Возвращение Лотоса

— Но... — произнёс он наконец. — Но если это так, почему вы не сказали ему? Почему не сказали, что вы живы? Он ведь, вероятно, считает вас погибшей.

Я опустила голову.

— Если я скажу ему правду, — медленно выговорила я, — ему снова придётся встать между мной и своей семьёй.

— Но это его право — выбирать!

— Да. — Я подняла на него измученные глаза. — Именно этого я и боюсь.

Он смотрел на меня с недоумением.

— Боитесь... его выбора? Значит вы не уверены в силе его любви к вам? Вы думаете, что он выберет не вас?

— Нет. — Я горько покачала головой. — Я слишком хорошо знаю Эдварда. И знаю силу его любви. Я знаю, что он способен разрушить всё вокруг себя ради меня. Он причинит боль даже тем, кого любит, кто ему дорог. Ради меня. Но будет ли он после этого счастлив? Сомневаюсь.

На веранде стало очень тихо. Из сада доносился звонкий детский голос Кэти, где-то вдали перекликались садовники. Лето продолжалось, как будто ничто в мире не было надломлено.

— Почему вы думаете, что его семья не примет вас? — спросил мистер Джойс после молчания. — Из-за более низкого происхождения?

Я покачала головой.

— Не только поэтому. Ох, мистер Джойс, эта история имеет такие глубокие корни, что я даже не знаю, с чего начать.

Мистер Джойс наклонился вперед и сложил руки.

— Начните сначала.

Я помедлила, собираясь с мыслями.

— Вы знаете, почему Эдвард вообще поехал в Лаос? — начала я. — Не только ради шахт и не только ради своих дел. Он поехал туда ещё и потому, что хотел найти тех, кто был виновен в смерти его младшего брата, Гарри Фейна. И этими людьми оказались Джон Картер и его лучший друг, мой родной брат, Даниэль Марэ, — я стиснула руки, образы прошлого вдруг встали перед глазами так ярко и живо, что стало больно, — именно они вдвоем были дружны с Гарри, и именно они довели его сначала до разорения, а затем и до гибели.

Мистер Джойс нервно потер лоб.

— Простите, но даже если ваш брат и правда был замешан во всей той истории, то вы здесь никак не виноваты. Вы не отвечаете за поступки вашего брата.

Я грустно улыбнулась.

— Вы так считаете, мистер Джойс? Да, я так тоже всегда думала, что поступки Даниэля никак не могут отражаться на мне, и уж тем более я не должна отвечать за них. Но, к сожалению, даже сам Эдвард так не считал тогда, — я помедлила, собираясь с мыслями, — когда мы только встретились в Лаосе, я сразу почувствовала, что очень нравлюсь ему, но не могла понять, почему он не делает следующего шага. Мой отец, хоть всегда и недолюбливал англичан, никогда бы не стал препятствовать нашему браку. Но нет, Эдвард не хотел жениться на сестре того, кто толкнул его брата в пропасть.

— Подождите, — удивился мистер Джойс, — вы же сами сказали, что были женаты.

Я горько усмехнулась.

— Вы не представляете, мистер Джойс, как судьба играла всегда со мной. Так случилось, что именно мне выпало несчастье стать объектом интереса злейшего врага Эдварда – Джона Картера.

Мистер Джойс нахмурился, что-то вспоминая.

— Подождите, Джон Картер… Эта фамилия звучит знакомо. Не он ли с его отцом, мистером Саймоном Картером, основатели Картерс Инкорпорейшн? Финансовые акулы Британской Империи.

Я коротко кивнула и продолжила:

— Да, и именно за него мой отец захотел выдать меня замуж. А для меня выйти замуж за Джона было подобно смерти. И тогда я сама пошла к Эдварду и предложила сделку. Наш брак должен был быть фиктивным. Я получала свободу от Джона, он – возможность больно ударить своего врага.

— Боже правый…, — выдохнул мистер Джойс, поднимаясь и поворачиваясь лицом к саду, — продолжайте, прошу вас…

Я сцепила руки и опустила глаза на разбитую чашку под ногами.

— Эдвард методично приводил в исполнение свою месть. Он лишил Джона не только невесты, но и подорвал его финансовое состояние, лишив важного железнодорожного проекта и перетянув на свою сторону несколько крупных инвесторов, но больнее всего он ударил по моему брату…

Мистер Джойс вздрогнул и обернулся. Я чувствовала на себе его напряженный взгляд.

— Что он сделал? – спросил он.

На губах моих появилась тень усталой, страшной усмешки.

