Возвращение Лотоса

Изабелла быстро подняла на неё взгляд.

— Что произошло?

Я увидела, как взгляд леди Ашборн скользнул к Шарлотте.

Та сидела тихо, с той особенной, рассеянной кротостью, которая делала её лицо почти детски беззащитным. Кэти, не слишком заботясь о важности взрослого разговора, уже что-то доверительно шептала ей на ухо, и леди Шарлотта слушала её с мягким вниманием, временами машинально гладя ребёнка по руке.

— Ничего, о чём стоило бы говорить за столом, — ровно ответила леди Ашборн.

Изабелла тотчас поняла и не стала настаивать.

После этого разговор опять на несколько минут свернул в более безопасное русло. Бланш рассказала о музыкальном вечере в Лондоне, на котором все говорили о новой пьесе Ноэла Кауарда больше, чем о музыке; Изабелла упомянула какую-то выставку, на которую её, по её словам, почти насильно вытащили, и Кэти воспользовалась первой же паузой, чтобы сообщить всем, что её щенок уже умеет садиться по команде, хотя, по моему мнению, щенок пока лишь случайно садился в нужный момент.

Обед, впрочем, подходил к концу. Слуги бесшумно меняли тарелки, за окнами в неподвижном воздухе белели розы, и всё это спокойствие было так тщательно устроено, что от него становилось почти тревожно.

Когда дамы перешли в большую гостиную, жара уже начала понемногу спадать, но в раскрытые окна всё ещё входил тяжёлый, душистый воздух сада. На полу лежали длинные полосы света.

Миссис Грей распорядилась подать кофе позднее, и первые минуты после обеда прошли в том полурасслабленном молчании, какое всегда бывает после дороги и долгого сидения за столом.

Кэти тотчас завладела леди Шарлоттой.

Леди Ашборн подождала, пока Шарлотта окончательно отвлечётся Кэти и перестанет следить за разговором. Потом чуть понизила голос и обратилась к Изабелле и Бланш:

— Несколько дней назад на озере, во время испытания лодок, произошёл взрыв. Взорвалась лодка, на которой Эдвард должен был плыть.

Изабелла побледнела так резко, что даже губы её стали почти белыми.

— Боже мой…

Лицо Бланш оставалось неподвижным.

— Я всегда говорила ему, — произнесла она холодно, — что такие увлечения не доведут до добра.

Леди Ашборн прикрыла рукой глаза, словно само напоминание о том страшном дне, когда Эдвард едва не погиб, причиняло ей нестерпимую боль.

— Как же мы все тогда напугались, — продолжила она, когда голос снова стал ей подчиняться, — был страшный взрыв, все подумали, что Эдвард в лодке. Но, слава Богу, он был тогда на берегу.

Я видела, как Изабелла стиснула руки, как побледнели ее губы.

— Я не решилась писать об этом, — вздохнула леди Ашборн, — Эдвард просил не создавать паники. Сказал, что со всем разберется сам. А потом, совершенно неожиданно, через несколько дней решил уехать на испытания самолета, хотя до этого было решено, что испытания будет проводить только капитан Марлоу.

Бланш поднялась и подошла к камину.

— Эдвард так безрассуден, — произнесла она, обнимая себя за плечи, — всегда думает только о себе, а не о тех, кто рядом с ним, о тех, кто волнуется за него.

— Для брата этот проект значит слишком много, Бланш, — тихо произнесла Изабелла, — ты знаешь не хуже меня, что это было единственным, что спасло его тогда…

Бланш сверкнула глазами.

— Спасло…— усмехнулась она, смотря перед собой.

— Да, спасло, — уже твёрже повторила Изабелла, и в голосе её, обычно таком мягком, прозвучала вдруг неожиданная настойчивость. — Ты ведь помнишь, каким он стал после того, как вернулся. Мама знает это лучше всех, но и мы с тобой видели. Он почти ни с кем не говорил, неделями ходил с таким лицом, будто всё вокруг стало ему в тягость. Он перестал бывать у людей, которых прежде любил, перестал смеяться, перестал спорить — а для Эдди это уже почти признак болезни. И если бы не этот проект, если бы не работа, которая снова заставила его думать, решать, строить, я не знаю, что с ним было бы теперь.

Она замолчала, словно сама испугавшись собственной откровенности.

Бланш медленно провела пальцами по мраморной кромке камина.

