Возвращение Лотоса

— Что случилось?

Я не ответил. Смотрел на самолёт.

Он стоял в утреннем солнце и казался почти совершенным. Светлый, вытянутый, стремительный. Узкий фюзеляж, гладкий обтекатель, аккуратные стойки шасси, крылья, натянутые с той безупречной точностью, которая всегда вызывала у меня что-то вроде благодарности. В этой машине не было показной роскоши — только чистота замысла. Всё подчинялось скорости, устойчивости, дальности. Всё было рассчитано на то, чтобы однажды человек мог оказаться там, где ещё вчера опаздывал навсегда.

Я построил его потому, что когда-то не успел.

Не успел к ней…

Я всегда был слишком самоуверен. Мне казалось, нет того, что нельзя преодолеть. Особенно ради неё.

Но я ошибался. Жестоко ошибался. В ту зиму, когда я рвался к ней, казалось, сама преисподняя разверзлась и встала на моем пути.

Я видел Ливерпуль. Влажный воздух гавани. Телеграмму, в которой сообщалось, что рейс отменён. Моё неверие. Ярость. Попытки добиться объяснений. Потом — опоздание. Судно ушло. Мне сказали, что произошла ошибка. Какая именно — этого я так и не узнал.

Тогда мне было всё равно.

Я думал только о том, как догнать.

Я пересекал полмира, как безумец. Любой ценой. Через любой порт. На любом судне.

Под Сингапуром эта решимость едва не убила меня. Посредственная, разболтанная посудина, на которую я сел, потому что она отходила раньше других, попала в шторм. До сих пор помню, как палуба ушла у меня из-под ног, как солёная вода ударила в лицо, как кто-то кричал во тьме, а потом — ничего, кроме чёрного моря и ощущения, что если я сейчас отпущу обломок доски, то всё наконец кончится.

Но я не отпустил.

Меня вытащили рыбаки. Кажется, местные. Я почти не помню их лиц.

Помню другое: как уже через день, с разбитой головой и лихорадкой, искал новый путь.

Потом был самолёт. Жалкая развалина, купленная у какого-то мошенника. Он клялся, что машина выдержит перелёт. Я понимал, что он лжёт. И всё равно заплатил.

Мы летели над тропическими лесами, и мотор звучал так, будто собирался развалиться раньше, чем мы достигнем следующей полоски суши. Внизу тянулась одна бесконечная зелень, влажная, тяжёлая, враждебная. Я смотрел вниз и думал только об одном — успеть.

Когда я наконец добрался до Лаоса, там уже всё рушилось. Французское колониальное правительство не справлялось. Слишком много всего разом обрушилось на этот несчастный край: холера, бунты, обрушение экономики. Дома с выбитыми дверями. Люди с узлами на спинах. Дым. Грязь. Дороги, по которым никто не ехал добровольно.

Дом, который я оставил Киаре, был разграблен.

Я помню, как вошёл внутрь. Как остановился посреди комнаты. Как глядел на перевёрнутую мебель, выломанные ящики, разбитое стекло. Как искал глазами хоть что-то, к чему прикасалась она. Хоть какой-нибудь след. Любимое платье, книгу, гребень, письмо. Ничего.

Я понимал, что она могла уйти только к отцу, и поехал сразу туда. Мне пришлось подкупить несколько постов охраны, чтобы меня пропустили в зону карантина. Холера свирепствовала в той стороне особенно люто. Я молился, чтобы успеть. Чтобы болезнь не добралась до ее дома, до моей Киары…

Я гнал машину, вдавливая газ в пол.

Вот уже и река с причалом, и статуя Будды, где я впервые увидел ее, одетую в красное сари.

Я направил машину к дому, уже ожидая увидеть знакомую крышу и стены.

Но нашел лишь пепелище. Дом был сожжен.

Сгоревшие балки торчали в небо, будто чёрные рёбра. В саду валялись обломки камня и пепел. Я ходил среди этого и не верил, что можно опоздать так страшно — не на день, не на два, а словно на целую жизнь.

Провожу рукой по глазам, словно желая стереть то страшное воспоминание.

— Вы в состоянии лететь? — спросил Пенроуз.

Я не сразу понял, что он говорит о сегодняшнем дне.

— Да, — отвечаю. — Готовимся к взлету.

Пенроуз кивнул, но во его взгляде, брошенном на меня, промелькнула тревога.

