Возвращение Лотоса

Это был тот самый инженер, которого я уже видела в доме в ночь, когда сюда забрались люди Картера, одним из которых был мой брат.

Тогда, среди суматохи, шагов и тревожных голосов, я не успела как следует его рассмотреть. Теперь же я узнала его сразу, в быстрой, нервной походке, в том, как он, слушая Эдварда, уже на ходу рисовал что-то пальцем по воздуху, словно продолжал невидимый чертёж.

Один раз, возвращаясь с Кэти из сада, я невольно замедлила шаг у открытой двери библиотеки. Внутри было душно от сигарного дыма и мужских голосов. У большого стола стояли Эдвард, капитан Марлоу, мистер Мортон и тот самый инженер. На столе лежали какие-то бумаги и разобранная металлическая деталь, напоминавшая часть двигателя.

— Я вовсе не отрицаю, что слова мисс Симоне заслуживают внимания, — мягко говорил мистер Мортон своим обычным, уравновешенным тоном. — Напротив, её наблюдение чрезвычайно важно. Но мы всё же имеем дело с новым мотором, испытанным не до конца. У пристани была толпа, к машине подходили самые разные люди. Я лишь хочу сказать: если мы без достаточных оснований заговорим о покушении, это погубит проект вернее самого взрыва.

— К дьяволу проект, если кто-то пытался убить Эдварда, — сухо отрезал Марлоу.

— Именно поэтому, — всё так же спокойно продолжал Мортон, — нам и следует иметь факты, а не страхи. Иначе мы подарим газетам сенсацию, а вашим недоброжелателям — оружие.

Эдвард стоял, опустив голову к столу и упираясь пальцами в край столешницы. При последних словах он резко выпрямился.

— Газеты уже получили своё оружие, — сказал он. — И инвесторы тоже.

Инженер в очках что-то резко пробормотал, но я не расслышала. В этот момент Кэти дёрнула меня за руку:

— Мисс Симоне, смотрите, у меня на рукаве улитка.

Я поспешно отвела её дальше.

Слова Мортона ещё долго звучали у меня в ушах. Они были разумны. Я видела, как он в эти дни поддерживал леди Ашборн, умел находить тихие слова для Кэти, был почти незаменим для Эдварда в бесконечных разговорах с людьми из города, с механиками, с теми, кто привозил бумаги и увозил ответы. Он был ровен, внимателен, тактичен и доброжелателен со всеми. Я слушала его и почти убедилась, что, возможно, и в самом деле, произошедшее с лодкой — лишь несчастный случай.

И всё же сама мысль о Джоне Картере не оставляла меня. Тем более я помнила разговор с Даниэлем. На кон был поставлен проект, из-за которого Джон был готов пойти на все.

Даже на убийство Эдварда…

Сколько ещё раз он протянет руку к его жизни?

Эти вопросы преследовали меня даже в тишине сада, даже у тёплой печи миссис Эммет, даже ночью, когда в доме наконец стихали шаги и лишь одна-две двери где-то далеко закрывались позже обычного.

В тот вечер воздух был особенно мягким, золотистым. День медленно склонялся к закату. Я оставила Кэти у миссис Уолтон, они собирались разобрать коробку со старыми пуговицами и ленточками для кукольного платья, а сама ушла в западное крыло сада.

Я села на старую скамью под аркой, почти скрытой розами, и некоторое время просто слушала, как в траве стрекочут кузнечики.

Я думала об Эдварде.

О том, как редко видела его за эти дни.

О том, что каждый раз, когда он всё же появлялся, мне казалось: он стал ещё более замкнутым, ещё более напряжённым, будто держал весь дом, всех людей и весь этот хаос на собственных плечах.

О том, что я боюсь за него.

— Так вот где вы скрываетесь.

Я вздрогнула и подняла голову.

Эдвард стоял у поворота дорожки, одной рукой отводя в сторону ветку розы. На нём был светлый летний пиджак, расстёгнутый у горла, и он казался усталым. Но в глазах его было то знакомое, живое выражение, которого я не видела у него уже несколько дней.

— Я не скрываюсь, — сказала я, вставая со скамьи, пряча счастливую улыбку. — Я просто гуляла.

— Разумеется, — отозвался он. — А я, должно быть, просто случайно уже третий вечер слышу, что мисс Симоне снова исчезла в неизвестном направлении.

Я почувствовала, как тепло подступило к лицу.

— Не думала, что мои передвижения представляют интерес.

