Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Вторая. Лотта, которая боялась ворон. Третья. Четвёртая. Тим возвращался за каждой — бегом по мосту, обратно, на этот берег, и снова вёл, под уздцы, на ухо, ласково. Бреннер стоял на том берегу. Валериан стоял рядом с ним — на каменной опоре, на коленях, положив ладони на ледяной язык.

Он держал.

Алиса видела, как он держит. Не руками — всем собой. Голова опущена. Плечи напряжены. Пальцы, лежащие на льду, — белые, неподвижные. Вокруг него, на камне, на земле, на прошлогодней траве, расползался иней — всё шире и шире, и пар от его дыхания стоял над ним облаком.

Пятая телега. Шестая.

Алисины телеги. Боцман, который умел притворяться, что тянет. На мосту Боцман не притворялся. Он тянул так, как не тянул никогда в жизни, — сам, без понуканий, вытянув шею и прижав уши, и Тим, держа его под уздцы, смеялся сквозь стучащие зубы и говорил: «Вот видишь, видишь, можешь, когда хочешь!»

Седьмая. Кассиан, угрюмый, молча ведущий свою лошадь, и сундук на его телеге — привязанный верёвками, — и из сундука, Алиса могла бы поклясться, доносилось что-то, очень похожее на «Хвалу Пламени» в исполнении сильно напуганного кладовика.

Фургон вдовы Пумм. На новом колесе Бреннера. Мулы, тощие, серые, понурые, шли по льду, как по ковру, — им, кажется, было всё равно. Вдова Пумм сидела на облучке, закрыв глаза, и снова пела. Ойген правил. Он ничего не слышал — ни реки, ни песни, — и, может быть, поэтому правил спокойнее всех.

Всадники герцога. По одному. Ведя коней в поводу.

Солнце уже встало. Солнце било прямо в мост, и мост сверкал так, что больно было глазам, — и сверкание это было уже не совсем таким, как на рассвете. Алиса видела, как с ледяных бород у свай срываются капли. Одна. Другая. Много.

Вода поднималась.

— Леди! — Гуннар стоял рядом, держа под уздцы свою старую гнедую Вдову и Алисину лошадь. — Ваш черёд. Вы и я. Последние.

— Пустая телега, — сказала Алиса. — Последней должна была пойти пустая телега.

— Пустой нет, — сказал Гуннар. — Все гружёные. Командир сказал — вы и я. Последние.

Алиса посмотрела через реку. Валериан стоял на коленях на каменной опоре, опустив голову, положив ладони на лёд. Он не смотрел на неё.

Она пошла.

Лёд под ногами был скользкий. Это было первое, что она почувствовала, — и сразу, следом, второе: он был холодный. Холодный не так, как обычный лёд, а глубже, сильнее, — от него поднимался холод, пробирал сквозь подошвы сапог, сквозь чулки, до самых костей. И ещё — он гудел. Едва слышно, низко, на самой границе слуха. Как струна. Как натянутый канат.

Под ногами, сквозь прозрачные голубые швы между брёвнами, она видела воду. Бурую, бешеную, белую от пены. Совсем близко. В ладони.

Первая свая. Ледяные бороды. С них текло.

Вторая свая.

Мост под ногами качнулся.

Чуть-чуть. Едва заметно. Но Алиса почувствовала, и Гуннар позади почувствовал, и Вдова, старая гнедая кобыла, которая видела больше войн, чем король, вдруг захрапела и рванулась назад.

— Тихо, — сказал Гуннар. — Тихо, старая. Тихо.

Мост качнулся ещё раз.

Алиса посмотрела вперёд. На тот берег. На каменную опору.

Валериан всё ещё стоял на коленях. Но теперь — она это видела ясно — он стоял не прямо. Его клонило набок. Медленно, едва заметно, как клонится дерево, подрубленное у корня. Его ладони на льду — она видела и это — дрожали.

Он устал.

