Возвращение Лотоса

Я открыла глаза.

— Что с Кэти?

— Она плачет, — ответила Бланш. — Уже несколько часов. Девочка не понимает, что происходит, только знает, что бабушке стало плохо, взрослые в ужасе, а женщина, которой она верила, оказалась не той, за кого себя выдавала.

Я схватилась за край стола.

— Не говорите так.

— Но это так.

Она сделала ещё шаг.

— Изабелла пытается успокоить мать. Леди Ашборн вынуждена разбираться с врачом, со слугами, с ребёнком — и всё это из-за вас. А если сюда придёт полиция? Если дело выйдет наружу? Вы подумали, что будут писать в газетах? Что спросят у Эдварда? У мистера Джойса, который рекомендовал вас в этот дом? Какой оглушительный выйдет скандал?

При имени Джойса я вздрогнула и подняла голову.

— Мистер Джойс ни в чем не виноват.

— Не виноват? — красивая бровь Бланш поползла вверх. — А разве не он вас сюда устроил? Рекомендовал перед леди Ашборн? Не я буду задавать вопросы, если дело дойдёт до полиции.

Я чувствовала, как слова её обвивают меня всё теснее, не давая ни вздохнуть, ни возразить как следует.

Колени ослабели, и я оперлась о спинку стула, чтобы не упасть.

— Вы действительно собираетесь…

— Вы пользовались чужим именем. Получили место на основании документов, которые вам не принадлежали. Не мне объяснять, как это может выглядеть.

Я молчала.

— Жена Эдварда Фейна, считавшаяся погибшей, скрывалась в доме его семьи под именем гувернантки. Сестра человека, убившего его брата. Рекомендована школьным учителем, который либо ничего не проверил, либо знал правду. Думаю, для начала мистера Джойса лишат места директора школы.

Я в ужасе сжала руками уши, чтобы хоть как-то приглушить этот жуткий, леденящий душу голос, который меня парализовал.

— Он ни в чем не виноват. Не виноват, — застонала я. — Мистер Джойс не заслужил этого.

— Никто из них этого не заслужил.

Я опустилась на стул.

Теперь я плакала. Слёзы текли тихо, я даже не сразу заметила их.

Бланш подождала.

Потом заговорила другим голосом — мягче.

— Ещё можно не доводить до этого.

Я не подняла головы.

— Что вы хотите?

— Чтобы вы уехали. Сейчас. Немедленно. И навсегда убрали себя из жизни этой семьи, которая уже достаточно натерпелась по милости вашего брата и вас.

Слова прозвучали спокойно, будто речь шла о давно решённом деле.

— Сейчас?

— Сегодня. Пока всё не стало ещё хуже.

— Но Эдвард…

— Именно о нём вам и следует подумать.

Я вытерла лицо ладонью.

— Я должна увидеть его.

Бланш наклонилась ко мне.

— Зачем? Чтобы он выбирал между вами и матерью, которая сейчас лежит после приступа? Чтобы объяснял своей семье, почему вы обманывали их? Чтобы оправдывал перед всеми человека, которого сам считал умершим?

— Я не заставлю его выбирать.

— Вы уже заставили.

Я смотрела на неё и не могла понять, почему всё, чего я боялась долгие месяцы, теперь звучит её голосом.

— Я помогу вам уйти, — сказала Бланш. — Без новых сцен. Без полиции сегодня ночью. Возьмите свои вещи и покиньте дом.

Я закрыла глаза, не в силах вымолвить ни слова.

— Я хотела хотя бы проститься с леди Ашборн, — наконец произношу.

На лице Бланш ничего не изменилось.

— Леди Ашборн занята дочерью. Не заставляйте её сейчас решать ещё и вашу судьбу.

Я долго молчала.

Потом посмотрела на стол.

Под письмом Доусона виднелся уголок билета.

Лондон.

Мистер Мортон.

Эдвард всё ещё был в опасности.

Я могла уйти из этого дома. Могла не добиваться встречи с ним. Но не могла оставить без внимания то, что видела на кладбище.

— Хорошо, — сказала я.

Бланш выпрямилась.

— Вы уедете?

— Да.

Я почти не слышала собственного голоса.

Она впервые за весь разговор отвела от меня взгляд.

— Соберите самое необходимое.

Я встала.

— Но вы должны кое-что передать Эдварду.

Бланш снова посмотрела на меня.

— Что именно?

— В его окружении есть человек, которому нельзя доверять.

