Возвращение Лотоса

— Я немного занимаюсь с нею. У Кэти хороший глаз, только ей хочется закончить раньше, чем она успеет как следует посмотреть.

— Потому что потом хочется рисовать другое, — объяснила Кэти.

— Это весьма уважительная причина, — сказала Изабелла.

Но леди Шарлотта уже не слушала.

Она рассматривала маленькую ветку так внимательно, что я почувствовала смущение. Потом её взгляд поднялся к моему лицу и снова опустился на бумагу.

— А портреты вы рисуете?

Сердце почему-то ударило сильнее.

— Да, миледи. Иногда.

Она помолчала.

— Не согласились бы вы… — начала она и остановилась.

Изабелла выпрямилась, но ничего не сказала.

Леди Шарлотта осторожно закрыла альбом и потянулась к сумочке, лежавшей на соседнем кресле. Замочек поддался не сразу. Я увидела, как дрогнули её пальцы, и едва удержалась, чтобы не помочь.

Наконец она достала небольшой бумажный конверт. Края его были потёрты, одна сторона укреплена тонкой полоской бумаги.

— У меня есть фотография Гарри, — сказала она. — Мне давно хотелось иметь рисунок. Но я всё откладывала…

Она вынула карточку и несколько мгновений держала её перед собой.

Кэти перестала качать ногой.

— Вы нарисуете папу?

В её голосе было столько внезапной надежды, что я не сразу смогла ответить.

— Если твоя бабушка этого хочет.

— Очень, — тихо сказала леди Шарлотта.

Она протянула мне фотографию.

Гарри было на ней лет четырнадцать.

Он сидел вполоборота, положив руку на спинку стула, и смотрел чуть в сторону от объектива. Волосы были приглажены, но одна прядь выбилась над виском. В серьёзном выражении лица чувствовалось усилие: казалось, ещё мгновение и он перестанет слушаться фотографа, повернётся к кому-то за кадром, улыбнётся.

Я взяла карточку за самый край.

Какой же он был юный и так похож на Эдварда.

Вчера, при встрече с Шарлоттой, я думала о её погибшем сыне. Сейчас передо мной оказался мальчик, которого она когда-то уговаривала сидеть спокойно. Наверное, поправляла ему воротник перед съёмкой. Может быть, сердилась на растрепавшиеся волосы.

Ещё ничего не произошло. Еще не было учебы в Оксфорде, дружбы с Джоном Картером и моим братом…

Я почувствовала, что слишком долго молчу.

— Попробую, миледи.

Кэти немедленно соскользнула с дивана.

— Я принесу бумагу.

— Только плотную, из нижнего ящика, — попросила я.

Она остановилась на пороге.

— Самую хорошую?

— Самую хорошую.

Когда Кэти убежала, леди Шарлотта негромко сказала:

— Если вам нужно больше времени, не торопитесь. Я не хотела отнимать у вас утро.

— Вы ничего не отнимаете.

Мой голос прозвучал слишком горячо. Я опустила глаза на карточку.

Изабелла поднялась и освободила от писем столик у окна.

— Здесь будет светлее.

Я поблагодарила её.

Вскоре вернулась Кэти, прижимая к груди несколько листов. Под мышкой она держала коробку карандашей.

— Я не знала, какой лучше.

— Сейчас выберем.

Она придвинула себе стул, но прежде, чем сесть, посмотрела на меня с необычной серьёзностью.

— Я не буду толкать стол.

— Благодарю тебя.

Леди Шарлотта осталась в кресле неподалёку. Изабелла снова взяла письма, но ручка больше не двигалась.

Пока я раскладывала бумагу и выбирала карандаш, в груди у меня поднималось то тяжёлое, почти смиренное чувство, которое бывает перед вещью одновременно страшной и необходимой. Я не была виновна в гибели Гарри. Я никогда не знала его, не видела живым, не делила тех решений, что привели к его смерти. И всё же теперь, стоя перед его матерью, я не могла отделить свою судьбу от его памяти.

Я начала с линии лба и волос.

Кэти, как и обещала, сидела тихо, хотя время от времени не выдерживала и шептала:

— Папа тут серьёзный…

— У него нос почти как у дяди…

— А глаза вы потом нарисуете, да?

Изабелла отложила работу и подошла ближе, но остановилась на почтительном расстоянии, чтобы не мешать. Леди Шарлотта сидела неподвижно. Только раз я заметила, как её пальцы медленно сжались на ручке кресла, когда на бумаге начали проступать черты лица.