— О, ничего страшного. Он просто дал Даниэлю денег. Огромную сумму. Мой отец знал о характере и дурных наклонностях брата и понимал, что большие деньги погубят его. Так и вышло. Едва Даниэль получил их, он довел себя до полного краха и тюрьмы. Конечно, Эдварда нельзя обвинять в том, что Даниэль так распорядился теми деньгами, но ведь он прекрасно видел, что за человек мой брат и понимал, чем это для него может закончиться. Именно Эдвард вложил в руку моего брата тот нож, который его и погубил. Идеальная месть за Гарри.

Мистер Джойс стал нервно ходить по беседке, лицо его было мрачно.

— Теперь вы понимаете, мистер Джойс, что я имела в виду, говоря, что нас разделяет не только социальное неравенство. Даже будучи влюбленным в меня, Эдвард ни на секунду не забывал чьей сестрой я являлась. Неужели вы думаете, что тем более мать Эдварда или его сестра, Изабелла, забыли бы? Да даже леди Ашборн. Она никогда бы не приняла такого выбора своего внука.

Я замолчала, переводя дыхание. В глубине сада раздался собачий лай. Тихий ветер шевелил белоснежную скатерть на столе.

Взгляд мистера Джойса, направленный на меня, был полон боли.

— И несмотря на все это, — продолжила я через некоторое время, — несмотря на то, то я чувствовала, что Эдвард ненавидит моего брата, что ведет его к гибели, я любила его, мистер Джойс. Я так любила его! И я знала, что и Эдвард любит меня, вопреки всему. Мне хотелось верить, что наш брак однажды станет настоящим, что мы сможем преодолеть всю ту ненависть, что разделяла нас.

Мистер Джойс смотрел на меня очень внимательно.

— Что случилось потом? Почему вы расстались?

Я пожала плечами.

— Тогда пришла телеграмма о том, что умер его дед. Уже потом, приехав сюда, я поняла, что это был сэр Альберт Ашборн. Тогда я не знала, как его зовут. Эдвард не хотел уезжать, не хотел оставлять меня. Но я видела, как тяжело ему дается это решение. Он ведь не планировал оставаться в Лаосе. Но остался из-за меня. Но вся его жизнь была здесь. Вся его семья была здесь. И тогда я отпустила его… А потом… потом я все потеряла… Вы знаете, мистер Джойс, — я вздохнула и устало закрыла глаза, — в течение того жуткого месяца я лишилась всего и всех, кого любила: мужа, отца, дома, а затем и нашего с Эдвардом неродившегося ребенка. И тогда во мне что-то словно надломилось. Мне страшно идти тем же путем, каким я прошла однажды, и который привел меня к полному краху.

Мистер Джойс снова опустился в кресло передо мной. Некоторое время мы сидели молча. Я смотрела на осколки, мистер Джойс – на меня.

Наконец он произнёс очень тихо:

— Вам нельзя здесь оставаться, мисс Симоне. Вам нужно уехать до возвращения мистера Фейна.

Я опустила голову.

— Да, — прошептала я. — Я знаю.

— Если в ближайшие дни не придут вести о вашей сестре, — сказал он, — я позабочусь о том, чтобы найти для вас тихое и безопасное место. Вы сможете ждать там отплытия в Америку.

Слёзы снова подступили мне к глазам.

— Вы так добры ко мне, мистер Джойс, — сказала я. — Небеса послали мне ангела-хранителя в самый тяжёлый час моей жизни.

Он улыбнулся, мягко, устало, так, как улыбаются словам, которые одновременно утешают и причиняют боль.

— Тогда позвольте вашему ангелу-хранителю дать вам один земной совет, — ответил он. — Не медлите. Готовьтесь к отъезду.

Когда я проводила мистера Джойса и вернулась в дом, то обнаружила леди Ашборн, Кэти и миссис Уолтон сидящими вокруг радиоприемника.

Я приблизилась.

Полированная деревянная коробка стояла на отдельном столике у стены, и янтарный свет лампы ложился на её лакированные панели. Передачу ловили не сразу: что-то тихо потрескивало, сквозь шипение проступали обрывки музыки, затем голос диктора стал яснее.

— Мисс Симоне, сейчас будут говорить о дяде! – подскочила ко мне взволнованная Кэти и потащила ближе к радиоприемнику.

Сердце мое дрогнуло.