На лице её ничего не изменилось.

— Что вы имеете в виду?

— Я не могу объяснить сейчас. Просто передайте ему это.

Несколько секунд она молчала.

— Хорошо, — сказала она. — Передам. Теперь собирайтесь.

Я достала небольшую дорожную сумку.

Руки двигались неловко. Сборы были короткими и беспорядочными. Я действовала быстро, почти не понимая, что беру, а что оставляю. Письмо Доусона, билет и бумажку с адресом Мортона я сразу убрала в сумочку. Руки у меня дрожали, но времени на это не было.

Я не взяла почти ничего из того, что казалось важным ещё вчера.

Бланш ждала у двери.

Я посмотрела на часы. До поезда оставалось совсем мало времени. Я не успевала забрать чертежи из тайника.

Я застегнула сумку.

На столе осталась книга, по которой мы занимались с Кэти. Между страницами торчала полоска бумаги с её неровными буквами.

Я коснулась её пальцем.

— Можно мне попрощаться с ней?

— Нет, — отрезала Бланш. — Вы только снова её расстроите.

Она открыла дверь. Я надела плащ, взяла зонт и вышла.

Коридор был пуст.

Мы шли молча. Она вела меня не к главной лестнице, а по боковому проходу, затем вниз, через служебную часть дома, где уже почти не горел свет. Где-то далеко хлопнула дверь, но здесь было тихо.

У самой двери в сад она остановилась.

— Вам лучше поторопиться, — сказала она. — Если выйдете сейчас, успеете к поезду.

Дождь почти прекратился. Я шагнула в эту влажную темноту.

— Мисс Марэ, — позвала меня Бланш.

Я оглянулась. В полутёмном проходе её лицо казалось очень бледным.

— Не заставляйте их переживать это снова.

Я ничего не ответила.

Дверь закрылась за моей спиной.

Глава 31. Главный враг

Ночной поезд шёл ровно, с глухим, убаюкивающим стуком колёс, но сна не было.

Я сидела у окна, не различая за чёрным стеклом ничего, кроме редких размытых огней, и всё ещё не могла поверить, что действительно уехала. Казалось, стоит закрыть глаза, и я снова окажусь в гостиной, под взглядами леди Ашборн, Изабеллы, Бланш, настоящей Жослин Симоне. Услышу собственное имя, впервые произнесённое вслух в этом доме. Увижу, как бледнеет леди Шарлотта. Услышу плач Кэти.

Я сжала руки на коленях.

Передо мной вспыхивали отдельные мгновения: лицо Жослин в дверях; вопрос леди Ашборн: «Объясните, кто вы»; мои собственные слова: «Я жена Эдварда»; шёпот леди Шарлотты о Гарри; поворот ключа в замке; тихий голос Бланш в полутёмной комнате: «Уезжайте».

Я не пыталась оправдывать себя. И всё же не могла принять её слова целиком, как приговор. Я не приходила в этот дом с желанием причинить зло. Не подходила к Кэти с расчётом. Не рисовала Гарри ради жестокости. И все же в одном Бланш была права: я лгала, и именно эта ложь привела меня к нынешней ночи, к этому вагону, к дороге в Лондон, где у меня снова не было ничего.

В темном окне я видела свое отражение — бледное лицо под полями шляпы, тёмная оправа очков, воротник, застёгнутый слишком высоко.

Мисс Симоне? Нет, больше не она.

Киара Марэ. Вот, кто я.

Я сняла очки и убрала их поглубже в сумку. Переносицу саднило. Хотелось умыться, распустить волосы, снять с себя платье, в котором я стояла перед леди Шарлоттой. Но я могла только сидеть неподвижно и слушать, как колёса повторяют одно и то же, всё быстрее, всё настойчивее.

«Вы знали, кто он, когда рисовали его портрет?»

Я закрыла глаза.

Передо мной снова возникла её рука, скользнувшая по подлокотнику. Изабелла подхватывала мать за плечи, леди Ашборн звала врача, а я стояла в нескольких шагах и не могла даже подать стакан воды.

Мне хотелось вернуться в ту минуту, когда леди Шарлотта задала вопрос. Найти другие слова. Сказать, что, рисуя Гарри, я думала о ней, о том, как она прижимала к себе его фотографию, как искала в чужих рассказах хоть что-нибудь, чего ещё не знала о сыне.

Но что изменили бы эти слова? Ведь я действительно знала.