Я не рисовала быстро. Мне хотелось не просто воспроизвести фотографию, а вернуть в лицо мальчика что-то живое, не ту неподвижность, которую оставил объектив, а выражение, ещё не успевшее спрятаться. Карточка показывала юного Гарри. Но сквозь него, едва заметно, уже проступал мужчина, которого здесь помнили и которого не могли вернуть.

Когда я закончила, в комнате стояла такая тишина, что было слышно, как где-то в коридоре пробили часы.

Кэти первой выдохнула:

— Он настоящий.

Я передала лист леди Шарлотте.

Она взяла его не сразу. Сначала посмотрела на меня, словно хотела что-то сказать, но передумала. Потом опустила взгляд на рисунок.

Долго не говорила ни слова. Потом тихо рассмеялась.

Смех был коротким, непривычным, она сама словно удивилась ему.

— Здесь он прячет вторую руку, — сказала она, указывая на карточку. — Накануне ободрал костяшки. Я велела ему не лазать на дерево, пока не приедет фотограф.

— А он полез? — спросила Кэти.

— Конечно.

— Как дядя Эдвард.

— Они оба были невозможные мальчишки.

Кэти, тронутая важностью момента, вдруг прижалась к колену бабушки.

— Мой папа красивый, правда?

Леди Шарлотта погладила её по волосам.

— Очень.

У меня задрожали губы. Я отвернулась, чтобы скрыть свои эмоции.

Мне хотелось попросить прощения.

Не объясняя, не называя себя, не произнося имени Даниэля. Просто опуститься перед нею и сказать эти два слова, которые ничего не исправили бы, но хотя бы перестали бы жечь меня изнутри.

Вместо этого я сказала:

— Этот портрет ваш, миледи.

Леди Шарлотта подняла голову.

— Вы подарите мне его?

— Конечно.

Она протянула мне руку.

Я вложила в неё свою, и её пальцы сомкнулись вокруг моих — сухие, тёплые, удивительно бережные.

— Благодарю вас, мисс Симоне.

Я склонила голову.

Несколько мгновений она не отпускала меня.

Я смотрела на наши руки и думала, что вчера боялась даже встретиться с нею глазами.

Леди Ашборн появилась в дверях, когда Кэти ещё стояла возле бабушки.

— Шарлотта, дорогая, тебе следовало бы…

Она не договорила, заметив рисунок. Подошла ближе и положила руку на плечо дочери.

— Покажи мне.

Шарлотта приподняла лист.

Леди Ашборн долго смотрела на него, потом перевела глаза на меня.

— Благодарю вас.

Больше она ничего не сказала, только осталась рядом с дочерью.

Позднее миссис Уолтон увела Кэти переодеться к прогулке, а леди Шарлотта осталась у окна. Она попросила не уносить ни рисунок, ни фотографию.

Я собрала карандаши и вышла в коридор.

— Мисс Симоне.

Изабелла догнала меня возле лестницы.

— Вы позволите мне немного пройтись с вами?

— Разумеется.

Мы вышли через боковую дверь в сад. Возле стены ещё держалась тень, и Изабелла направилась туда, не раскрывая зонтика, который несла в руке.

Некоторое время мы шли молча.

— Мама давно не вспоминала Гарри так, — сказала она наконец.

Я посмотрела на неё.

— Как?

— Без того, чтобы всё сразу возвращалось к его смерти.

Она провела пальцами по деревянной ручке зонтика.

— Мы иногда так боимся причинить ей боль, что почти перестаём произносить его имя. А потом мне кажется, что от этого она остаётся с ним совсем одна.

Я не нашла ответа.

Изабелла остановилась возле низкой каменной скамьи.

— Сегодня она вспомнила, каким он был. Я хотела поблагодарить вас за это.

— Я рада, если могла доставить ей хоть немного утешения.

— Дело не только в утешении, — ответила Изабелла. — Иногда человеку нужно не забыть, а увидеть снова так, чтобы стало возможно дышать.

Я опустила глаза на коробку карандашей.

Изабелла словно почувствовала моё смущение и не стала продолжать. Мы сели на скамью. За стрижеными кустами слышались шаги садовника, но его самого не было видно.

— Вчера Бланш долго разговаривала с вами, — произнесла она после паузы.

Я невольно напряглась.

— Некоторое время.

— Я надеюсь, она не сказала ничего… неприятного.