Он держал этот мост уже почти час — и с рассвета до этого ещё час промораживал, — и он устал. Так устают маги — она знала это по себе, по той ночи над Тобиасом Дроссом, когда она держала тепло до самого утра и потом не могла встать, — внезапно, сразу, как будто кончается вода в колодце. Был — и нет.

Мост качнулся в третий раз. Где-то под ногами, глубоко, звонко, как лопнувшая струна, — хрустнуло.

Алиса побежала.

Не к берегу — к нему. Мимо последнего пролёта, по короткому косому бревну, по ледяному языку на камне — она не помнила потом, как пробежала это, не поскользнувшись, — и упала рядом с ним на колени, на камень, на иней, и положила свои ладони поверх его.

Его руки были ледяные. Мёртвые. Она едва не отдёрнула свои.

Не отдёрнула.

Она закрыла глаза — и сделала то, что делала над Тобиасом. Над вонючими котлами в лавке. Над бусинкой стекла в мастерской Олдоса. То, что она умела. Тепло. Не огонь — тепло. Не много — ровно столько, сколько нужно. Не в лёд — в него. В его ладони. Через свои.

Она почувствовала, как тепло уходит из неё, — и как он вздрогнул. Всем телом. Как будто его разбудили.

— Что вы... — начал он хрипло.

— Держите, — сказала Алиса, не открывая глаз. — Держите мост. А я буду держать вас.

— Вы растопите...

— Не растоплю. Я не в лёд. Я в вас. Вы — холод. Я — тепло. Это не мешает. Это... — Она не знала, как сказать. Не было слов. Было только чувство — как тогда, в Ворне, над картой, когда он держал её за руки и её руки были теплее. — Это как в печке. Нужна тяга. Холод сверху, тепло снизу. Тогда горит. Держите!

Он молчал секунду. Две.

Потом она почувствовала, как его ладони под её ладонями перестали дрожать.

Сзади, на мосту, снова хрустнуло. Громче. Гуннар заругался. Вдова захрапела. Застучали копыта.

— Прошли, — сказал Бреннер где-то сверху. Голос у него был хриплый, сорванный. — Прошли. Все. Отпускайте, ваша светлость. Отпускайте.

Валериан отпустил.

И мост — на глазах у всего каравана, у вдовы Пумм, у Тима, у возчиков, у солдат, — медленно, неторопливо, с огромным, глубоким, протяжным стоном, похожим на вздох великана, — пошёл вниз. Ледяные швы лопались один за другим, со звоном, как стеклянные бусы. Брёвна расходились, кренились, переворачивались. Ледяные бороды отваливались от свай целыми глыбами и падали в воду. И через минуту река приняла всё — брёвна, лёд, бороды — и понесла вниз, к плёсу, к отмели, туда, откуда они пришли.

Остались только четыре сваи. Две каменные, две дубовые. Как и было.

Алиса всё ещё сидела на коленях на камне. Её ладони всё ещё лежали на его ладонях. Под ними был уже не лёд — мокрый камень. И его руки под её руками — она это чувствовала — понемногу, очень медленно, становились теплее.

Он поднял голову.

Лицо у него было серое. Не бледное — серое, как пепел, с синевой у губ. Глаза — запавшие, тёмные. На висках — иней. На ресницах — иней. Он посмотрел на неё — близко, очень близко, в двух ладонях, — и она увидела в его глазах что-то, чего никогда не видела раньше.

Она не знала, как это назвать. Не страх. Не удивление. Что-то вроде того, как смотрит человек, который всю жизнь жил в темноте, на первую свечу.

— Вы, — сказал он хрипло. — Вы побежали. По мосту. Который ломался.

— Вы падали, — сказала Алиса.

— Я не падал.

— Падали. Я видела.

— Леди Лейн...

— Ваша светлость, — сказала Алиса, — если вы сейчас скажете «я в порядке», я вас ударю. Честное слово. Прямо здесь. При Бреннере.

Валериан закрыл рот.

Помолчал.

— Я не в порядке, — сказал он наконец. Тихо. Как будто признавался в чём-то постыдном.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Вы есть хотите?

Он посмотрел на неё так, как будто она спросила его о чём-то на чужом языке.