Я сложил смятое письмо и убрал в карман куртки.

На поле было сыро. Трава блестела под утренним светом, и колёса автомобилей оставили у края площадки глубокие тёмные следы.

Журналисты ждали возле ограждения. Один из них о чём-то оживлённо говорил с фотографом, указывая на самолёт. Чуть поодаль стояли приглашённые инвесторы и представители министерства. Тёмные плащи, шляпы, портфели. Кто-то, заметив меня, поднял руку.

Я ответил коротким кивком.

До машины оставалось несколько десятков шагов.

Я остановился у крыла и надел шлем. Солнце ложилось на корпус самолета ровно и ярко. Фюзеляж сиял мягким светом, и мне вдруг показалось почти невыносимым, что эта машина родилась из страшного горя.

Я закрыл глаза лишь на миг и увидел другое.

Покойницкую при госпитале.

Тяжёлый запах карболки, дыма, тления. Грубую ткань, которой были накрыты тела. Врача с усталым лицом и бегающим взглядом, сказавшего мне, что моя жена умерла от холеры.

Я не поверил ему. Не хотел верить. Пока он не отвёл меня внутрь.

Он откинул покрывало.

Лица там почти не было — только обожжённая, обезображенная плоть, в которой невозможно было узнать человека. На женщине оставалось красное сари. Красный, который так шёл Киаре. Я помнил цвет ткани рядом с её кожей, движение складок, когда она поворачивалась ко мне. В той страшной комнате этот цвет оказался первым знаком, за который ухватился мой взгляд.

Потом я увидел кольцо.

На безымянном пальце левой руки было её кольцо. Золотой лотос с редким изумрудом, который я сам надел на ее пальчик.

Помню, как упал на колени, взял эту обожженную, обезображенную руку и поцеловал.

Врач что-то говорил возле меня, что этого нельзя делать, что есть опасность заражения.

Мне было все равно. Это была рука моей Киары, и я желал ее поцеловать.

Именно в ту минуту во мне что-то умерло окончательно.

Открываю глаза. Все замерли, смотря на меня.

Сегодня в любом случае будет сенсация: либо успех, либо болезненный проигрыш. Третьего не дано.

Сел в кабину и занялся ремнями.

После похорон я вернулся в Англию. Но уже ничего не имело смысла… Дни слились в одну серую, безликую массу.

И вот в начале лета я получил сообщение, что моя племянница Кэти чуть не утонула в озере.

Я любил Кэти, в этом чувстве было многое от вины перед покойным братом, которого я не смог спасти. Я сразу поехал в поместье Ашборн. К счастью, с племянницей все было хорошо. Я был рад увидеть ее и свою бабушку, леди Ашборн, которую всегда считал эталоном английской аристократки. Даже тревога не лишала её самообладания.

Тогда я впервые услышал о новой гувернантке.…

Мисс Симоне.

Перевожу взгляд на панель приборов. Двигатель вышел на нужный режим.

Я проверил движение органов управления, положение машины относительно ветра. У края поля подняли сигнал. Механик отошёл, обернувшись напоследок.

Впереди лежала свободная полоса.

Я начал разбег.

Толчки под колёсами участились. Земля побежала навстречу, затем стала уходить вниз. Машина оторвалась ровно, без той тяжёлой неохоты, которую мы так долго пытались устранить на прежних испытаниях.

Я удержал нужный угол набора, так как учил меня Марлоу.

Приборы. Скорость. Температура двигателя.

Люди у ограждения уменьшались. Ангар отодвинулся, превратился в аккуратный прямоугольник среди мокрой зелени.

Я больше не смотрел вниз.

На заданной высоте выровнял самолёт, дал ему установиться в горизонтальном полёте. Прислушался к двигателю, проверил реакцию на небольшие отклонения управления.

Машина отвечала спокойно.

Начался первый разворот.

Мисс Симоне…

Что за странное, неземное создание?

Поначалу я едва взглянул на нее.

Бледное, худое лицо, тяжелые очки, черное глухое платье, почти монашеское. Лишь в том, как она наклоняла голову и произносила некоторые английские слова мне почудилось нечто неуловимо знакомое. Но я гнал эти мысли, ведь тени и видения моей умершей жены преследовали меня и раньше в образах других женщин. Так что и тогда решил, что это ещё одна игра утомлённой памяти.