Слишком осторожный выбор слова заставил меня поднять голову.

Изабелла смотрела на меня с явной неловкостью.

— Простите. Это не моё дело.

— Леди Бланш говорила о мистере Фейне.

— Я так и подумала.

Она отвела взгляд.

Я ждала.

— Мне кажется, вам следует знать, почему мы приехали так внезапно, — сказала Изабелла.

Сердце моё забилось быстрее.

— Разве не из-за здоровья вашей матери? И не чтобы увидеться с леди Ашборн?

— Маме действительно полезно побыть здесь. Но можно было приехать и через неделю. Или раньше. — Она помедлила. — Бланш настояла именно на этой поездке после письма.

Я крепче прижала коробку к коленям.

— Какого письма?

— От некой Эми Дженкинс. Кажется, она до недавнего времени жила здесь.

Я вздрогнула. Имя прозвучало так неожиданно, что я не сразу ответила.

— Да.

— Вы её знали?

— Знала.

Изабелла посмотрела на мои руки и, вероятно, заметила, как они напряглись.

— Я не читала письмо целиком, — поспешно сказала она. — Бланш прочла мне несколько строк. Там говорилось, что Эдди уделяет гувернантке Кэти особое внимание.

Я почувствовала, как лицо заливает жар.

Вот откуда Бланш знала обо мне.

Не от Эдварда. Не из случайного семейного разговора.

Эми.

Даже покинув дом, она нашла способ протянуть до меня руку.

— И леди Бланш решила приехать, — произнесла я.

Изабелла кивнула.

— Она сказала, что хочет своими глазами увидеть новое увлечение Эдварда.

Слова повисли между нами.

Изабелла тут же добавила:

— Это её слова, мисс Симоне. Не мои.

Я медленно провела пальцем по крышке коробки.

Теперь мне стали понятны и первый внимательный взгляд Бланш, и её улыбка, и разговор на террасе. Она ещё не знала меня, но уже отвела мне место в истории, которую собиралась исправить.

— Благодарю вас за откровенность, — сказала я.

Изабелла вздохнула.

— Мне неловко говорить об этом. Но ещё более неловко было бы делать вид, что вы ничего не должны знать.

Я подняла на неё глаза.

— Вы тоже хотели увидеть меня?

Она не стала сразу отрицать.

— Мне было любопытно, — призналась она. — Но не так, как Бланш.

Она чуть улыбнулась, но улыбка вышла печальной.

— Когда брат был моложе, мне казалось совершенно естественным, что он женится на Бланш. Так думали все. Они выросли рядом. Наши семьи этого ждали. Она красива, умна, умеет держаться так, будто для неё не существует сомнений. В восемнадцать лет это кажется почти добродетелью. А потом Эдди вернулся из Лаоса…

Я боялась даже пошевелиться, сердце больно сжалось.

— Вы знаете, он всегда занимал слишком много места, — продолжила она, и на губах её появилась слабая улыбка. — Не потому, что требовал внимания. Просто стоило ему войти, и сразу начиналось что-нибудь: спор, какая-нибудь невозможная затея. Иногда я злилась на него. Мне казалось, что в доме нельзя спокойно прожить дня. Но после его возвращения, стало так тихо…

Она сжала ручку зонтика.

По дорожке пролетела тень птицы.

— Сначала я думала, что нужно подождать. Что нельзя расспрашивать его, нельзя мешать. Все говорили: время поможет. Но проходили недели, а он… — Изабелла замолчала и сделала короткий вдох. — Он был с нами, отвечал, когда к нему обращались, садился за стол. Иногда даже спрашивал о моих делах. И от этой вежливости становилось страшнее.

Я молчала, потому что не могла довериться голосу.

Изабелла нагнулась и подняла с дорожки маленький лист, упавший к её туфле.

— Нам казалось, что Эдвард увлёкся, потерял голову. Что однажды вернётся и снова станет таким, каким мы привыкли его видеть. Бланш ведь всегда была рядом. Всё представлялось таким очевидным. Но время шло, а ему становилось только хуже.

Я не могла отвести от неё глаз.

Она разорвала черешок листа и тут же посмотрела на него, словно удивившись тому, что сделала.

— Теперь мне стыдно.

В саду стало совсем тихо.

Я слышала, как где-то за стеной дома закрыли окно.

— За что? — спросила я осторожно.

Изабелла долго не отвечала.