— Работа — не всегда лекарство, — сказала она после короткой паузы. — Иногда мужчины просто прячутся за ней, чтобы не замечать того, от чего на самом деле бегут.

— Возможно, — ответила Изабелла. — Но для Эдди и это было лучше, чем та пустота, в которой он жил прежде.

Леди Ашборн, до того задумчиво молчавшая, подняла голову.

— Изабелла права, — сказала она. — Этот проект вернул ему не только занятие. Он вернул ему волю к жизни. Весь этот последний месяц он был совершенно другим, каким я не видела его с самой юности. Светлым. Спокойным. Иногда даже почти мальчишески весёлым. Он так много смеялся. Так весело играл с Кэти.

Изабелла резко выпрямилась.

— Эдди? — переспросила она, и в одном этом коротком слове было столько изумления, что у меня сжалось сердце. — Брат смеялся?

— Да, милая. Смеялся, — ответила леди Ашборн. — Не вижу, почему это должно так тебя удивлять.

Изабелла опустила глаза. Большим пальцем она медленно провела по шву своей перчатки.

— Просто я давно этого не слышала.

В её голосе было что-то такое, что я невольно посмотрела на неё. Она уже улыбалась, но улыбка дрожала.

— Он даже сердился иначе, — продолжила леди Ашборн. — Прежде с ним невозможно было спорить: выслушает, поклонится и уйдёт. А здесь снова начал мне возражать. Представь себе, я была этому рада.

— Я тоже была бы рада, — тихо сказала Изабелла.

Бланш повернулась от камина.

— Будем надеяться, что это не очередное увлечение, после которого всем нам придётся собирать его по частям.

Изабелла подняла на неё глаза.

— Но если ему стало легче…

— Разумеется, дорогая. Я желаю ему только этого.

Бланш произнесла это мягко, почти ласково. И всё же Изабелла замолчала, словно её поправили при посторонних.

У окна Кэти раскрыла перед леди Шарлоттой альбом. Листы зашелестели, и в наступившей тишине я услышала её серьёзный голос:

— А здесь дядя. Только он всё время двигался, поэтому одна рука получилась длиннее.

— Он никогда не умел сидеть спокойно, — отозвалась леди Шарлотта.

Я посмотрела на рисунок и невольно улыбнулась. Кэти изобразила Эдварда возле воздушного змея, вытянувшегося над ним огромной красной птицей.

— Мисс Симоне, это ведь вы помогали ей? — спросила Изабелла.

— Только с красками. Всё остальное Кэти сделала сама.

— Дядя сказал, что у настоящего художника должно быть собственное мнение. Даже о руках, — важно заявила Кэти.

Леди Ашборн усмехнулась.

Бланш подошла к дивану и взглянула на раскрытый альбом.

— Как мило. Эдвард всегда умел очаровывать тех, кто готов им восхищаться.

Я опустила глаза.

Через некоторое время леди Шарлотта устала. Это стало заметно по тому, как медленно она перелистывала страницы и как часто прикрывала глаза. Изабелла тотчас поднялась, чтобы проводить мать наверх. Кэти попросилась с ними, обещая показать бабушке комнату, в которой «совсем не жарко, если миссис Грей не закроет окна».

Леди Ашборн задержала миссис Уолтон возле своего кресла, расспрашивая о приготовленных для дочери лекарствах.

Я воспользовалась этим движением, чтобы собрать забытые Кэти карандаши.

— Мисс Симоне.

Бланш стояла рядом.

— Не покажете ли вы мне террасу? Здесь, пожалуй, немного душно.

За её спиной были распахнуты высокие стеклянные двери. Террасу не требовалось искать. Но отказаться я не могла.

— Конечно, миледи.

Мы вышли под полотняный навес. Каменные плиты ещё хранили дневное тепло, однако от сада уже тянуло прохладой. На низком столике стоял кувшин воды с ломтиками лимона; возле перил белели плетёные кресла.

Бланш остановилась у одного из них.

— Здесь хорошо.

Я осталась стоять, держа в руках карандаши.

Она заметила это и улыбнулась.

— Сядьте, мисс Симоне. Кэти, кажется, в надёжных руках. Несколько минут вы можете принадлежать себе.

Я опустилась на край кресла.

Некоторое время Бланш смотрела в сад. Без шляпки её лицо казалось ещё красивее: свет ложился на гладкий лоб, на безукоризненную линию скулы. Она сняла перчатки и аккуратно положила их рядом.