Знала, чьё лицо появлялось под моим карандашом. Знала, что мой брат лишил её этого лица навсегда. И молчала, когда она благодарила меня.

Я прижала ладонь ко рту.

Женщина напротив пошевелилась, устраивая корзину удобнее. Я отвернулась к окну, чтобы она не увидела моего лица.

Слёзы больше не шли. От них осталось жжение под веками и тяжёлая боль в висках.

Бланш сказала, что леди Шарлотте очень плохо.

Я не знала, была ли она всё ещё без сознания. Помог ли врач. Перестала ли плакать Кэти. При мысли о девочке я согнулась, прижимая сумку к животу. На столе осталась наша книга. Между страницами — полоска бумаги с неровными буквами. Кэти писала их с таким старанием, что кончик языка показывался между губами. Когда что-нибудь получалось, она сначала делала вид, будто это совсем не важно, а потом незаметно придвигала тетрадь ко мне.

Я даже не попрощалась с ней. Что ей скажут обо мне? Как объяснят мой отъезд? Наверное, она узнает, что мисс Симоне обманывала ее и что нельзя скучать по человеку, который всё время притворялся кем-то другим.

Устало прижимаюсь головой к холодному окну.

Вместе с виной поднялся новый страх — за мистера Джойса. Он поручился за меня. Дал мне место в школе святой Агнессы. Писал рекомендации, которых я не заслуживала под чужим именем. Если Бланш заговорит о полиции, если скандал выйдет за пределы дома, подозрение упадёт и на него. Я видела его доброе, усталое лицо, слышала его осторожный, ровный голос, и мне становилось жутко оттого, что и его может коснуться моя ложь.

Закрываю глаза и вижу Эдварда. Его горячий взгляд, когда ему казалось, что я не замечаю, что он смотрит на меня. Неожиданную мягкость голоса. То, как он иногда обрывал фразу и отворачивался, словно ему становилось трудно оставаться со мной в одной комнате.

Что он видел во мне?

Чужую женщину, похожую на ту, которую потерял?

Или чувствовал то же, что я, и не мог найти этому объяснения?

Я провела ладонью по глазам.

Когда-то я была уверена, что он больше не хочет меня видеть. У меня было письмо, бумаги, газетная публикация — всё, чему я тогда поверила. Теперь от той уверенности не осталось ничего, кроме боли, которую я не знала куда деть.

Перед глазами встал тот последний вечер, когда мы гуляли в саду, и Эдвард подарил мне розу. Он просил дождаться его и подарить ему поцелуй.

Слезы обожгли глаза. Если бы я ему все сразу сказала тогда… Сказала, кто я… Сказала, как сильно его люблю…

— Прости, — шепчу в темное окно, — я не смогу вернуться…

Но я могу хотя бы попробовать помочь тебе. Защитить тебя.

Я открыла сумочку и нащупала сложенный билет, бумажку с адресом Мортона, письмо Доусона. Пальцы коснулись гладкого края конверта, и я глубже вздохнула.

Нет. Пока у меня ещё оставалось хоть что-то, что можно было сделать, я не имела права раствориться в собственном стыде.

Я видела испорченную лодку. Видела человека, за которым шла до кладбища. Сама спрятала чертежи под плитой и знала, где искать их.

Во время нашего телефонного разговора мистер Мортон обещал предупредить Эдварда. Возможно, уже сделал это. Возможно, сейчас рядом с Эдвардом находились люди, которым можно было доверять.

Я хотела верить в это.

Надо только добраться до мистера Мортона и рассказать всё как можно скорее.

А после… после я найду способ уехать в Бостон.

Мысль эта была слабой, как огонёк на ветру, но я уцепилась за неё. У меня ещё оставались деньги на дорогу. При мне были документы Жослин Симоне — чужие, опасные, компрометирующие, но других у меня всё равно не было. Я могла попытаться узнать о кораблях, о пассажирских рейсах, о том, возможно ли отплыть в ближайшие дни. Найти врача мистера Доусона. Найти мистера Мишеля Колэ. Найти след Джи. Я не успокоюсь, пока не узнаю, кто внес залог за Роя и куда исчезла моя сестра.

Поезд качнуло, и стекло задрожало под моей щекой.

Я не заметила, как ночь стала сереть.

Когда состав наконец вошёл в Лондон, утро ещё только начиналось. Вокзал встретил меня влажным воздухом, тяжёлым паром и гулом, который будто исходил не от людей, а от самого города. Под сводами перекликались носильщики, звякали тележки, чьи-то шаги спешили по мокрым плитам, и всё это смешивалось с паром, копотью и прохладой раннего часа.