— За то, что слишком легко соглашалась, когда мне объясняли, что для него лучше. За то, что молчала, когда следовало возразить.

Она подняла голову.

В её глазах стояли слёзы, но выражение лица было напряжённым, почти испуганным.

— Простите. Я не должна была говорить об этом с вами.

Я опустила глаза.

Она несколько раз провела ладонью по складке платья. Когда заговорила снова, голос уже был ровнее.

— Я очень люблю брата, мисс Симоне. Знаю, это легко сказать. Особенно после того, как уже ошиблась. Но вчера, когда бабушка рассказала, что он смеялся…

Она не договорила.

Я вспомнила, как дрожала её улыбка в гостиной.

— Он действительно смеялся, — медленно произнесла я.

Изабелла посмотрела на меня.

— Часто?

— С Кэти — часто. Иногда она заставляла его забывать обо всех делах.

— Заставить Эдди забыть о делах непросто.

— Ей удаётся.

Изабелла улыбнулась. На этот раз без усилия.

Потом улыбка исчезла.

— Бланш уверена, что ему нужно вернуться к прежней жизни. Будто она сохранилась в точности такой, какой он её оставил. Будто достаточно занять своё место, и всё снова станет правильно.

— А вы так не считаете?

— Я не знаю, что ему нужно, — ответила она после паузы. — Наверное, в этом всё и дело. Я больше не хочу делать вид, что знаю.

Я медленно разжала пальцы.

Вчера Бланш ни разу не позволила себе такой неуверенности.

Изабелла посмотрела мне прямо в лицо.

— Я только хотела сказать…— она помедлила, подбирая слова. — Если между вами и Эдди действительно возникла привязанность, я не стану расспрашивать вас. Вы не обязаны объясняться передо мной.

Я мгновенно вспыхнула до самых ушей.

— Мисс Фейн…

— Я только хочу, чтобы вы не принимали слова Бланш за мнение всех нас.

Она произнесла это негромко, но твёрдо.

— Она давно привыкла говорить о будущем Эдварда так, будто оно уже решено. Мне это больше не нравится.

Я ничего не ответила.

Ещё вчера мне казалось, что все эти женщины стоят по одну сторону, а я — по другую. Теперь Изабелла сидела рядом со мной на нагретой солнцем скамье и говорила вещи, от которых вся эта уверенность рассыпалась.

Мне хотелось спросить её, что она думает о жене брата. О том, что она слышала. Приняла бы она сестру Даниэля Марэ.

Но я не решилась.

Если бы она сейчас подняла глаза и поняла, что я и есть та самая жена Эдварда из Лаоса, сохранилось бы это доверие?

Я не знала.

И впервые незнание не казалось мне доказательством того, что всё непременно закончится плохо.

Из открытого окна донёсся голос Кэти.

— Мисс Симоне! Мы идём гулять!

Изабелла вытерла уголок глаза и засмеялась.

— Кажется, нас разыскали.

Я поднялась.

Она коснулась моего рукава.

— Спасибо, что выслушали меня.

— Вам не за что благодарить.

Я хотела сказать что-нибудь ещё, но подходящих слов не нашлось.

Мы направились ко входу в дом.

На ступенях стояла Бланш с раскрытой книгой в руке. При нашем появлении она заложила страницу пальцем.

— Вот ты где, Изабелла. Я искала тебя.

Её взгляд ненадолго задержался на мне.

— Мы немного прошлись, — ответила Изабелла.

— Вижу.

Я прошла мимо с легким поклоном.

Перед прогулкой я поднялась за шляпой.

В комнате всё оставалось так, как утром: раскрытая книга на столике, стакан воды у кровати, тонкая полоска света на полу.

Я открыла нижний ящик комода.

Там лежали вещи, которые накануне я начала откладывать для отъезда: перчатки, дорожный воротничок, несколько носовых платков. Я сложила их отдельно, чтобы потом не пришлось собираться в спешке.

Некоторое время я смотрела на них.

Мистер Джойс был добр ко мне. Он обещал найти безопасное место, где можно дождаться известий о Джи. Ещё вчера это представлялось единственным разумным выходом.

Теперь я не могла думать об отъезде с прежней убеждённостью.

За стеной послышался смех Кэти, затем тихий голос леди Шарлотты. Я не разобрала слов, только интонацию — мягкую, внимательную.

Я вспомнила её ладонь, державшую мою руку.

Изабеллу, признавшуюся, что не знает, как сделать брата счастливым.