Но память не отступила.

Она проходила мимо меня в коридорах или на лестнице — вся в чёрном, тонкая, словно тень или видение. Иногда говорила тихое «милорд», иногда ограничивалась коротким поклоном. Чаще молчала. И всё же я почему-то начинал замечать, когда она входила в комнату. Когда выходила. Когда пересекала сад, прижимая к груди книги. Когда останавливалась у клумбы, слушая Кэти. Когда ветер едва трогал выбившуюся прядь у виска.

Почему мой взгляд так тянулся к ней, я не понимал.

Что в ней было такого?

Гладко убранные волосы, строгая одежда, привычка держаться в стороне. Она словно заранее отказывалась от любого внимания.

Кроме внимания Кэти.

С девочкой она становилась другой. Склонялась к ней, слушала с такой серьёзностью, будто детский рассказ заслуживал не меньшего уважения, чем разговор взрослых. Иногда улыбалась, не той сдержанной улыбкой, которую позволяла себе в гостиной, а открыто, забыв на несколько секунд об осторожности.

А однажды я услышал её смех.

Я проходил мимо классной комнаты и остановился так резко, что едва не коснулся плечом дверного косяка.

За дверью смеялась моя жена.

Несколько секунд я просто стоял, не дыша. Затем осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

Она стояла у окна в столбе ослепительного солнечного света. Кэти что-то увлечённо рассказывала ей, а она смеялась и отвечала с той мягкостью, которую не показывала никому, кроме девочки. И в эту минуту вся её мнимая сухость исчезала. В ней будто зажигался внутренний свет — тёплый, скрытый, настоящий.

Я закрыл дверь почти сразу.

И с этого дня стал смотреть на неё иначе.

И с ужасом осознал, что первоначальное впечатление меня не обмануло. Она не просто напоминала Киару, она была ее копией. Её голос. Её движения. То, как она замирала, стоило мне подойти ближе. То, как отводила взгляд.

Я думал, что схожу с ума.

Как это возможно? Женщина, которую я похоронил собственными руками, стоит передо мной живая. Как могут существовать на свете два настолько похожих человека?

Слабая надежда посещала меня все чаще. Не давала спать. Мучила день и ночь.

Возможно ли? Что мисс Симоне – Киара?

Но если это так, то почему она молчит? Почему не говорит, что она – Киара?

Что мешает ей признаться мне в том, что она моя жена?

И тогда я решил узнать мисс Симоне лучше. Но, с удивлением, наткнулся на такую стену холодной отстраненности, что даже растерялся. Она намеренно избегала меня, обходила стороной, или обдавала таким взглядом, что я не знал, что сказать.

И этот таинственный директор школы, мистер Джойс, словно охранял ее… Охранял от меня…

Перевожу взгляд на панель приборов.

Я следил за скоростью и высотой, за усилием, которое требовалось на управлении, за поведением крыла. Затем вернулся на прямую, изменил режим, сверил показания.

Всё шло в установленном порядке.

С этим мистером Джойсом мисс Симоне вела себя по-другому. Весело болтала, смотрела в глаза, каталась на велосипедах…

Была живой и открытой.

Со мной же одевалась в броню холодности.

Я сильнее, чем требовалось, сжал управление и сразу ослабил руку.

Неожиданно для себя я осознал, что ревновал мисс Симоне.

Я говорил себе, что это смешно.

Что меня привлекла всего лишь похожая на Киару женщина.

Что это ошибка усталого сердца.

Что мне следует уехать и не превращаться в жалкого человека, преследующего гувернантку собственной племянницы.

Но стоило мне увидеть её снова — всё начиналось заново.

Я ловил себя на желании остаться с ней вдвоём, услышать её смех без Кэти и Джойса, понять, какой она бывает, когда ей не нужно защищаться. Мне хотелось, чтобы однажды, заметив меня в дверях, она не выпрямилась настороженно, а обрадовалась.

Это желание пугало сильнее сходства.

Пока я искал в ней Киару, всему можно было найти объяснение. Горе, память, одиночество.

Но я уже думал о самой мисс Симоне.

О том, что её утомило. О том, почему у неё сегодня печальный вид. О книге, которую она несла, о словах, на которые могла бы ответить улыбкой.

Я начинал ждать встречи с ней.

И не сразу признался себе, что дни, когда мы почти не виделись, казались пустыми.