— Представляют, — сказал он так просто, что у меня вспыхнули щеки. — По крайней мере для человека, который уже четыре дня пытается перехватить вас между пирогами, акварелью и прогулками с моей племянницей.

— Кэти нужен покой, — тихо сказала я.

— Я знаю, — ответил он, и в голосе его появилась мягкость. — И вы сделали для неё больше, чем кто-либо из нас.

На мгновение между нами повисла тишина.

Сад уже начинал темнеть. Сквозь листву пробивался косой золотой свет. Где-то далеко, за западной стеной, кричали грачи.

— Пойдёмте со мной, — вдруг сказал Эдвард, загадочно улыбнувшись.

Мое сердце дрогнуло.

— Куда?

— В кабинет. Вернее… Я давно хотел кое-что вам показать. После всего, что произошло, вы имеете право знать, из-за чего поднялся весь этот переполох.

Я замерла.

— Мне?

— Вам, — повторил он. — Если, разумеется, вы не боитесь чертежей, металлической стружки и нескольких очень неприятных истин.

Я попыталась улыбнуться.

— После последних дней меня уже трудно напугать стружкой.

— Это обнадёживает.

Он протянул мне руку, помогая спуститься с неровной каменной кромки дорожки. Его пальцы лишь на миг коснулись моих, но этого лёгкого прикосновения хватило, чтобы у меня перехватило дыхание.

Мы шли к дому молча.

В кабинете никого не оказалось, но дверь в соседнюю, обычно запертую комнату была открыта. Эдвард провёл меня туда.

Я остановилась на пороге.

Это была не совсем мастерская и не совсем рабочий кабинет. Скорее, и то и другое сразу. На длинных столах лежали развёрнутые чертежи, линейки, лекала, металлические детали, катушки проволоки и какие-то инструменты, мне незнакомые. У стены стояла большая деревянная модель самолёта — изящная, стремительная даже в неподвижности. Под потолком висела яркая лампа под зелёным абажуром, и в её свете всё вокруг казалось особенно строгим и сосредоточенным. Пахло маслом, бумагой, лаком и горячим металлом.

У дальнего стола, склонившись над листами, стоял тот самый инженер в очках. Он выпрямился при нашем появлении и уставился на меня с откровенным изумлением.

— Фейн, — удивился он, поправляя очки. — Вы всерьёз привели сюда мисс Симоне?

— Да, Пенроуз, — невозмутимо ответил Эдвард. — И постарайтесь пережить это достойно.

Инженер моргнул.

— Я не против мисс Симоне, — сказал он. — Я лишь не ожидал, что вы решите посвятить даму в это безумие.

— Видите ли, — произнёс Эдвард с ленивой усмешкой, — мисс Симоне, в отличие от наших инвесторов, не падает в обморок при виде умных вещей.

Я невольно улыбнулась.

Мистер Пенроуз фыркнул.

— В таком случае, — сказал он, — у мисс Симоне есть шанс оказаться в этом доме самым здравомыслящим человеком.

Он чуть поклонился мне, и теперь я смогла рассмотреть его лучше. Уильям Пенроуз был, вероятно, лет тридцати двух или тридцати трёх, худой, нескладный, с живым нервным лицом и чрезвычайно умными глазами за круглыми стёклами. На манжетах его рубашки виднелись тёмные следы карандаша и машинного масла.

— Мисс Симоне, — произнес Эдвард торжественно, — мистер Уильям Пенроуз. Человек, который убеждён, что все законы аэродинамики созданы лишь затем, чтобы их усовершенствовать.

— Исправить, — сухо сказал Пенроуз. — Не усовершенствовать. Это разные вещи.

— Вот видите, — улыбнулся Эдвард мне. — Я работаю с фанатиком.

— А я с человеком, который упрям настолько, что пытается сделать революцию за собственные деньги, — парировал Пенроуз.

Мне вдруг стало легко на душе. В этой комнате было столько сосредоточенной жизни, столько воли и азарта, что сама тревога последних дней на миг отступила.

Эдвард подвёл меня к модели.

— Вот ради этого, мисс Симоне — сказал он, — к нам и лезли по ночам.

Я медленно провела взглядом по тонкому корпусу, по крыльям, по аккуратно вычерченному хвостовому оперению.

— Он прекрасен, — невольно сказала я.

Пенроуз оживился мгновенно.

