больно.

Ветер шевельнул ветви роз, и несколько лепестков сорвались вниз, бесшумно упав на дорожку между нами.

Когда он заговорил снова, голос его стал ниже.

— И тогда, мисс Симоне… пообещайте мне одну вещь.

Я подняла голову.

Он не отводил от меня взгляда.

— Если я вернусь с победой, — сказал он, — вы подарите мне один поцелуй.

У меня перехватило дыхание.

Мир вокруг словно разом утратил чёткость. Остались только он, его лицо, его голос, заходящее солнце в его волосах и роза, дрожащая у меня в руке.

Я не знала, что сказать. Не знала, куда смотреть. Всё во мне трепетало от страха, от боли, от невозможности ответить так, как хотелось сердцу.

Наверное, это молчание и было моим ответом.

Потому что Эдвард не потребовал ничего больше.

Он лишь медленно склонил голову, как будто принимал не отказ и не согласие, а нечто гораздо более хрупкое и драгоценное — надежду.

— Благодарю вас, — сказал он почти шёпотом.

Затем отступил на шаг и поклонился мне, легко, с той безупречной, чуть насмешливой грацией, которая ему так шла.

— Прощайте пока, моя прелестнейшая дама сердца.

И, не дожидаясь ответа, повернулся и пошёл прочь по дорожке, туда, где аллея тонула в золотисто-лиловом сумраке.

Я осталась одна.

Вечер уже почти сомкнулся вокруг меня. Озеро тихо темнело за деревьями. Розы пахли так сильно, будто хотели навеки удержать этот миг в своём дыхании.

Я стояла, прижимая цветок к груди, и смотрела туда, где только что исчез Эдвард.

А на следующее утро он уехал.

Глава 26. Тени перед бурей

На следующее утро дом показался мне чужим.

Не потому, что здесь что-то изменилось. Напротив, всё оставалось на своих местах: те же тяжёлые шторы в холле, та же серебристая пыль света на лестнице, тот же запах полированного дерева, лавандовой воды и старых книг.

Но стоило мне спуститься вниз, как все вокруг говорило лишь об одном – Эдвард уехал.

Я повторяла себе это с самого рассвета, но смысл этих слов всё не укладывался во мне. Казалось, стоит мне поднять голову, и я увижу его на лестнице, живого, стремительного, чуть ироничного, будто весь вчерашний вечер у озера мне только приснился. Но лестница была пуста.

За завтраком леди Ашборн почти не говорила. Она держала чашку обеими руками и время от времени, забываясь, подносила её к губам, хотя чай давно остыл. Кэти хмуро смотрела на полную тарелку каши и поминутно бросала взгляд на дверь, словно всё ещё ждала, что дядя войдёт в столовую в последнюю минуту, скажет что-нибудь смешное и отменит собственный отъезд.

Даже миссис Уолтон двигалась тише обычного.

Дом не осиротел, нет, это было бы слишком сильным словом. Но в нём появилась странная пустота, какая остаётся после ухода человека, к присутствию которого все успели привыкнуть, и только теперь стало заметно, как много он значил.

Несколько дней тянулись медленно, почти мучительно.

Чтобы хоть как-то отвлечься от тягостных мыслей, мы часто гуляли с Кэти в саду.

Погода стояла чудесная, высокое лето вступило в свои права: дни дышали жаром, в саду густо пахли розы и нагретая трава, в кронах старых буков не умолкая шумели птицы. Всё вокруг было полно жизни, и оттого моя тоска казалась ещё безжалостнее, еще мучительнее.

Внешне я заставляла себя оставаться ровной, даже бодрой, но вечером, возвратившись к себе в комнату, я сидела возле окна и смотрела сухими глазами на затихающую природу.

В эти дни, особенно после ужина, леди Ашборн просила, чтобы мы собирались у неё в малой гостиной.

Там было уютнее, чем в большой парадной комнате: низкие лампы под шёлковыми абажурами лили мягкий золотистый свет, старинный камин, хоть и не зажжённый в такую жару, всё равно придавал комнате привычный, семейный вид, а у раскрытых окон колыхались лёгкие муслиновые занавеси, впуская запах сада и тёплый сумрак.

В один из таких вечеров леди Ашборн, сидевшая в глубоком кресле у круглого столика, вдруг сказала, глядя куда-то мимо нас:

— Когда мужчина уезжает навстречу опасности, дом сразу делается старше.

Никто не ответил. Кэти, устроившаяся на ковре у её ног с книжкой картинок, подняла голову. Миссис Уолтон тихо поставила на стол чайник. Я, заметив, что старые руки леди Ашборн слегка дрожат, взяла лежавший на спинке дивана плед и накрыла ей колени.

— Благодарю вас, дитя моё, — сказала она с мягкой улыбкой.

Кэти тотчас вскочила и с серьёзностью маленькой хозяйки подоткнула край пледа с другой стороны.