Под крылом осталась деревня. Я проверил направление и приступил к следующему развороту. Здесь требовалось внимание; мысли оборвались сами собой. Я выдержал манёвр, отметил поведение машины, вернулся к горизонтальному полёту.

Самолёт слушался.

Я мог доверять ему.

Людям и собственному сердцу оказалось труднее.

Когда именно простое желание разгадать её тайну сменилось влечением?

Я не мог назвать день.

Помнил только, как однажды она оказалась совсем близко, и я забыл, что собирался сказать. Как посмотрел на её губы и заставил себя отвернуться. Как потом сердился на себя за это движение — слишком поспешное, почти мальчишеское.

Мне казалось, я предаю Киару.

Не потому, что перестал её любить. Именно потому, что не перестал.

Что, если я тянулся к другой женщине только за то, что она носила знакомое лицо? Что мог дать ей, кроме чужого имени, которое едва удерживал на языке?

Я пытался отдалиться.

Хватало ненадолго.

Потом она входила в комнату, и я снова замечал её раньше остальных.

Мне было мало сходства. Уже мало было смотреть.

Я хотел знать, о чём она думает, когда замолкает. Хотел услышать от неё правду, даже если эта правда навсегда лишила бы меня безумной надежды.

И хотел прикоснуться к ней.

Это было самым простым и самым трудным признанием.

Не к воспоминанию.

К женщине, которая стояла передо мной и смотрела так, будто между нами произошло нечто, чего я не помнил.

А потом был лодочный домик.

Не знаю, что дернуло меня пойти за ней тогда. Лодка была готова, гонка вот-вот начиналась. Но я вдруг увидел ее платье, мелькнувшее между деревьев.

Куда она уходила? Может быть снова к этому мистеру Джойсу?

Я оставил лодку и пошел за ней. Насколько роковым стало то решение стало понятно позднее.

Я нашел ее запертой в лодочном домике под действием опиума, который заранее был там разожжён. Я спрятал ее, прижал к себе. Свет ложился полосами сквозь щели. Мы были слишком близко друг к другу, и уже одно это делало воздух опасным.

Я сказал что-то — теперь даже не помню, что именно, — а она вдруг посмотрела на меня так, будто дальше молчать было уже невозможно.

И поцеловала в щеку.

Этот поцелуй до сих пор живёт во мне как удар молнии.

Её аромат, её близость. То, как она оказалась в моих объятиях, как на краткий миг перестала сопротивляться тому, что происходило между нами. Как смотрела на меня своими невозможными глазами. Глазами моей Киары.

В ту секунду всё, что я запрещал себе чувствовать, стало бесполезно отрицать. Меня тянуло к ней уже не как к призраку прошлого, не как к загадке, которую необходимо разгадать, а как мужчину к женщине, без которой ему вдруг стало трудно дышать.

И, кажется, именно это испугало меня сильнее всего.

Потому что если она не была Киарой, значит, я изменял памяти жены в самом сердце собственного горя.

А если она была моей женой, тогда я стоял на краю такой правды, в которую не смел поверить.

Позже я убеждал себя, что память подменяет ощущения. Что слишком долго тосковал, слишком отчаянно хотел снова держать Киару в руках.

Но в лодочном домике я не думал.

Я просто обнимал женщину, которую не хотел отпускать.

И, когда остался один, понял: дело зашло гораздо дальше любопытства, дальше сходства, дальше надежды разгадать её прошлое.

Я влюблялся.

С той мучительной осторожностью, на которую способен человек, однажды уже потерявший всё. Я не доверял собственному счастью, искал причины отказаться от него — и всё же ждал её шагов.

Мне казалось, сердце выбрало другую женщину и теперь я должен понять, как жить с этим, не предав умершую.

И после этого случая я и отправил срочное письмо Антуану Пересу. К тому времени я уже знал, что старый француз перебрался из Лаоса обратно во Францию.

Мне нужна была информация. Нужна была правда… Какой бы она ни была.

Я не знал, что почувствую и как поступлю, если вдруг мне придет подтверждение того, что Киара действительно умерла тогда. Что делать с тем чувством, которое пробудила во мне мисс Симоне?

А если она не умерла?

Боже… Я не знал, что сделал бы в таком случае.

Нет, наоборот, слишком хорошо знал.