Леди Ашборн сидела прямо, сложив руки на набалдашнике трости. Кэти устроилась на пуфе у её колен. Миссис Уолтон стояла чуть в стороне, прижав ладони друг к другу, будто и сама не замечала этого жеста. А я же расположилась в полутьме у окна и чувствовала, как сердце гулко бьётся у самого горла.

Голос диктора был размерен, торжественен.

Он говорил о предстоящих испытаниях нового типа воздушного судна на полигоне, о большом интересе прессы, военных наблюдателей и промышленников, о смелости инженерной мысли, о будущем авиации. Затем прозвучало имя Эдварда — ясно, отчётливо, почти невыносимо.

Кэти сразу выпрямилась.

Леди Ашборн медленно опустила руку на её ладонь и сжала её чуть крепче, чем хотела.

Диктор назвал Эдварда человеком исключительной решимости, одним из тех, кто меняет лицо времени, и от этих слов мне стало одновременно гордо и страшно.

— Да, — кивнула леди Ашборн, и ее голос дрогнул, — мой милый мальчик, мой Эдвард именно такой.

Мы с Кэти и миссис Уолтон улыбнулись.

В этот миг в дверь тихо постучали.

Вошёл слуга с письмом на серебряном подносе.

— Для её милости, — сказал он.

Леди Ашборн взяла конверт, взглянула на почерк и нахмурилась.

— От Изабеллы, — произнесла она. — Миссис Уолтон, будьте добры, прочтите. Сегодня у меня что-то совсем устали глаза.

Миссис Уолтон вскрыла письмо. По мере чтения её лицо всё больше вытягивалось.

— Что там? — сразу спросила Кэти.

Миссис Уолтон подняла глаза.

— Мисс Изабелла пишет, что намерена приехать завтра к обеду, — сказала она осторожно. — С леди Шарлоттой... и леди Бланш Кингсли.

В комнате стало так тихо, что даже радио, продолжавшее негромко говорить о технических подробностях предстоящих испытаний, вдруг показалось чем-то далёким и почти нереальным.

Я сидела неподвижно.

Сердце моё, только что сжимавшееся от страха за Эдварда, теперь сжалось по-другому: тревожно, испуганно. Значит, скоро я увижу их вживую.

Главных женщин лорда Эдварда Фейна.

Глава 27. Главные женщины Эдварда Фейна

На следующий день к обеду дом словно весь подобрался и замер в ожидании.

Слуги ходили тише обычного, но быстрее; в столовой переставляли приборы, в большой гостиной раскрыли окна, чтобы впустить воздух сада, и всё же в самой этой суете чувствовалось не оживление, а напряжение, будто старый дом готовился принять не гостей, а судей.

Кэти с самого утра была взволнована и не находила себе места. То она подбегала к окну, то спрашивала у миссис Уолтон, не опоздает ли бабушка, то приносила мне свои ленты и, передумав, уносила их обратно, потому что не могла решить, какую завязать в волосы.

— А тётя Изабелла привезёт мне что-нибудь? — спрашивала она уже, кажется, в четвёртый раз.

— Возможно, милая, — отвечала миссис Уолтон с терпением святой. — Но если и не привезёт, это ещё не повод встречать её с таким лицом, будто мир вас смертельно обидел.

Кэти фыркнула, но через минуту снова метнулась к окну.

Леди Ашборн, напротив, казалась удивительно спокойной. Она сидела в кресле у камина, хотя день был тёплый, и перебирала пальцами бахрому пледа, накинутого на колени. Только по тому, как часто она вслушивалась в каждый звук с подъездной аллеи, можно было догадаться, что и она ждёт не без волнения.

Я же старалась держаться так, словно для меня этот приезд значил не больше, чем всякий другой визит родни в старый дом. Но сердце моё билось слишком сильно и слишком неровно, чтобы я могла обмануть саму себя.

Сегодня я должна была увидеть их.

Мать Эдварда. Его сестру. И женщину, которую весь свет так долго называл его невестой.

При мысли об этом мне становилось трудно дышать.

Ровный рокот мотора донёсся с подъездной аллеи, потом шины мягко прошуршали по гравию и автомобиль остановился у парадного крыльца. В распахнутую дверь вместе с солнечным светом вошёл тёплый запах нагретой пыли, роз из палисадника и сухой травы, уже слегка выгоревшей под июльским солнцем.

Кэти всплеснула руками и тотчас кинулась в холл.

— Приехали!