— Именно! — воскликнул он. — В этом-то и дело. Все остальные видят в машине только расчёт. А расчёт должен быть красив, иначе он мёртв. Посмотрите сюда, — он схватил карандаш и наклонился над разложенным чертежом. — Низкоплан. Цельнометаллическая конструкция. Закрытая кабина. Убирающееся шасси, если мистер Фейн не разорит нас раньше, чем мы доведём механизм до ума.

— Очень утешительно, — заметил Эдвард.

— И новый двигатель, — продолжал Пенроуз, уже не слушая его. — Вот это главное. Нам нужен мотор легче обычного, но при этом достаточно мощный, чтобы машина брала скорость, о которой сейчас многие лишь болтают в клубах. Если расчёты верны, мы получим аппарат, который будет быстрее, устойчивее и выгоднее большинства нынешних моделей.

— И не только для частных полётов, — добавил Эдвард. — Если мы доведём опытный образец до рабочего состояния, им заинтересуется государство.

Я перевела взгляд с модели на него.

— Для военных целей?

— Для связи, разведки, почтовых линий, — ответил он. — И да, вероятно, для военных тоже. Сейчас все понимают: за авиацией будущее. Не той, что развлекает публику на выставках, а настоящей. Практической. Быстрой. Надёжной.

— Надёжной, — повторил Пенроуз и досадливо бросил карандаш на стол. — Что теперь особенно трудно будет кому-либо доказать.

Эдвард помрачнел.

— Гонка моторных лодок должна была стать демонстрацией той же силовой схемы, — сказал он уже спокойнее, обращаясь ко мне. — Не буквально того же двигателя, но тех же инженерных принципов. Высокая мощность при меньшем весе. Если бы всё прошло удачно, мы получили бы не только газетную шумиху, но и деньги. А после взрыва все увидели в этом не силу, а ненадёжность.

— Трое уже отступили, — сухо заметил Пенроуз, сверкнув очками. — И ещё двое, вероятно, уйдут к концу недели, если вы не сумеете сотворить чудо.

Эдвард усмехнулся без веселья.

— Мистер Пенроуз сегодня удивительно ласков.

— Я просто предпочитаю арифметику утешениям.

Я смотрела на чертежи, на линии, цифры, пометки, и мне вдруг стало ясно, почему кража этих бумаг была бы не мелкой пакостью и не попыткой досадить, а ударом по самому сердцу дела.

— Значит, — тихо сказала я, — взрыв ударил не только по вам.

Эдвард поднял на меня глаза.

— Да, — ответил он после короткой паузы. — Не только.

Мистер Пенроуз тем временем уже снова наклонился над соседним столом и, хмурясь, перебирал несколько исписанных листов.

— Чёрт, — пробормотал он себе под нос. — Я так и знал, что здесь ошибка.

Он подхватил один из чертежей, затем второй, быстро сверил цифры и недовольно щёлкнул языком.

— Фейн, я заберу расчёты по стойкам к себе, — сказал он, не поднимая головы. — Если я сейчас же не пересчитаю эту проклятую нагрузку, к утру она начнёт мне сниться.

— Забирайте, — ответил Эдвард, улыбнувшись.

— И передайте, если вспомните, тот лист с последними поправками по шасси, — добавил Пенроуз, уже направляясь к двери с папкой под мышкой. — Вы, разумеется, положили его не туда, куда следовало.

— Разумеется, — сухо сказал Эдвард.

Пенроуз фыркнул, толкнул дверь плечом и вышел.

Тишина стала еще глубже. Но я этого даже не заметила, поглощенная моделью самолета.

— Он совсем не похож на те самолеты, которые я видела прежде, - говорю задумчиво.

— Потому что он не должен быть похож.

В голосе Эдварда появилась перемена. Вся его прежняя насмешливость исчезла. Он подошел к столу и взял модель обеими руками с осторожностью, которая удивила меня.

— Большинство самолетов до сих пор создают по принципу компромисса, — сказал он. — Если хотят получить скорость, жертвуют дальностью. Если увеличивают дальность, теряют грузоподъемность. Если стремятся к безопасности, машина становится слишком тяжелой.

Эдвард провел медленно провел пальцем по крылу самолета.

— Я хочу получить другое. Самолет, который сможет перевозить людей на большие расстояния, не превращая каждый полет в испытание на смелость. Закрытая кабина. Удобные места для пассажиров. Отдельный отсек для почты. Четыре двигателя. Более надежная система подачи топлива.

Он говорил увлеченно, восторженно. В его глазах появился свет, которого я прежде не видела.

— Вы уже построили его?