Скорее найти её. Скорее обнять. Скорее сказать о том, как сильно её люблю. Как мне было тяжело без неё.

Письмо Переса лежало у меня на груди, под одеждой и ремнями. Всего несколько строк, которых не хватало, чтобы узнать всё, но достаточно, чтобы больше не отмахиваться от очевидного.

Я вспомнил розу в её руках.

Свой голос, когда просил дождаться меня.

Её глаза.

Теперь мне хотелось вернуться в тот вечер не для того, чтобы потребовать признания. Хотелось спросить, почему она так боялась. Что с ней случилось. Кто убедил её, что от меня нужно прятаться.

Я посмотрел вперёд.

До завершения программы оставалось несколько минут.

Я должен был благополучно посадить машину, поблагодарить людей, которые доверили мне свой труд, и вернуться к ней.

На этот раз — не за поцелуем, который она могла подарить или отнять.

За правдой, которую мы слишком долго не могли сказать друг другу.

Пенроуз подбежал первым.

Он пытался сохранять обычную сдержанность, но лицо выдавало его раньше слов.

— Ну?

Я снял перчатки.

— Она летит, Уильям.

Он выдохнул и засмеялся — коротко, почти недоверчиво.

За его спиной уже собирались остальные. Кто-то хлопнул механика по плечу. Фотограф поднимал камеру. Представитель министерства шагал к нам через поле, придерживая шляпу.

Я выбрался из кабины.

Меня окружили почти сразу. Вопросы, поздравления, голоса. Я пожал руки, ответил ровно столько, сколько было необходимо, и передал обсуждение Пенроузу.

— Дальше без меня, — бросил я ему.

Лицо Пенроуза удивленно вытянулось.

Но я направился к автомобилю.

И уже через полчаса ехал по дороге в сторону поместья Ашборн. Солнце светило высоко над головой, прогоняя серые дождевые тучи.

— Ну что ж, миссис Киара Фейн, — улыбаюсь, смотря на дорогу, — теперь я намерен обнять вас и не отпускать, как бы сильно вы не сопротивлялись.

Глава 33. По следам Киары

Я гнал машину быстрее, чем следовало. Гравий шуршал под шинами, изгороди и рощи мелькали по сторонам, летнее солнце било в ветровое стекло, а у меня перед глазами стояло только одно лицо.

Киара.

Теперь уже не смутное сходство, не мучительная догадка или безумная надежда, которой я боялся довериться.

Моя Киара.

Живая.

Я снова и снова возвращался мыслями к письму Переса, будто от повторения слова могли стать ещё реальнее.

Ваша супруга не умерла от холеры.

Каждый раз, когда я мысленно произносил эту фразу, внутри что-то вздрагивало так резко, что приходилось сильнее сжимать руль. Дорога шла знакомыми изгибами между полями, над которыми дрожал тёплый воздух. Где-то вдали темнела полоска леса. На обочине мелькнул дорожный указатель, потом фермерская повозка, потом школьный автобус у перекрёстка. Всё это я видел и не видел.

Я думал о том, как войду в дом.

Как увижу её.

Возможно, она будет в классной комнате. Сидеть рядом с Кэти, терпеливо выслушивая чтение, и при звуке моих шагов поднимет глаза. На лице появится привычная настороженность. Она встанет, поправит очки и поприветствует тихим поклоном.

Я не представлял толком, что скажу. После всего, что произошло, никакие заготовленные фразы не выдержали бы первого взгляда в её глаза.

Может быть, я вообще ничего не сказал бы сначала.

Просто взял бы её за руки.

Убедился бы, что это не сон, не новая насмешка памяти, не видение, которое исчезнет, стоит мне дотронуться. Да, именно этого мне хотелось больше всего – прикоснуться к ней.

Но на этот раз я не позволю ей спрятаться за чужим именем, меня не испугает ее холодность или строгий взгляд. Всё теперь будет по-другому.

Я остановил автомобиль у парадного входа и заглушил двигатель.

В наступившей тишине вдруг отчётливо почувствовал, как сильно бьётся сердце.

Письмо Переса лежало во внутреннем кармане. Я коснулся его через ткань куртки.

«В то время Ваша супруга была беременна».

Радость, державшая меня всю дорогу, дрогнула. До сих пор я цеплялся за главное: Киара жива. Всё остальное будто отступало перед этой невероятной, почти непереносимой правдой. Но теперь, когда между нами оставались лишь стены дома, я больше не мог не думать о ребёнке.