Бриллиант вспыхнул на её руке.

Я отвела взгляд слишком поздно.

— Вам нравится?

— Простите?

Бланш чуть подняла руку.

— Кольцо.

— Оно очень красивое.

— Эдвард выбирал его сам.

Мне пришлось осторожно положить карандаши на столик: я боялась сломать их в пальцах.

Бланш посмотрела на камень с той спокойной нежностью, с какой смотрят на вещь, давно ставшую частью собственной жизни.

— Он всегда обладал прекрасным вкусом. Хотя терпеть не мог признавать, что способен провести полдня у ювелира ради одной женской прихоти.

Она улыбнулась воспоминанию.

— Когда он привёз его, то сделал вид, будто совершенно случайно проходил мимо. А футляр держал так крепко, что я сразу поняла: волнуется.

Я смотрела на край её перчатки.

В Лаосе я никогда не спрашивала Эдварда, как он ухаживал за Бланш. Знала, что она существовала, что их семьи связывали давние отношения, что у него была жизнь до меня. Но знать это было совсем не то же самое, что сидеть напротив женщины, помнившей его волнение перед подарком.

— Мы ведь выросли вместе, — продолжила Бланш. — Я знала его задолго до того, как он научился прятать всё за своими насмешками. Он приезжал к нам на каникулы. Иногда раньше, чем его ожидали. Моя мать всегда говорила, что лошади в нашей конюшне обязаны ему прекрасной формой: он находил повод выехать со мной почти каждый день.

Она говорила легко. Ей не приходилось искать слова.

— Наши семьи давно желали этого брака. Но не думайте, будто нас принуждали. Эдвард был в меня влюблён.

Последнюю фразу она произнесла, глядя прямо на меня.

— Он мог быть удивительно внимательным. Запоминал сущие пустяки. Какая музыка мне нравится, какие цветы я предпочитаю. Однажды я вскользь упомянула книгу, которую нигде не могла достать. Через неделю она лежала у меня на столе. Даже без записки. Он сказал, что незачем подписывать очевидное.

Уголки моих губ дрогнули прежде, чем я сумела удержать лицо.

Это было так похоже на него, что у меня на мгновение перехватило дыхание.

Бланш заметила мою невольную реакцию.

— Вы уже знакомы с его манерой?

— Мистер Фейн иногда бывает ироничен.

— Иногда? — Она тихо рассмеялась. — Вы великодушны.

В саду стукнули садовые ножницы. За перилами на камень опустился сухой розовый лепесток.

— Мы были счастливы, — сказала Бланш. — По крайней мере, до той нелепой поездки.

Я не подняла головы.

— В Лаос?

— Да.

Голос её изменился. Исчезла лёгкость, с которой она только что вспоминала лошадей и книги.

— Он вернулся оттуда словно отравленный. Всё, что прежде было ему дорого, вдруг стало ненужным. Наши планы. Обязательства. Люди, которые любили его всю жизнь. Он смотрел сквозь меня, мисс Симоне. Сквозь меня — понимаете?

Я понимала.

Слишком хорошо помнила его безупречный поклон за завтраком после нашего разговора в мастерской. Как он произнёс моё чужое имя и прошёл мимо.

Но я сама заставила его отступить.

Бланш медленно повернула кольцо на пальце.

— И ведь нельзя было даже говорить с ним об этом. Стоило произнести её имя, как он становился совершенно чужим.

Я с трудом разжала губы.

— Имя его жены?

Бланш перестала вращать кольцо.

Несколько мгновений она смотрела на меня молча.

— Вам рассказали?

— В доме упоминали о его утрате.

Это было правдой. Неполной, жалкой, но правдой.

— Утрате, — повторила она. — Да. Теперь это называют так.

Я подняла на неё глаза.

Бланш откинулась в кресле, положив руку на подлокотник.

— Не поймите меня превратно. Смерть молодой женщины — несчастье. Но разве всё, что было до неё, должно перестать существовать? Мои годы ожидания? Обещания, которые он мне давал? Я не перестала быть рядом только потому, что он решил забыть обо мне.

— Возможно, он не забыл.

— Тогда он должен был вернуться.

Слова прозвучали быстро, без тени сомнения.

Я смотрела на неё и вдруг поняла, что она ждала этого не только до его поездки и не только после возвращения из Лаоса. Она ждала и после того, как он, по её словам, перестал говорить, смеяться, видеть окружающих.