Я сошла на платформу, крепко держа сумку.

После тишины поезда Лондон показался мне огромным, равнодушным и усталым. Люди двигались мимо с той деловитой поспешностью, в которой не было ни любопытства, ни сочувствия.

Никому не было дела до моей дорожной сумки, до дрожи в руках, до того, что за этой ночью у меня не осталось ничего.

Я взяла такси у выхода и назвала адрес мистера Мортона.

— Подождите, пожалуйста, пока мне откроют, — сказала я водителю, когда мы уже тронулись. — Мне нужно всего несколько минут.

Он бросил на меня быстрый взгляд в зеркало и кивнул.

Машина тронулась. Через влажное стекло я смотрела на улицы, на закрытые ещё магазины, на мужчин, поднимавших железные ставни. У тротуара стояла тележка с хлебом. От одного этого запаха у меня болезненно сжался желудок.

Но останавливаться я не хотела.

Чем ближе мы подъезжали, тем отчётливее во мне поднималось беспокойство. Я повторяла про себя то, что должна сказать: про лодку, про человека на кладбище, про тайник, про Эдварда. Главное — не забыть ничего. Главное — не дать себе запутаться. Главное — убедиться, что предупреждение дойдёт до него.

Такси остановилось у неприметного здания с узкой дверью и вывеской, едва различимой в сыром утреннем свете.

— Я подожду, мисс, — сказал водитель.

Я кивнула с благодарностью, которую не смогла бы выразить словами, и поднялась по ступеням.

Дверь открыли не сразу.

Только когда я уже собиралась постучать снова, послышались шаги, щёлкнул замок, и на пороге появился молодой человек с плоским, бесцветным лицом. Он молча отступил, пропуская меня внутрь.

В передней пахло сыростью, бумагой и табаком.

— Мистер Мортон уже ждёт вас, — сказал он. — Сюда.

Мужчина провёл меня по короткому коридору.

Он постучал и открыл дверь, не дожидаясь ответа.

Мистер Мортон поднялся из-за стола.

— Мисс Симоне, — произнёс он и слегка поклонился.

Его вид принёс мне такое облегчение, что я на мгновение перестала чувствовать усталость. Знакомое лицо, спокойный голос, привычная сдержанность. После ночи, проведённой среди чужих людей, этого оказалось достаточно, чтобы у меня ослабели колени.

— Простите, что так рано.

— Ничего. Проходите.

Он посмотрел на мою сумку.

— Вы одна?

— Да.

— Садитесь.

Я опустилась на край кресла. Мужчина, впустивший меня, остался у двери, пока Мортон коротко не кивнул ему. Дверь закрылась.

— Вам удалось предупредить Эдварда? — спросила я.

— Я занимаюсь этим.

Я подняла глаза.

— Но вы говорили…

— Помню, что я говорил, мисс Симоне. Связаться с ним сейчас не так просто. Идут приготовления к испытаниям.

— Значит, он ещё не знает?

Мортон помолчал.

— Прежде всего мне нужно разобраться с документами. Вы привезли их?

— Нет.

Он перестал перебирать лежавшие перед ним бумаги.

— Почему?

— Я не смогла забрать их. Меня задержали.

Мортон выпрямился.

— Кто?

Я посмотрела на свои руки.

Рассказывать о вчерашнем не хотелось. Я ещё не могла произнести это вслух перед человеком, которому потом предстояло говорить с Эдвардом.

— В доме произошли… обстоятельства, из-за которых я не могла уйти вовремя. Когда меня выпустили, нужно было сразу ехать на станцию.

— Но вы сказали, что документы у вас.

— Я сказала, что спрятала их.

Мортон откинулся на спинку кресла.

— Вы оставили их на кладбище?

Я не сразу поняла, что услышала. Сердце ударило у меня где-то в горле. За стеной щёлкнуло что-то металлическое. На улице проехал автомобиль. Мортон смотрел на меня, ожидая ответа.

Я почувствовала, как пальцы сами сжались на ручке сумки.

Кладбище.

Я не называла ему кладбище.

Во время телефонного разговора я сказала о чертежах. О человеке, которого видела. О том, что бумаги спрятаны. Но место…

Нет.

Место я не называла.

Я почувствовала, как всё внутри похолодело.

— Сначала я хочу знать, говорил ли кто-нибудь с Эдвардом, — медленно произнесла я.