— Бабушке холодно, — объявила она.

— Мне не холодно, милая, — отозвалась леди Ашборн, — просто годы делают женщину дружелюбнее к шерсти и горячему чаю.

— Тогда чай нужен непременно, — решила миссис Уолтон и налила ей свежую чашку.

Эта маленькая суета: плед, чай, руки Кэти, заботливо касающиеся плеч старой леди, была такой трогательно домашней, что у меня вдруг сжалось сердце. Мне подумалось, что если бы я могла остановить время, я остановила бы его именно здесь: в этой комнате, где ещё живо тепло семьи и память кажется не врагом, а единственным утешением.

Леди Ашборн отпила глоток и, всё ещё глядя в сумерки за окном, проговорила:

— Альберт всегда уезжал так же. Будто опасность была не тем, чего следует избегать, а чем-то, без чего день теряет вкус.

Она помедлила, а затем продолжила.

— Альберт Ашборн был красивейшим мужчиной из всех, кого я знала. И, что ещё хуже для спокойствия жены, он прекрасно это сознавал. Высокий, прямой, с таким лицом, что женщины теряли рассудок. И при всём этом — бесстрашный до безумия.

В её глазах мелькнула тень улыбки.

— Я часто думаю, что Эдвард унаследовал от него гораздо больше, чем готов признать. Не только внешность. Этот его опасный вкус к риску... Это от деда. Альберт тоже всегда шёл туда, где труднее, опаснее, невозможнее.

Кэти слушала, широко раскрыв глаза.

— Дядя похож на прадедушку? — спросила она.

— Очень, — ответила леди Ашборн. — Особенно когда делает вид, что всё на свете для него лишь забавное недоразумение.

Я невольно опустила глаза.

Мне слишком легко было представить это выражение на лице Эдварда — лёгкую насмешку, скрывающую то, что он не желал выдавать никому.

Леди Ашборн потянулась к ящику маленького секретера рядом с креслом.

— Кажется, у меня ещё остались старые карточки. Миссис Уолтон, будьте добры...

Миссис Уолтон подала ей кожаный футляр. Леди Ашборн открыла его осторожно, почти благоговейно.

Мы придвинулись ближе.

На первых фотографиях был Альберт Ашборн — в военном мундире, молодой, прекрасный, с тем открытым, смелым лицом, какое бывает у людей, ещё не знающих, сколько боли им предстоит пережить. Даже на старой выцветшей карточке его красота была так очевидна, что я сразу поняла, отчего леди Ашборн, вспоминая его, всё ещё держится чуть прямее.

Потом она показала фотографии внуков.

Кэти ахнула.

— Это дядя Эдвард?

На фотокарточке были трое: мальчик лет двенадцати с серьёзными светлыми глазами, другой — помладше, темноволосый, с живой, чуть озорной улыбкой, и между ними девочка — тонкая, гибкая, уже тогда поразительно красивая.

Я смотрела и не могла отвести глаз.

Эдвард в юности был почти таким же, как теперь, только черты его ещё не успели приобрести ту жёсткость, которую придают мужчине потери и борьба. Гарри, наверное, был мягче, легче, обаятельнее. А Изабелла — да, она действительно была красавицей. Даже детская фотография не могла скрыть того обещания красоты, о котором обычно говорят взрослые, разглядывая девочек из хороших семей.

Но мой взгляд снова и снова возвращался к юному Эдварду.

Сердце заныло так больно, что мне пришлось сильнее стиснуть руки, чтобы ничем не выдать себя.

Как же сильно я его люблю! Так, что кажется: ещё немного, и это чувство само разорвёт мне грудь.

— Вы видите, как они похожи? — спросила леди Ашборн.

— Да, — ответила я, и голос мой прозвучал почти ровно. — Очень.

— Особенно в детстве, — заметила миссис Уолтон. — Хотя мисс Изабелла всегда была самой хорошенькой.

— А дядя был вредный? — с живым интересом спросила Кэти.

Леди Ашборн тихо засмеялась.

— О да. Прелестный, упрямый, невозможный ребёнок. Он вечно куда-то лазал, что-нибудь ломал, что-нибудь придумывал и почти никогда не боялся последствий.

В комнате стало теплее от этого мягкого смеха, от звона ложечки в чашке, от шороха пледа, от лёгкого движения занавесей. На одно короткое мгновение мне показалось, что и моя тоска отступила, растворилась в этой старой, доброй семейной памяти.

И чем живее становился для меня мир Эдварда, тем мучительнее я понимала: я люблю не только самого Эдварда, но и всё то, что он собой несёт. Эту семью, этот дом, эти фотографии, эту старую женщину с дрожащими руками, этого ребёнка на ковре. И именно поэтому я никогда не смогу прийти к нему без того, чтобы не принести сюда новую боль и разделение.

Прошло ещё несколько дней.