Ждала, когда его горе освободит ей место.

Мне стало холодно, несмотря на тепло каменных плит.

— После смерти жены? — спросила я тихо.

— Не сразу, разумеется. Я умею быть терпеливой.

Бланш снова улыбнулась, но теперь улыбка почти не касалась глаз.

— Он пережил потрясение. В таком состоянии мужчина способен принять за любовь что угодно. Благодарность. Сходство. Привычку видеть возле себя человека, который ничего от него не требует.

Я уже знала, к чему она ведёт.

— Эдвард очень привязан к Кэти, — продолжила она. — Вы спасли девочку. Заботитесь о ней. Было бы странно, если бы он остался равнодушен к вам.

Лицо моё вспыхнуло.

— Я не рассчитывала на его внимание.

— Конечно, нет. Я этого и не говорю.

Она произнесла это так мягко, что возражать стало почти невозможно.

— Но вы молоды, мисс Симоне. А Эдвард умеет быть убедительным, даже когда сам не понимает, чего хочет. Мне не хотелось бы, чтобы вы придали его любезности значение, которого она не имеет.

Я положила руки на колени.

Теперь стало ясно: ни прогулки, ни кольцо, ни книга не были случайными воспоминаниями. Она показывала мне жизнь, к которой я не принадлежала. Каждой подробностью отводила мне место — возле Кэти, возле учебников, за дверью, которую следовало вовремя закрыть за собой.

— Вы очень уверены в том, что он чувствует, — медленно сказала я.

— Я знаю его.

— Люди меняются.

Бланш чуть приподняла подбородок.

— Не настолько, чтобы перестать быть самими собой. Эдвард — Фейн. У него есть семья, имя, положение. Он может на время забыть об этом, но я не забуду.

В груди у меня болезненно сжалось.

Его семья. Его имя.

Те самые слова, которыми я столько месяцев удерживала себя от него.

— Вы полагаете, что должны напоминать ему?

— Кто-то должен. Его мать нездорова. Изабелла слишком молода и всегда уступает ему. Леди Ашборн не может заниматься всем. Рядом с Эдвардом нужна женщина, которая понимает, чего требует его жизнь.

— И это вы.

— Да.

Она ответила без смущения.

Потом наклонилась чуть ближе.

— Я должна была стать миссис Фейн задолго до того, как он отправился в Лаос. В наших домах это знали все. И я не намерена позволить, чтобы ещё одно случайное увлечение окончательно разрушило то, чему мы отдали столько лет.

Я посмотрела на бриллиант.

Он был так красив. Совершенный холодный камень в оправе, которую выбрал Эдвард.

Я не могла знать, сколько правды было в её воспоминаниях. Возможно, вся. Возможно, он действительно любил эту женщину, ждал встреч с нею, волновался, вручая кольцо.

Но сейчас его самого в её словах оставалось всё меньше.

Были годы. Семьи. Обещания. Положение.

И место возле него, которое не следовало занимать никому другому.

— А если он не захочет? — спросила я.

Бланш замерла.

— Чего именно?

— Той жизни, которую вы для него выбрали.

— Вы не понимаете. Это была наша жизнь.

— Но сейчас вы говорите о ней одна.

Её пальцы медленно сжались на подлокотнике.

Я должна была остановиться. Извиниться за неуместное замечание. Встать, взять карандаши и вернуться к своей ученице.

Но перед глазами стоял Эдвард в мастерской — с деревянной моделью в руках, с тем внезапным светом в лице, когда он рассказывал о самолёте. Не лорд Фейн. Не глава семьи. Человек, который после страшной зимы всё-таки нашёл причину просыпаться по утрам.

— Простите меня, — произнесла я тихо, — но вы говорите о мистере Фейне как о вещи, которая должна вам принадлежать.

Бланш не шевельнулась.

Только камень на её руке перестал ловить свет.

— Какая необычная смелость для гувернантки.

Щёки мои горели.

— Вы сами заговорили со мной об этом.

— И вы сочли себя вправе судить о моей любви?

Я сглотнула.

— Я не знаю вашей любви, миледи. Но вы говорите о том, чего ждали от него. О том, что он вам обещал. О том, кем вы должны были стать. Вы почти ничего не сказали о том, чего хочет он.

— Вы полагаете, любить человека значит спокойно смотреть, как он губит свою жизнь?