Мортон смотрел на меня в упор, я не понимала выражения его глаз.

— Не сейчас.

— Сейчас, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим.

Казалось, воздух в комнате стал тяжелее.

— Где документы? — снова спросил он.

Что-то в его голосе заставило внутри все сжаться от дурного предчувствия.

— Вы сказали, что поможете мне предупредить его.

— И помогу, если вы перестанете тратить время.

В этот миг я поняла, что не должна говорить ему ничего.

Я медленно притянула сумку ближе к груди.

— В таком случае, — произнесла я, — мне, вероятно, следует уйти.

Я поднялась и сделала шаг к двери.

Мужчина, который впустил меня, уже стоял там, загородив выход так, что обойти его было невозможно.

Я остановилась.

В кабинете повисла тишина.

— Я не советовал бы вам устраивать сцену, мисс, — прозвучал голос мистера Мортона за спиной.

Я обернулась к нему.

— Что вы делаете, мистер Мортон? — выдохнула я испуганно.

Он слегка склонил голову, будто эта формулировка показалась ему почти забавной.

— Всего лишь пытаюсь исправить последствия вашей неосмотрительности.

— Это вы следили за Эдвардом? — выпалила я страшную догадку.

Его спокойное, гладкое лицо вдруг исказилось гримасой раздражения.

— Я задал вам простой вопрос. Где документы?

Я не ответила.

Он шагнул ко мне ближе.

Его вежливая деловитость исчезла с лица без следа. Передо мной стоял человек, который уже не считал нужным скрывать нетерпение.

— Вам бы следовало понять, — тихо сказал он, — что сейчас не в ваших интересах упорствовать.

Я бросилась к двери, но мужчина схватил меня за руку, больно ее скрутив. Сумка с грохотом упала на пол.

Мортон подошёл ближе.

— Послушайте меня внимательно. Вы скажете, где находятся бумаги, и сможете уйти. Больше от вас ничего не требуется.

— Нет.

Мортон некоторое время смотрел на меня молча.

Потом перевёл взгляд на мужчину за моей спиной.

Тот сжал мою руку сильнее.

Боль заставила меня согнуться. Я попыталась повернуться, ослабить хватку, но он удерживал меня так, что любое движение делало только хуже.

— Перестаньте, — выдохнула я.

— Тогда ответьте на вопрос, — сказал Мортон.

— Как вы могли предать его? — спрашиваю, смотря мистеру Мортону в глаза. — Ведь Эдвард доверял вам. Считал своим другом.

Джулиан Мортон усмехнулся.

— Видите ли, уважаемая мисс Симоне, к сожалению, я не столь удачлив в финансовых делах, как Эдвард. А мое поместье и образ жизни аристократа требуют немалых средств, коих становиться все меньше. Спасибо депрессии и нашим бездарным политикам.

Спазм сдавил мне горло.

— Вы продажный негодяй, — бросаю ему в лицо.

Мистер Мортон вздрогнул, как от удара, его глаза зло сверкнули в полумраке кабинета. Он резко шагнул ко мне.

— Вы слишком много на себя берете для простой гувернантки, мисс Симоне, — процедил он, хватая меня больно за лицо, — мне нет времени возиться с вами. Сейчас придет человек, которому я обязан отдать чертежи. И вы скажете, куда их спрятали, или сильно пожалеете. Не советую со мной шутить.

Его перекошенное злобой лицо было так близко, что я почувствовала резкий запах алкоголя и сигарет, исходивший от него. Он прожигал меня взглядом, от которого меня трясло.

В этот самый момент дверь кабинета распахнулась, и на пороге появился высокий человек в тёмном плаще.

— Джулиан, — протянул человек насмешливо, — скажи на милость, почему я сам должен ехать за документами в твою контору, да еще в такую рань?

Мужчина шагнул в кабинет, свет упал на его лицо.

Меня прошиб озноб. Господи… Боже… Эти карамельные насмешливые глаза с хитрым прищуром, эта хищная ухмылка на лице… Сколько раз это лицо являлось в моих кошмарах. Как же сильно я боялась его.

Джон Картер не взглянул на меня сразу. Он лишь приподнял бровь, оценивая представшую его глазам картину.

— Чем это ты тут занимаешься, Джулиан? — он растягивал слова в своей ленивой манере, которую я слишком хорошо помнила. — Решил развлечься прямо с утра? Только сначала отдай мои бумаги.

Мортон сжал челюсти.