— Почти. Мы проверяем конструкцию. Пересматриваем расчеты. Меняем материалы.

— И сколько это будет стоить?

— Достаточно, чтобы мой совет директоров начал считать меня безумцем, — усмехнулся он.

Я улыбнулась.

— Разве они осмеливаются говорить вам такое?

— Не вслух.

Все еще бережно держа модель самолета в руках, Эдвард повернулся к чертежу на столе.

Я подошла к нему. На бумаге тонкими линиями была изображена вся внутренняя конструкция самолета: балки, двигатели, топливные баки, пассажирский салон.

— Это будет нечто совершенно иное, — проговорил он восторженно, снова любуясь моделью самолета, - уверяю вас! Никто прежде не видел настолько совершенное создание.

— Вы говорите о самолете как о женщине, — говорю, сквозь улыбку, и тут же прикусываю губу.

Эдвард посмотрел на меня, его губы дрогнули.

— Вы ревнуете, мисс Симоне?

Кровь бросилась мне в лицо.

— Нет конечно, — я вспыхнула. — Я только…

— Только что?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать его выражение.

— Только заметила, как вы меняетесь, когда говорите о нём, — произнесла я с улыбкой.

Эдвард пристально смотрел на меня, и внутри меня расползался жар.

— Просто однажды этот самолет спас меня от сумасшествия, — произнес он после паузы.

Я подняла глаза, не понимая, о чем он.

Эдвард подошёл к столу и развернул один из больших чертежей.

— Идите сюда, — поманил он.

Я встала рядом.

На листе была показана машина в продольном разрезе — сложная, стройная, удивительно живая даже на бумаге.

Эдвард указал на центральный узел, вокруг которого сходились линии, расчёты и пометки.

— Вот здесь его сердце, — произнес он, понизив голос.

— Двигатель?

— Не только. Вся идея. Весь смысл машины. Вес, тяга, распределение нагрузки, всё держится на этом. Ошибись здесь хоть немного — и она останется красивой игрушкой. Попади точно — и сможет изменить правила.

Я смотрела на чертёж и не заметила, как подняла руку. Кончики моих пальцев коснулись бумаги именно там, куда он показывал.

На один краткий миг мне показалось, будто я и правда коснулась чьего-то сердца.

Эдвард встал у меня за спиной так близко, что я почувствовала его тепло раньше, чем осознала это. Потом его ладонь легла на стол рядом с моей, не касаясь, лишь замыкая меня в этом узком пространстве между чертежом, столом и его дыханием.

Я замерла.

— Почему вы сказали, что этот самолёт спас вас от сумасшествия? — шепнула я, не отрывая пальцев от тонких линий на бумаге.

Некоторое время он молчал.

Я чувствовала его дыхание у своих волос, у виска, у самой шеи, и от этого по всему телу разливался дрожащий жар.

— Потому что зимой я дошёл до той точки, — произнёс он наконец тихо, — за которой человеку уже всё равно, жить ему или нет.

У меня перехватило дыхание.

Его пальцы едва заметно коснулись моих.

— Мне нужно было занять чем-то ум, руки, всю свою ярость, — продолжал он. — Нужно было придумать нечто такое, что не подчинялось бы ни расстоянию, ни страху, ни памяти. Машину, которая просто поднимается и идёт вперёд, как бы далеко ни лежал путь.

Он чуть склонился ниже, и я почти ощутила, как его губы коснулись моих волос.

— Так и родился этот самолёт, — прошептал он хрипло. — Сначала как способ не сорваться в бездну. А потом — как единственное, во что я ещё умел верить.

Я медленно повернулась к нему, мое сердце так сильно стучало, что было больно.

Эдвард был настолько близко, что еще немного, и я коснусь его губами.

В его глазах уже не осталось ни насмешки, ни привычной лёгкости. Только тёмное, горячее, страшное напряжение.

Он осторожно взял мою руку со стола, поднёс к губам и поцеловал ладонь. Медленно, горячо, слишком долго. Так что у меня подогнулись колени, а голова закружилась.

— Вы ведь будете рядом со мной, мисс Симоне, — прошептал он, не отпуская моей руки, — когда эта машина впервые поднимется в небо?

Я чувствовала жар его губ на своей коже и не могла ни вдохнуть, ни пошевелиться.

— Мистер… мистер Фейн, — прошептала я, собирая остатки мужества и стараясь забрать свою руку, но он лишь сильнее прижал ее к своей щеке.