— Нет.

Я ответила слишком быстро.

Бланш пристально посмотрела на меня.

— В таком случае?

Я опустила глаза.

Ещё вчера я говорила мистеру Джойсу почти то же самое. Уверяла, что знаю, как Эдвард поступит и почему этот выбор сделает его несчастным. Решала, какую потерю он выдержит, а какую — нет.

От этой мысли стало трудно дышать.

— Наверное, — произнесла я медленно, — любить человека не даёт нам права решать всё вместо него.

Бланш коротко усмехнулась.

— Очень удобное убеждение для женщины, которой нечего терять.

Я поднялась.

Мне понадобилось мгновение, чтобы собрать карандаши. Один укатился к краю столика, и я остановила его ладонью.

— Кэти скоро понадоблюсь я. Позвольте мне вернуться в дом.

Бланш тоже встала.

— Разумеется. Я и без того задержала вас.

Она взяла перчатки, но не надела их.

— Надеюсь, вы всё же правильно поняли меня, мисс Симоне. Благодарность моего жениха — не обещание.

Я посмотрела ей в лицо.

— Насколько мне известно, помолвка расторгнута.

Тишина стала такой глубокой, что я услышала плеск воды в кувшине: моя рука случайно задела столик.

Бланш улыбнулась.

— Вы, оказывается, знаете о нашей семье гораздо больше, чем я предполагала.

Сердце тяжело ударило в грудь.

— Здесь трудно не слышать того, о чём говорят при вас.

— Тогда вы, должно быть, слышали и о том, как много эта семья перенесла.

— Да, миледи.

— Мне будет жаль, если ей придётся пережить новое несчастье.

Она отступила, освобождая мне дорогу.

Я прошла мимо неё в гостиную. Здесь было прохладнее; на столе ещё стояла забытая чашка леди Ашборн, из коридора доносился голос Кэти.

Я остановилась возле окна, не в силах сразу пойти на этот голос.

Мне хотелось думать, что между мной и Бланш нет ничего общего. Она хотела вернуть Эдварда себе. Я собиралась уйти, чтобы не причинять ему больше боли.

Но слова, только что сказанные мною, не отпускали.

Любовь не даёт нам права решать всё вместо него.

Я крепче сжала карандаши.

Почему же я сама ни разу не позволила ему решить?

Глава 28. Живые лица

Ночью я несколько раз просыпалась от собственного движения, мне казалось, что кто-то позвал меня, но в комнате было тихо. За приоткрытым окном шелестели листья, на потолке лежал бледный прямоугольник лунного света.

Разговор с Бланш возвращался ко мне не целиком, а отдельными подробностями: её пальцы на подлокотнике, аккуратно сложенные перчатки, спокойный голос, которым она говорила о будущем Эдварда.

Я ожидала, что встреча с нею причинит мне боль. Боялась её красоты, воспоминаний, права произносить его имя с той непринуждённостью, какую дают долгие годы знакомства. Но самым тяжёлым оказалось другое.

Она говорила о нём и не слышала его.

В её рассказах Эдвард был внимательным поклонником, будущим мужем, человеком, который должен был исполнить обещание. Его горе становилось досадной задержкой. Его работа — способом уклониться от прежних обязательств. Даже вернувшийся смех, так поразивший Изабеллу, не обрадовал Бланш: она сразу захотела понять, кому этим обязана.

Я лежала, глядя на светлое пятно над кроватью, и вспоминала Эдварда в мастерской. Как менялось его лицо, когда он забывал следить за собой. Как он склонялся над чертежом, подбирая слова, чтобы объяснить мне устройство, которое представлялось ему совершенно простым.

Теперь я могла представить, как холодно становилось ему рядом с женщиной, готовой терпеливо выслушать всё это лишь затем, чтобы вернуть разговор к тому, что считала действительно важным.

Я не знала, всегда ли Бланш была такой. Не знала, сколько нежности когда-то связывало их. Но вчера она сама позволила мне увидеть то, чего не смогли бы объяснить ни газетная фотография, ни чужие рассказы.

Эдвард не мог быть счастлив рядом с женщиной, которая так спокойно и твёрдо решала за него, что он обязан чувствовать, кого помнить, к какой жизни вернуться. Любить человека и так уверенно чертить для него границы, это казалось немыслимым.

И мне стало больно за него.

Потом я вспомнила Изабеллу.