Нашем ребёнке.

Что с ним случилось?

Что пришлось пережить ей, пока я оплакивал её в Англии?

Я вышел из машины.

Дверь открыл слуга. Принял мои перчатки, отступил, пропуская в холл, и почему-то отвёл глаза.

— Где мисс Симоне?

Он замешкался.

— Милорд…

— В классной комнате?

— Мисс Кэтрин сейчас в саду.

Я посмотрел на него.

— Я спросил о гувернантке.

На его лице появилось то мучительное выражение, с которым слуги встречают вопросы, отвечать на которые им не велено.

Радость исчезла. Вместо неё тревога заползла в сердце.

— Что произошло?

— Вам лучше поговорить с её светлостью, милорд.

Я не стал ждать.

Прошёл через холл, заглянул в гостиную. Пусто. В библиотеке было прохладно; на столе лежала раскрытая газета, возле неё — забытые очки бабушки.

Из глубины дома донёсся приглушённый женский голос и сразу стих.

Я поднялся к классной.

Дверь оказалась приоткрыта.

Учебники лежали ровной стопкой. На доске ещё оставались несколько английских слов, написанных знакомым почерком. Под одним из них Киара провела черту, наверное, объясняла Кэти правописание.

Я остановился перед доской. Она была здесь.

Совсем недавно стояла на этом месте, держала мел, говорила с моей племянницей. Возможно, улыбалась. Возможно, думала обо мне.

— Киара?

Я произнёс её имя негромко, хотя прекрасно видел, что комната пуста.

Никто не ответил.

Тогда я спустился вниз и почти выбежал через стеклянную дверь в сад.

Там, под старым буком, на дальней скамейке, я наконец увидел живую душу.

Кэти сидела, поджав под себя ноги, и смотрела в траву. На коленях у неё лежала соломенная шляпа с голубой лентой. Обычно она замечала меня издали и летела навстречу радостно и стремительно. Сейчас она даже не подняла головы.

Я подошёл ближе.

— Кэти.

Она вздрогнула и вскинула на меня глаза, красные от слез.

Я сел рядом, стараясь не выдавать нарастающей тревоги.

— Что случилось?

Она судорожно вздохнула, как дети делают, когда изо всех сил пытаются не расплакаться при взрослых.

— О, дядя Эдвард... — прошептала она.

Я молчал, давая ей договорить.

Кэти сжала шляпу так, что смялась лента.

— В доме все очень расстроены. Бабушка старается, чтобы никто не шумел. Бабушка Шарлотта... ей стало нехорошо. А мисс Симоне...

Она замолчала.

Я почувствовал, как по спине медленно проходит холод.

— Что с мисс Симоне? — спросил я как можно ровнее.

Кэти посмотрела на меня снизу вверх с той особенной серьёзностью, которая бывает у детей, когда они повторяют вещи, смысл которых ещё не до конца понимают.

— Оказалось, что она вовсе не мисс Симоне. Она... она твоя жена.

Я закрыл глаза на секунду.

Стало быть, дом уже знает.

Не только я.

— Кто тебе это сказал?

— Все говорят, — ответила Кэти шёпотом. — Сначала никто не верил, а потом начали спорить, и тётя Изабелла плакала, и бабушка очень рассердилась, а потом все стали искать мисс Симоне, но её уже не было.

Я повернулся к девочке.

— Не было?

Она медленно покачала головой.

— Она исчезла.

Слово больно ударило в грудь.

Исчезла. Киара исчезла…

Всего час назад, пока я вёл машину по просёлочной дороге, мне казалось, что между мной и правдой остаётся лишь несколько минут. Теперь она снова ускользнула, так же внезапно, как однажды исчезла в Лаосе.

— Когда? — спросил я. — Когда она уехала?

— Я не знаю точно. Наверное, недавно. После того как... после того как всё открылось.

Кэти запнулась, потом добавила совсем тихо:

— Я всегда знала, что она однажды исчезнет.

Я резко повернулся к ней.

— Что ты сказала?

Она втянула голову в плечи, будто испугалась собственного признания.

— Я знала, — повторила она, глядя на свои руки. — Не совсем знала... но думала. Потому что она сама мне говорила.

Теперь я уже не пытался скрыть волнения.