Леди Ашборн, до того сидевшая в кресле с показным спокойствием, медленно поднялась, опираясь на трость. Я осталась чуть поодаль, у двери гостиной, и почувствовала, как сильно и неровно бьётся сердце. Мне казалось, что сейчас я увижу не просто гостей, а ту часть жизни Эдварда, которая принадлежала ему задолго до меня и, быть может, принадлежала ему по-настоящему.

В холле послышались голоса, негромкий смех Кэти, шелест лёгких летних тканей, осторожный стук каблуков по мраморному полу. Потом на пороге появились три женщины.

Я смотрела на них почти жадно.

Первая шла медленно, опираясь на руку своей спутницы. На ней было светлое летнее пальто из тонкой ткани, накинутое поверх дорожного платья, и небольшая шляпа с мягкими полями защищала лицо от солнца.

Даже теперь, несмотря на болезненную бледность и усталость, было видно, что когда-то она была по-настоящему ослепительна. Тонкие, благородные черты, длинная шея, удивительная мягкость линий, та особенная врождённая грация, которую нельзя ни приобрести, ни сыграть. Но всё это было как будто приглушено, словно прежнюю красоту занавесила изнутри долгая, невыносимая скорбь. Она шла осторожно, с той хрупкой медлительностью, которая бывает не у старых, а у глубоко надломленных людей. И вдруг в линии её лба, в повороте головы, в самом очертании рта мне почудилось что-то мучительно знакомое.

Сердце моё сжалось.

Так, должно быть, Эдвард был похож на мать.

Девушка, поддерживавшая её под руку, была юной, должно быть чуть моложе меня. Она была очень хороша собой: тёмные волосы, ясный овал лица, большие задумчивые серые глаза.

На ней было платье прохладного сизо-голубого оттенка, модного узкого силуэта, и лёгкое пальто того же тона было перекинуто через плечи. Цвет делал её лицо ещё бледнее и подчёркивал тень в глазах, придавая ей задумчивый, почти печальный вид.

И только третья женщина не оставляла места для сомнений.

Высокая, стройная, безукоризненно одетая, в светлом дорожном костюме тонкого, безупречного кроя, в маленькой шляпке последней моды и тонких перчатках, она вошла с тем спокойным блеском, который не требует усилий.

Её красота была не трогательной и не мягкой, а полной, завершённой, уверенной в себе. В ней чувствовались ум, превосходное образование, привычка к восхищению и ещё более опасная привычка — считать восхищение должным.

Это могла быть только леди Бланш Кингсли.

Когда она сняла перчатки, чтобы поздороваться, на её левой руке вспыхнуло кольцо с крупным бриллиантом. Оно было надето на средний палец.

Я замерла.

Мне показалось, что на одно мгновение всё вокруг исчезло: голоса, свет, запах роз, жаркий воздух холла. Остался только этот холодный блеск камня.

Я уже видела это кольцо. Не в живую, а только на фотографии в газете.

В Лаосе, в тот страшный день, когда мистер Генри Уолесс привёз мне письмо, якобы написанное рукой Эдварда, и среди прочего показал вырезку из The Times, на фотографии рядом с Эдвардом стояла именно эта женщина. Под снимком писали о скорой свадьбе, о блестящей партии, о союзе двух старинных семей. И это кольцо было тогда надето на безымянный палец.

Теперь — на средний.

Но Эдвард разорвал помолвку. Тогда почему она до сих пор носит это кольцо?

К этому времени леди Ашборн уже подошла к ним.

— Шарлотта, дитя моё… — проговорила она с нежностью.

Она обняла первую женщину очень бережно, почти трепетно, как обнимают человека, который стал хрупким от страдания. Леди Шарлотта подняла на неё светлые, усталые глаза и слабо улыбнулась.

— Матушка…

Потом леди Ашборн повернулась к юной девушке.

— Изабелла, милая моя.

Изабелла наклонилась к ней, и в этот миг её лицо, молодое, ещё почти детское в своей тонкости, вдруг смягчилось так трогательно, что я сразу почувствовала к ней невольную теплоту.

И только после этого вперёд выступила Бланш.

— Дорогая леди Ашборн, — сказала она с безукоризненной приветливостью, — как великодушно с вашей стороны принять нас так внезапно.

— Вы всегда желанны здесь, Бланш, дорогая, — ответила хозяйка дома.

Кэти уже кружила возле них, слишком взволнованная, чтобы помнить о хороших манерах. Она ухватила Изабеллу за руку и затараторила что-то о пони, книжках и саде, так что та невольно рассмеялась, впервые по-настоящему, без своей задумчивой сдержанности.

Только тогда леди Ашборн, словно вспомнив обо мне, обернулась в мою сторону.