«Брат смеялся?»

Вопрос прозвучал так, словно ей сообщили, что неизлечимо больному наконец стало лучше.

Я отвернулась к окну.

Ещё совсем недавно, сидя перед мистером Джойсом, я уверенно говорила о семье Эдварда. О том, что его мать никогда не примет меня. О том, что Изабелла не забудет, чья я сестра. Я произносила это как несомненные истины, хотя не видела ни одной из них.

А вчера передо мной стояла женщина, которая на несколько мгновений забывала об окружающих, услышав имя умершего сына. И девушка, чья улыбка дрожала при известии о том, что её брат снова способен радоваться.

Мне стало стыдно. Я думала о том, как легко заранее решила за них всех.

Мне казалось, что мать Эдварда должна быть суровой, сестра — надменно-доброй, а весь их мир таким, где для женщины вроде меня никогда не нашлось бы места. Теперь же мне приходилось признать: я ошибалась.

Их доброта к мисс Симоне ещё ничего не обещала Киаре Марэ. Я слишком хорошо понимала эту разницу. Но теперь мне было трудно представить, что за усталыми глазами леди Шарлотты и тихой тревогой Изабеллы скрывается только непримиримая ненависть.

Измученная этими мыслями, я уснула только под утро.

Когда я вошла в классную комнату, Кэти уже сидела за столом. Перед ней лежал раскрытый альбом, а рядом теснились карандаши, выстроенные по росту.

— Мы сегодня будем рисовать? — спросила она прежде, чем я успела пожелать ей доброго утра.

— После чтения.

Кэти вздохнула.

— Бабушка хотела посмотреть мои рисунки.

— Она успеет их посмотреть.

— Но вдруг она снова устанет?

Я остановилась возле стола.

Девочка водила пальцем по деревянному краю линейки, не глядя на меня.

— Вчера она закрывала глаза, — добавила Кэти. — Я подумала, что слишком много говорю.

Я придвинула стул и села рядом.

— Твоя бабушка устала с дороги. Это не значит, что ей не хотелось тебя слушать.

— Правда?

— Правда.

Кэти немного подумала, затем подвинула ко мне книгу.

— Тогда давайте читать. Только я прочту быстро.

— Лучше хорошо.

— А если хорошо и быстро?

— Это будет замечательное начало дня.

Она раскрыла книгу с такой решимостью, словно от правильного чтения зависело здоровье леди Шарлотты.

Через час мы спустились в малую гостиную.

Утренний свет ещё не успел стать жарким. На подоконнике стояла ваза с белым душистым горошком; из сада доносился шорох гравия под метлой. Леди Шарлотта сидела возле окна, положив на колени закрытую книгу. В простом светлом платье она казалась моложе, чем накануне, хотя тени под глазами стали заметнее.

Изабелла устроилась за небольшим столиком с письмами. При нашем появлении она отложила ручку.

— Вот и художница, — улыбнулась она Кэти.

— Сегодня я ещё ничего не нарисовала, — честно призналась девочка. — Сначала было чтение.

— Серьёзное препятствие, — заметила Изабелла.

Леди Шарлотта улыбнулась и протянула внучке руку.

Кэти немедленно положила альбом ей на колени.

Я собиралась остаться у двери, но леди Шарлотта указала на свободный стул рядом.

— Садитесь, мисс Симоне. Вы ведь поможете мне разобраться, если я что-нибудь не пойму?

— Я сама всё объясню, бабушка, — предупредила Кэти.

— Тогда мне повезло вдвойне.

Они принялись перелистывать альбом. Кэти рассказывала о каждом рисунке долго и обстоятельно: объясняла, почему пони получился с короткими ногами, отчего у щенка зелёное ухо и что розовое пятно возле дома на самом деле вовсе не цветок, а миссис Уолтон с зонтиком.

— Она не любит этот рисунок, — доверительно сообщила девочка. — Говорит, что у неё никогда не было такого носа.

Изабелла наклонилась посмотреть.

— Возможно, она просто не видела себя с этой стороны.

Кэти захихикала.

Леди Шарлотта задержалась на листе, где была нарисована ветка яблони. Рядом с крупными, неровными цветами Кэти сохранился мой небольшой набросок.

— А это ваша работа, мисс Симоне?

— Я показывала Кэти, как можно расположить ветку на листе.

Леди Шарлотта придвинула альбом ближе.

— Вы научили её рисовать?