И Эдварда, который пока не получил от меня даже возможности услышать правду.

Я не знала, простят ли они меня. Не знала, что скажет он сам, когда поймёт, сколько времени я провела рядом под чужим именем, как долго и жестоко ему лгала.

Но сегодня я впервые ясно почувствовала: мой страх ещё не был ответом за всех них. Мне казалось, будто в стене, которую я сама возвела между собой и будущим, появилась первая, едва заметная трещина.

Я закрыла ящик, не взяв ничего.

Кэти звала меня снова.

На этот раз я пошла к ней сразу.

Глава 29. Угроза

Дожди начались ночью и, казалось, забыли закончиться.

Несколько дней вода стекала по оконным стёклам, собиралась в желобах и с тихим плеском переливалась через край каменной чаши в саду. Розы поникли. На дорожках лежали прилипшие к гравию лепестки, ещё недавно белые и розовые, а теперь почти прозрачные, с потемневшими краями.

Из окна классной комнаты я видела, как садовник поднимал сломанную ветку, долго рассматривал её, а потом унёс, волоча листья по земле.

Посреди лета словно наступила осень.

По утрам за деревьями поднимался туман. Сначала он держался у самой земли, потом скрывал нижние ветви, скамью возле ограды, дальний поворот аллеи. Дом стоял среди этой неподвижной белизны, и привычные звуки доносились приглушённо: стук колёс, шаги под окнами, голоса прислуги.

Кэти скучала без прогулок. Она несколько раз переделывала рисунок самолёта, пока бумага возле кабины не стала совсем тонкой от резинки. Теперь лётные очки были закончены, но дядя Эдвард, по её мнению, получился недостаточно весёлым.

Леди Шарлотта чаще сидела с Кэти в малой гостиной. Изабелла по-прежнему была со мной мягка и ровна, словно разговор в саду дал ей самой какое-то облегчение. Леди Ашборн ждала писем и, хотя старалась этого не показывать, заметно тревожилась из-за отсутствия известий об испытаниях. Бланш вела себя безукоризненно. Иногда мне даже казалось, что я могла преувеличить то, что почувствовала в нашем разговоре на террасе. Но стоило ей взглянуть на меня чуть дольше обычного, и я понимала, насколько она ненавидит меня.

Эдварда ждали со дня на день.

Я старалась не думать, что скажу, если он приедет прежде, чем я успею решить, что делать. Иногда мне казалось, что я должна открыть ему правду сама и как можно скорее. Иногда — что не имею права причинить эту боль ни ему, ни его семье. Обе мысли мучили одинаково.

В то утро дождь наконец прекратился.

Небо оставалось низким, серым, но в разрыве облаков пробился тусклый свет. Я вспомнила о письме, которого ждала уже слишком давно, и решилась ехать в город. Ответ о Джи мог прийти в любой день. Я оставляла адрес до востребования и за эти дни успела уже несколько раз убедить себя, что снова не найду ничего.

За завтраком я попросила леди Ашборн разрешить мне съездить в город после занятий.

— Разумеется, мисс Симоне. Надеюсь, до вечера дождь не возобновится.

— Вы надолго? — сразу спросила Кэти.

— Постараюсь вернуться к чаю, — улыбнулась я ей.

До автобусной остановки пришлось идти пешком.

За воротами поместья дорога тянулась вдоль мокрой живой изгороди. Я осторожно обходила лужи и прислушивалась: не слышно ли мотора. Опоздать на автобус не хотелось, ведь следующего пришлось бы ждать довольно долго.

Но у остановки ещё стояли люди.

Я присоединилась к пожилой женщине с корзиной и мужчине, державшему свёрнутую газету над головой, хотя дождь уже не шёл. Под ногами темнела размокшая земля.

Вскоре появился автобус из-за поворота, разбрызгивая воду колёсами. Внутри пахло мокрой шерстью, бензином и сыростью.

Город показался мне ещё более серым, чем обычно. Камни мостовой блестели после дождя, у водостоков стояли мутные лужи, а над крышами всё ещё висел низкий светлый туман.

У дверей почтового отделения пришлось посторониться, пропуская женщину с корзиной. Внутри было теплее; за перегородкой постукивал аппарат, кто-то пересчитывал монеты у соседнего окошка.

Я назвала имя и спросила, нет ли для меня письма до востребования.