— Позвольте представить вам мисс Симоне, гувернантку Кэти, — сказала она с той ровной учтивостью, которой никогда не изменяла в присутствии гостей.

Я сделала реверанс.

— Мисс Симоне занимается со мной! — тотчас объявила Кэти с гордостью, не дав никому ничего прибавить. — И она спасла меня, когда я упала в воду.

— Да, — спокойно подтвердила леди Ашборн, и в голосе её за официальной сдержанностью послышалось уже настоящее чувство. — Мы все обязаны мисс Симоне очень многим.

Изабелла тотчас обернулась ко мне, и её серьёзное молодое лицо неожиданно просияло тёплой, искренней улыбкой.

— Так это вы, — сказала она. — Тогда позвольте мне поблагодарить вас от всего сердца. Кэти значит для нас всех слишком много.

Я не успела ответить, потому что леди Шарлотта, до сих пор молчавшая, подняла на меня свои светлые, усталые глаза.

— Это было очень храбро, — произнесла она тихо. Потом её взгляд на мгновение затуманился, и на губах появилась слабая, почти детская улыбка. — Гарри тоже всегда прекрасно плавал. Он говорил, что воды не следует бояться.

После этих слов в комнате повисла едва заметная пауза.

Изабелла слегка опустила глаза. Леди Ашборн осторожно коснулась руки дочери.

И только тогда заговорила Бланш.

— Мисс Симоне, стало быть, — сказала она с безукоризненной приветливостью, глядя на меня так внимательно, что под этим взглядом мне вдруг стало не по себе. — Я много слышала о вас. Какое счастье для дома, что именно вы оказались рядом с Кэти в ту минуту.

Я внутренне содрогнулась. Откуда она могла обо мне могла слышать?

Бланш улыбнулась, мягко, дружелюбно.

— Судя по всему, мисс Кэти уже совершенно вас обожает.

Я пробормотала что-то подобающее случаю, но щеки мои горели.

После этого короткого обмена репликами в холле возникло то неизбежное движение, какое всегда начинается в большом доме с приездом гостей: слуга уже принимал дорожные чемоданы и шляпные коробки, из коридора показалась миссис Уолтон, а следом за нею миссис Грей.

— Комнаты готовы, миледи, — сказала миссис Грей леди Ашборн. — Если гости пожелают освежиться с дороги, обед будет подан через четверть часа.

— Благодарю вас, миссис Грей, — ответила леди Ашборн. — Думаю, именно так мы и поступим.

Кэти, разумеется, вовсе не желала, чтобы кто-либо удалялся хоть на минуту.

— Но тётя Изабелла ещё не видела щенка! — воскликнула она с таким отчаянием, будто речь шла о деле государственной важности.

— Щенок никуда не денется, — заметила миссис Уолтон.

— А если денется?

— Тогда, — сухо сказала миссис Уолтон, — мы сочтём, что он обладал слишком живым характером для приличного дома.

Изабелла рассмеялась, легко, по-девичьи, и Кэти, ободрённая этим смехом, сразу ещё сильнее к ней прильнула.

Гостей проводили наверх. Я осталась в холле лишь на минуту, чтобы перевести дух. Сердце моё всё ещё билось тревожно.

«Я много слышала о вас».

Откуда?

Неужели от Эдварда?

Нет — это казалось невозможным.

Тогда от кого?

Я не успела додумать эту мысль до конца, потому что миссис Уолтон уже звала меня в столовую помочь с Кэти, которая наотрез отказалась уходить переодеваться без меня.

Обед был накрыт в малой столовой, где летом обычно ели в самые жаркие дни. Высокие окна были раскрыты, но белые занавеси едва шевелились: воздух стоял неподвижный и густой.

На скатерти мягко блестело серебро, в низкой вазе посреди стола лежали раскрытые садовые розы, и во всей комнате стоял тонкий смешанный запах тёплого льна, цветов и полированного дерева.

Леди Шарлотту усадили так, чтобы ей было удобно и не слишком утомительно сидеть за столом. Изабелла устроилась рядом с нею; Бланш — напротив леди Ашборн. Я, как и следовало, занимала своё место скромно и чуть в стороне, присматривая за Кэти и стараясь быть как можно незаметнее. Но мне всё время казалось, что я особенно остро ощущаю присутствие Бланш, даже тогда, когда не поднимала глаз.

Первые минуты разговор шёл о дороге, о жаре, о состоянии шоссе, о том, как тяжело пришлось бы леди Шарлотте, если бы они задержались в городе ещё на неделю.