Солнце стояло высоко и жарко. После полудня, когда тени на лужайке становились короткими и чёткими, к нам с визитом приехал мистер Джойс. Он был в светлом летнем костюме, тщательно выбрит, безукоризненно вежлив и, как всегда, принёс Кэти какую-то милую безделицу — на этот раз набор ярких воланов и лёгких ракеток для бадминтона.

Кэти пришла в восторг.

— Мы будем играть на лужайке! — объявился она решительно.

Игра оказалась именно тем, что требовал день: лёгкая, подвижная, почти беззаботная. Трава под ногами была мягкой, воздух дрожал от жара, волан взлетал и опускался с той грациозной небрежностью, какая присуща только летним английским играм.

Я заставляла себя улыбаться, бегать, подыгрывать Кэти, смеяться, когда она особенно важно промахивалась или, наоборот, принимала удачный удар как личный триумф. Со стороны, вероятно, я казалась почти такой же, как прежде.

Через некоторое время миссис Уолтон позвала Кэти, напомнив ей о назначенном часу для купания щенка и каких-то ещё неотложных детских дел. Девочка, разумеется, сначала попыталась протестовать, но потом, увидев, что мистер Джойс обещает ей реванш на следующий день, умчалась вместе с миссис Уолтон в дом.

Мы остались на веранде вдвоём.

На столике под навесом уже ждал чай. Белая скатерть, фарфоровый сервиз, блюдо с тонким лимонным печеньем — всё выглядело мирно, почти идиллически. Мистер Джойс отставил ракетку и сел. Я потянулась к чайнику, чтобы налить ему чашку.

И в этот момент чашка выскользнула у меня из пальцев.

Она ударилась о край блюдца, сорвалась вниз и с резким, почти неприличным звоном разбилась о каменные плиты веранды.

Я замерла. Вид белоснежного фарфора под ногами подействовал на меня шокирующе. Словно лопнула внутри натянутая до предела пружина.

Я опустилась на колени, не столько затем, чтобы собрать осколки, сколько потому, что ноги вдруг перестали держать меня.

И, к моему ужасу, слёзы хлынули сами, сразу потоком. Без предупреждения. Без всякой возможности остановить их.

Перепуганный мистер Джойс бросился ко мне.

— Мисс Симоне!

Я закрыла лицо руками.

— Простите... — прошептала я. — Простите ради Бога... я не хотела... я сейчас...

Но договорить не смогла. Горло сжало так, будто внутри меня разом сорвались все сдерживаемые до сих пор рыдания.

Мистер Джойс сразу опустился рядом.

— Мисс Симоне, — сказал он негромко, с той осторожностью, с какой обращаются к раненому существу, — не надо. Пожалуйста, не просите прощения.

Я всё ещё не могла поднять головы.

— Мне так стыдно...

— Нет, — тихо сказал он. Потом, после короткой паузы, почти через боль добавил: — Вы плачете потому, что уехал мистер Фейн. Не так ли?

Я замерла.

Мистер Джойс выдохнул. Я не видела его лица, но в его молчании было столько сдержанной боли, что у меня невольно сжалось сердце.

— Вы любите его, — сказал он наконец.

Это не было вопросом.

Я отняла руки от лица и попыталась что-то сказать.

Но не смогла.

Моих сил хватило лишь на то, чтобы беспомощно покачать головой — то ли в знак признания, то ли как упрямое, жалкое отрицание самой себя.

Мистер Джойс долго смотрел на меня.

Потом очень спокойно произнёс:

— Я давно догадывался об этом.

Я молчала.

Он поднялся, помог мне встать и усадил в плетёное кресло у столика. Сам сел напротив. На полу между нами белели осколки чашки.

Мистер Джойс внимательно смотрел на меня.

— С некоторых пор мне не даёт покоя мысль... что вы не всё рассказали мне о своём прошлом.

Я почувствовала, как холод медленно разливается по спине.

Он не отводил глаз.

— Мисс Симоне... вы и есть та самая женщина из Лаоса, не так ли? Та, из-за которой, как шепчутся, мистер Фейн когда-то потерял рассудок и разорвал помолвку с первой красавицей Англии.

Губы мои дрогнули.

Я открыла рот и снова не нашла слов.

Наверное, этого молчания было достаточно.

Потому что лицо мистера Джойса побледнело, а в глазах появилось то выражение, какое бывает у человека, который получает ответ, уже зная, что не желал бы его услышать.

— Боже мой, — сказал он очень тихо. — Значит, это правда.

Я сжала пальцы так крепко, что ногти впились в ладони.

— Да, — выговорила я едва слышно. — Это правда.

Он закрыл глаза на мгновение.

— Вы были женаты, не так ли?

Сердце глухо ударило в грудь.

— Да.

Мистер Джойс побледнел ещё сильнее.

Некоторое время он ничего не говорил. Только смотрел на меня с тем потрясением, которое не сразу находит себе язык.