Служащий потянулся к ячейкам с корреспонденцией. Пока он перебирал конверты, я напряженно смотрела на его пальцы. Мне уже знакомо было это ожидание: сначала робкая надежда, затем уверенность, что сейчас он повернётся с пустыми руками.

На этот раз он положил передо мной письмо.

— Мисс Симоне?

— Да, — я вздрогнула.

На конверте стоял американский штемпель.

Я взяла его осторожно, словно бумага могла рассыпаться от слишком резкого движения. Увидев имя отправителя, почувствовала, как под перчаткой похолодели пальцы.

Доктор Доусон.

Сердце у меня так сильно ударило в грудь, что я на мгновение перестала слышать всё вокруг. Я перешла к окну, где было чуть светлее. Край бумаги не поддавался. Я попыталась вскрыть его ногтем, порвала угол, торопливо остановилась, чтобы не повредить письмо. Почему-то это маленькое затруднение почти довело меня до слёз.

Наконец лист оказался у меня в руках.

Доктор извинялся за задержку ответа. Он действительно помнил миссис Томпсон и обстоятельства, при которых ему пришлось оказывать ей помощь.

Внутри меня все задрожало от волнения, но я заставила читать себя медленнее.

Джи была ослаблена. Роды оказались трудными. Врач писал об этом сдержанно, без подробностей, но я невольно останавливалась после каждой строки, пытаясь представить то, чего в письме не было: чужую комнату, боль, страх, мою любимую сестру, которой некому было сжать руку.

Девочка родилась здоровой. Я закрыла глаза.

Об этом я уже знала из письма Мишеля Колэ. И всё же теперь, читая слова человека, который сам видел ребёнка, я снова почувствовала то острое, почти болезненное удивление.

У Джи была дочь. У меня родилась племянница. Я не знала, как её назвали. Не знала, какого цвета у неё глаза, много ли она плачет, похожа ли на мать.

Мне вдруг вспомнилось, как Джи смеялась, запрокидывая голову, и от этого простого воспоминания стало трудно дышать.

Я достала платок. Мимо прошёл мужчина с пачкой конвертов. Где-то открылась дверь, в помещение вошёл влажный, прохладный воздух с улицы.

Я переждала, пока перестанут дрожать губы, и продолжила читать.

В то время Рой находился в заключении в связи с финансовым делом. Доусон не знал всех обстоятельств, но миссис Томпсон говорила о большой сумме залога, которой не располагала. Её положение было тяжёлым, и тревога за мужа, по мнению врача, немало повлияла на её состояние.

Я медленно провела пальцем под строкой.

Джи одна.

С ребёнком, который вот-вот должен был родиться.

А я в это время ждала её писем, перебирала причины молчания и иногда даже позволяла себе обижаться.

— Боже мой, — прошептала я.

Следующий абзац заставил меня выпрямиться.

Вскоре после рождения девочки мистера Томпсона освободили. Насколько было известно Доусону, необходимую сумму внесли, однако кто именно это сделал, он не знал.

Я перечитала абзац. Потом ещё раз.

Рой вышел на свободу. Он вернулся к Джи.

Я торопливо перевела взгляд ниже.

Через некоторое время семья покинула город. Нового адреса Томпсоны не оставили. Последующая судьба матери и ребёнка доктору неизвестна.

Внизу стояла подпись.

Я перевернула лист.

Оборотная сторона была пустой. Некоторое время я смотрела на неё, словно могла заставить появиться там ещё несколько строк. Название улицы. Имя человека, к которому они отправились. Хоть что-нибудь.

Потом снова вернулась к последнему абзацу.

Они уехали вместе. Это было хорошо. Я понимала, что это хорошо. Джи больше не оставалась одна, Рой был рядом с ней, ребёнок пережил первые трудные дни. И всё же я опять держала в руках письмо, которое не говорило, куда мне идти дальше.

Из-за перегородки донёсся короткий смех. Молодая женщина у окошка наклонилась над бланком, поправляя шляпу.

Я смотрела на неё и думала о том, как давно не получала письма, написанного самой Джи. Последний раз это было в Лаосе, еще тогда, когда я была замужем за Эдвардом и уже носила под сердцем его ребенка. От этих воспоминаний сердце болезненно ёкнуло.

Я сложила лист, но сразу развернула снова. Нужно было показать его мистеру Джойсу. Он, возможно, сумел бы выяснить обстоятельства освобождения Роя. Узнать, кто внёс деньги, куда они отправились. Теперь у нас были хотя бы даты.