— В лодочном домике вы вели себя иначе, — улыбнулся он, прожигая жадным взглядом.

Я вспыхнула.

— Вы не справедливы. Я не отдавала отчета в том, что делаю.

— Зато я вполне отдавал себе отчет, — прошептал он.

Я дернула руку. Но Эдвард притянул меня к себе. Медленно, бережно.

Я оказалась в кольце его рук, у самой его груди. Слышала биение его сердца.

— Ты не представляешь, — сказал он тихо, — как часто я думал о тебе после того случая. О том, как ты обняла меня. О твоих сводящих с ума глазах. О твоих губах, которые я так и не поцеловал.

Я вся дрожала от его голоса, его тепла, от его горячего дыхания у своей шеи. Сердце сладко сжималось. Я замерла, млея от этой ласки, теряя остатки сил на сопротивление. Эдвард коснулся губами нежной кожи возле уха, спустился ниже.

— Боже, сколько пуговиц, — выдохнул он, дойдя до высокого ворота платья, — это сводит меня с ума.

И он стал медленно расстегивать ворот, пуговицу за пуговицей, и тут же припадать ревнивыми губами к отрывшейся части кожи. Я откинула голову, хватаясь руками за край стола, ноги меня не держали. Перед глазами плыло. Все мое существо стремилось к нему, мое изголодавшееся по его ласкам тело реагировало мучительно остро. У меня не осталось сил на борьбу. Совсем как тогда в Лаосе…

И вдруг из глубины сознания донесся голос больничной медсестры: «У вас было сильное кровотечение… мне очень жаль… ребенка не удалось спасти…».

Не удалось спасти…

И вдруг вся та страшная, мучительная боль от потери ребенка ледяной волной поднялась со дна моей души, прогоняя сладостный дурман.

Я резко вздрогнула и вырвалась из объятий Эдварда. Кожа моя горела, в висках стучало.

— Нет, — выдыхаю.

Эдвард отступил на шаг, тяжело дыша.

— Чего вы боитесь?

Меня трясло так, что я едва могла говорить. Ледяными, непослушными пальцами пытаюсь застегнуть ворот, при этом старательно избегая взгляда Эдварда, дикого, темного, полного желания.

Нет, я должна, должна что-то придумать. Как-то остановить его, иначе я снова погибну, и он тоже.

— Мистер Фейн, вы уверены, что вам нравлюсь именно я? – произношу сдавленно, отворачиваясь к двери.

— Что вы имеете в виду? — произнес он, помедлив.

Закрываю глаза, судорожно втягиваю воздух.

— Помните ли вы о том, кто я? — стискиваю руки так сильно, что ногти впиваются в ладони. — Я – Жослин Симоне, гувернантка вашей племянницы.

Медленно поворачиваюсь к нему и встречаюсь с ним глазами.

Лицо Эдварда изменилось. Взгляд помрачнел.

— Вы и правда хотите быть именно со мной? — продолжаю, сквозь дрожь, но уже не силах остановиться. — Или вы просто пытаетесь найти замену той, которую потеряли?

Он смотрел на меня молча. Но в серых глазах промелькнула боль, словно я одним движением вскрыла старую рану, которую он столько месяцев носил в себе втайне.

Я больше не могла этого выдержать.

Я отвернулась и выбежала к двери. Но уже на пороге я обернулась.

Эдвард всё ещё стоял там, у стола с развернутыми чертежами, неподвижный, выпрямившись, как человек, которому нельзя позволить себе согнуться. Лицо его было мрачным, почти каменным, но в глазах застыло такое выражение, что у меня внутри всё оборвалось.

Будто я оставила его не в комнате, а на месте новой утраты.

Понимая, что если промедлю, то не выдержу, я бросилась прочь к себе в комнату, упала на кровать и проплакала всю ночь.

Глава 25. Роза для Лотоса

Когда за окнами занялся свет, я лежала неподвижно, глядя в потолок. В голове звенело, в груди стояла тяжесть, а руки и ноги были какими-то чужими, ватными.

Я встала только потому, что оставаться в постели было ещё невыносимее.

Умывшись, я долго смотрела на своё отражение. Лицо было белым, почти прозрачным, под глазами легли тени. На мгновение я закрыла глаза, потом открыла ящик туалетного столика и вынула очки.

Те самые.

Те, что остались в лодочном домике и потом были найдены там.