— Возникло небольшое осложнение, Джон.

Картер оскалился.

— Меня не интересуют твои осложнения, Джулиан. Мне нужны те бумаги, за которые я заплатил тебе серьезные деньги.

Тогда Мортон коротко указал в мою сторону.

— Вот причина.

Джон раздражённо повернул голову и остановил взгляд на моем лице.

На мгновение всё во мне замерло.

Потом я услышала собственный голос:

— Здравствуй, Джон.

Он побледнел и выпрямился.

Я увидела, как карамельные глаза стали почти черными. В них вспыхнул знакомый безумный огонь.

— Киара… — выдохнул Джон потрясенно.

Глава 32. Правда для Эдварда Фейна

Милорд,

Ваше письмо было передано мне во Франции, где я теперь живу. Простите, что ответ приходит с таким опозданием. До недавнего времени я не знал, что Вы разыскиваете меня.

Прежде всего должен сообщить Вам самое важное: Ваша супруга не умерла от холеры во время моего пребывания в Лаосе. Если Вам сообщили, будто я засвидетельствовал её смерть, это неправда.

Я видел миссис Киару Фейн живой перед её отъездом. Она намеревалась добраться до Бостона. Я помог ей деньгами на дорогу, поскольку обстоятельства, в которых она оказалась, не позволяли ей уехать без посторонней помощи.

В то время Ваша супруга была беременна.

О том, что произошло с нею после отъезда, мне ничего не известно. Я не могу подтвердить, добралась ли она до Америки, и, к моему величайшему сожалению, не располагаю её нынешним адресом.

Я понимаю, насколько тяжёлое недоразумение обнаруживается из Вашего письма. Однако не смею строить предположения о событиях, свидетелем которых не был. Могу лишь со всей определённостью повторить: в последний раз, когда я видел Вашу жену, она была жива и готовилась покинуть Лаос.

Если мои показания помогут Вам установить истину, я готов подтвердить изложенное.

Примите уверения в моём почтении.

Доктор Антуан Перес.

Я дочитал письмо и вернулся к первой строке.

Потом к той, что находилась посередине листа.

Ваша супруга не умерла от холеры.

Сжимаю листок в кулаке.

За окном конторы аэродрома прогревали двигатель. Стёкла отзывались на его низкий гул едва заметным дребезжанием. Кто-то прошёл по коридору, громко спросил о прогнозе погоды. В соседней комнате зазвонил телефон.

Я слышал всё это так отчётливо, словно звуки внезапно придвинулись ко мне вплотную.

На столе лежал вскрытый конверт с французскими почтовыми отметками.

Письмо привезли с утренней почтой. Служащий догнал меня, когда я уже собирался выходить к машине, и сказал, что среди корреспонденции нашлось отправление, которое я велел передать немедленно.

Я узнал фамилию на обороте раньше, чем успел взять конверт.

Перес.

Я давно искал этого врача. Ещё тогда, когда вернулся в Лаос, но эта проклятая страна словно поглотила всех живых. Люди исчезали, дома пустели, те, кому удавалось спастись, уезжали, не оставляя адресов. На мои вопросы отвечали пожатием плеч, противоречивыми слухами, чужими именами.

Потом, когда я думал, что похоронил её, это всё перестало иметь смысл.

Не только поиски врача.

Всё.

Полгода я ходил как живой мертвец. Что-то двигалось вокруг меня, говорило и дышало, но оно не достигало моего сознания. Внутри я остался там — в Лаосе, стоя над могильным холмом.

Киара умерла. Моя прекрасная жена умерла…

Отчаяние, страшное, темное, поглотило меня.

Зачем жить, если ее больше нет?

Были дни, когда я почти дошел до последней черты, и только печальные глаза моей матери, обращенные на меня, останавливали от рокового шага.

Всё потеряло смысл. Всё казалось неважным, незначительным, иногда даже глупым и смешным.

Чтобы хоть как-то держаться, я топил горе в выпивке. Но если бы только она помогала. Стоило мне погрузиться в сон, как передо мной вставали пленительные зеленые глаза, и слышался смех моей Киары.

Я не хотел просыпаться. Зачем? Чтобы, очнувшись, понять, что ее больше нет. Нет в этом мире.

— Фейн?

Я поднял глаза. Пенроуз стоял рядом, держа в руке планшет с расчётами. На манжете у него темнело масляное пятно. Он был возбуждён, как всегда перед важным испытанием, но, взглянув на меня, сразу переменился в лице.