— В Лондоне совершенно нечем дышать, — сказала Изабелла. — Даже в Беркли-сквер пыль стоит такая, будто весь город вдруг решил разом куда-то уехать.

— Или, напротив, никуда не уезжать, — заметила Бланш. — В этом сезоне все словно сговорились до последнего сидеть в столице, хотя давно следовало бы разъехаться по поместьям.

— Значит, сезон был особенно оживлён? — спросила леди Ашборн.

— Шумный, — ответила Бланш. — Не знаю, можно ли назвать его блестящим. Слишком много новых людей, слишком много одинаковых приёмов, слишком много одинаковых лиц.

— И одинаковых платьев, — вставила Изабелла с неожиданной живостью.

Леди Ашборн чуть улыбнулась.

— Ах, стало быть, мы добрались до подлинно важного.

— Бланш говорит, что теперь носят более длинную линию, — сказала Изабелла, поправляя салфетку. — Не такую прямую, как прежде, а мягче. И талия уже не так резко занижена, как ещё год назад.

— Париж устал от мальчишеской худобы, — спокойно пояснила Бланш. — Теперь хотят выглядеть не дерзко, а изысканно. Больше матовых тканей, спокойных оттенков, меньше вычурности. Серебристо-голубой, жемчужный, дымчатый, очень бледный зелёный — всё, что не кричит.

При этих словах я невольно снова посмотрела на Изабеллу. На ней был тот самый сизо-голубой оттенок, который делал её лицо ещё бледнее.

— А шляпки? — спросила леди Ашборн, и в голосе её прозвучала та самая суховатая ирония, которой она иногда позволяла себе пользоваться. — Они всё так же малы, чтобы не приносить никакой пользы?

Кэти прыснула. Изабелла улыбнулась уже смелее.

— Ещё меньше, — сказала она. — Боюсь, скоро они будут существовать исключительно в нравственном смысле.

Даже леди Шарлотта слабо усмехнулась, хотя, казалось, слушала разговор лишь вполуха.

Мне было странно слышать этот лёгкий, привычный разговор о Лондоне, сезоне, моде, Париже. Когда-то подобные вещи занимали и меня: в Лаосе мы с Джи с увлечением рассматривали журналы, выписывали новые фасоны, спорили о цветах, радовались каждой удачной ленте, каждой шляпке, каждому платью, сшитому по последнему слову моды.

Тогда это казалось частью самой жизни — её лёгкости, её молодости, её беззаботного обещания счастья. Теперь же всё это вдруг отозвалось во мне такой острой тоской, что я едва могла слушать. Мне вспомнилась Джи, её смех, её тонкие пальцы, перебирающие кружева и образцы тканей, её радость перед самым пустяком, если этот пустяк был красив.

Та жизнь, ещё недавно такая близкая, теперь казалась бесконечно далёкой, словно принадлежала не мне, а другой женщине, которую я когда-то знала.

За столом ненадолго повисло молчание.

Затем Изабелла отложила вилку и, повернувшись к леди Ашборн, спросила с той внезапной серьёзностью, которая так не вязалась с её юностью:

— Это правда, что Эдди сам будет испытывать новый самолёт?

За столом как будто сразу стало тише.

Леди Ашборн подняла глаза.

— Насколько мне известно, да.

Изабелла нахмурилась.

— Но зачем? Я слышала передачу по радио, и там говорили об испытаниях так, словно всё уже решено. Но ведь он не профессиональный пилот. Я думала, этим должен заниматься капитан Марлоу.

— Капитан Марлоу, насколько я понимаю, будет при испытаниях, — вздохнула леди Ашборн. — Но Эдвард, по-видимому, намерен присутствовать лично… и, возможно, не только присутствовать.

— Это на него похоже, — тихо сказала Изабелла. — Если уж он за что-нибудь берётся, то непременно должен сам довести всё до конца.

В голосе её не было ни осуждения, ни раздражения, только тревога, привычная, сестринская, вероятно, давно ей знакомая.

Бланш слегка повернула голову.

— И всё же в подобных вещах есть разница между решимостью и излишним риском, — заметила она. — Я, признаться, тоже полагала, что для этого существует капитан Марлоу и другие люди, чья профессия — именно такие испытания.

Леди Ашборн не ответила сразу. Она лишь чуть опустила глаза и медленно сложила салфетку на коленях.

— После того, что произошло здесь несколько дней назад, — сказала она наконец, — меня уже меньше удивляет его стремление всё держать в собственных руках.