С той ночи я не носила их. Тогда мне казалось, что вместе с ними я сняла с себя привычную преграду, ту тонкую, холодную защиту, за которой могла оставаться мисс Симоне, спокойной, незаметной, благоразумной. Теперь я снова надела их, словно возвращала на место стену, без которой уже не умела дышать.

Когда стекла легли перед глазами лёгкой, знакомой тяжестью, мне стало чуть легче. Почти так же, как бывает легче, когда застёгиваешь ворот платья до самого горла.

Но тело всё равно не слушалось.

Спускаясь к завтраку, я вынуждена была придержаться за перила, потому что лестница вдруг качнулась подо мной. Мне стало так дурно, что я на секунду закрыла глаза, опасаясь, как бы не упасть прямо посреди лестничного пролёта.

— Мисс Симоне? — окликнула снизу миссис Уолтон. — Вам нехорошо?

Я заставила себя улыбнуться.

— Нет, благодарю вас. Я просто… не совсем выспалась.

Но за столом стало только хуже.

Передо мной поставили чай, тосты, немного яиц, и от одного только запаха у меня к горлу подступила тошнота. Я заставила себя отпить несколько глотков, но кусок хлеба так и остался нетронутым. Вилку я держала скорее для вида, чем с намерением есть.

Кэти, сидевшая напротив, смотрела на меня всё внимательнее.

— Почему вы ничего не едите? — спросила она наконец.

— Ем, дорогая, — ответила я, стараясь говорить ровно.

— Нет, — возразила она с детской прямотой. — Вы только делаете вид. И вы бледная.

— Кэти, — мягко одёрнула её леди Ашборн.

Но девочка уже встревожилась не на шутку.

— Вы не заболели? — спросила она, отложив ложку. — У вас болит голова?

— Нет, милая, — сказала я и попыталась улыбнуться. — Просто немного устала.

Миссис Уолтон, ставившая на стол кофейник, взглянула на меня с тем вниманием, которое у женщин пожилых и добрых обычно страшнее прямого допроса.

— Вы и вчера почти не ужинали, мисс, — заметила она. — И сегодня ни крошки. Это нехорошо. Не заболеваете ли вы?

Я почувствовала, что ещё мгновение и не выдержу этих заботливых расспросов.

И в этот самый миг шаги в коридоре заставили меня поднять голову.

Я вздрогнула.

Эдвард проходил мимо открытой двери столовой уже в дневном костюме, с перчатками в руке, быстрый, собранный, словно весь состоящий из намерения и движения. Но, услышав последние слова миссис Уолтон, он невольно обернулся.

Наши взгляды встретились.

Я застыла, мне показалось, будто весь воздух в комнате натянулся, как струна.

Его глаза задержались на моем лице, и я перестала дышать от силы этого взгляда, в серых глазах мелькнула тень.

Он вошёл в столовую ровно настолько, насколько требовала вежливость.

— Доброе утро, бабушка, — сказал он леди Ашборн. — Кэти.

Потом слегка поклонился мне.

— Мисс Симоне.

Тон был безупречен.

Именно поэтому мне захотелось схватиться за край стола.

Ещё вчера в его голосе при моём имени звучала насмешка, тёплая и только ему одному свойственная. Теперь осталась одна лишь идеально отмеренная учтивость.

Он спросил о каких-то бумагах, оставленных для него в библиотеке, выслушал ответ, пожелал всем доброго утра и вышел так же быстро, как вошёл.

Только когда его шаги стихли, я поняла, что всё это время почти не дышала.

— Дядя опять сердится? — тихо спросила Кэти.

— Не выдумывай, — сказала леди Ашборн, хотя и сама выглядела озабоченной.

Я опустила глаза в тарелку.

Мне казалось, что если кто-нибудь сейчас снова спросит, почему я не ем, я расплачусь прямо за столом.

После завтрака я всё-таки попыталась заняться с Кэти уроками, но с первых минут поняла, что это почти невозможно. Буквы расплывались перед глазами, в висках тяжело стучало, и иногда мне приходилось замолкать на середине объяснения, чтобы справиться с внезапной волной дурноты.

Кэти, как ни странно, вела себя тихо и послушно, возможно, именно потому, что видела: со мной что-то не так.

В коридоре снова послышались быстрые мужские шаги. Они остановились у самой двери школьной комнаты, и через мгновение я увидела, как мимо проносят рулоны чертежей. За ними шёл Пенроуз, что-то раздражённо объясняя на ходу, а следом, Марлоу, молчаливый и хмурый. Эдвард замыкал шествие.

На этот раз он не вошёл.