— Что?

— Есть, — сказала Алиса. — После магии всегда хочется есть. Ужасно. Я после Тобиаса съела целый котёл супа. Плохого. Тильда варила. — Она наконец убрала свои ладони с его. Её руки дрожали. Его — нет. — У меня есть пироги. Хильдины. Пять корзин. Ну, уже четыре. С капустой, с яйцом, с мясом, с рыбой. И с секретом.

— С каким секретом?

— Никто не знает, — сказала Алиса. — Похоже на морковь с изюмом.

Валериан смотрел на неё ещё секунду. Потом — она не поверила своим глазам — угол его рта, левый, тот самый, поднялся. Не чуть-чуть. Совсем. И сразу за ним — правый.

Он улыбался.

Тёмный герцог, генерал-командующий северной армией, Валериан фон Грант сидел на мокром камне у разрушенного моста, серый, в инее, без перчаток, и улыбался ей — устало, криво, совершенно по-мальчишески.

— С секретом, — сказал он. — Давайте с секретом.

Он съел четыре пирога. С секретом, с капустой, с мясом и ещё один с секретом. Сидя на камне у дороги, завернувшись в свой плащ, который ему принёс рыжий Дитрих. Молча. Сосредоточенно. Как солдат после боя. Алиса сидела рядом и подавала. Возчики Бреннера делали вид, что не смотрят. Бреннер делал вид, что не смотрит, особенно старательно, и курил трубку, отвернувшись к реке. Тим не делал вид — смотрел во все глаза, открыв рот, пока Бреннер не отвесил ему подзатыльник.

Вдова Пумм подошла, когда Валериан доедал пятый.

Она остановилась перед ними — круглая, румяная, в вишнёвом платье, с мокрым подолом — и посмотрела на них сверху. Сначала на Алису. Потом на герцога. Потом снова на Алису. Потом на их руки — Алисины лежали на коленях, герцогские держали пирог, и между ними было ладони две, не больше.

— Ваша светлость, — сказала вдова Пумм и сделала книксен. Круглый, глубокий, хоровой. — Розальда Пумм. Вдова. Из Хаммерталя. Сукно.

— Госпожа Пумм, — сказал Валериан, не переставая жевать.

— Хочу сказать спасибо, ваша светлость. За мост. За сукно. За всё.

— Благодарите леди Лейн, — сказал Валериан. — Это её идея.

— Ох, я её поблагодарю, — сказала вдова Пумм. — Я её так поблагодарю, что она запомнит. — Она снова посмотрела на них — сначала на одного, потом на другую. И глаза у неё сияли. — Я, ваша светлость, тридцать два года пою в хоре собора Святого Огня. И за эти тридцать два года я женила двадцать три пары.

— Женили?

— Ну, — скромно сказала вдова Пумм, — помогла. Подсказала. Познакомила. Подтолкнула. Двадцать три. И все — счастливые. Ну, почти все. Одна — Гретель Шмидт с её булочником — так себе, но это потому, что Гретель упрямая, а булочник глухой, как мой Ойген. — Она вздохнула. — Так вот. Я это к чему. У меня глаз, ваша светлость. Глаз. Хоровой. Я фальшь слышу за версту. И не-фальшь — тоже.

Она снова сделала книксен — ещё круглее, ещё глубже.

И ушла, напевая что-то весёлое. Про мельничиху и трёх солдат.

Валериан смотрел ей вслед, держа недоеденный пирог.

— Что она имела в виду? — спросил он.

— Понятия не имею, — сказала Алиса. Щёки у неё горели. — Наверное, хор.

— Наверное, — сказал Валериан.

Он доел пирог. Встал — осторожно, медленно, опираясь на камень. Пошатнулся. Алиса вскочила, подхватила его под локоть. Он не отстранился.

— Леди Лейн, — сказал он, глядя куда-то поверх её головы, на дорогу, на юг.

— Да?

— Мост рухнул бы, — сказал он. — Если бы вы не прибежали. Я бы его не удержал. Ещё минута — и не удержал бы. И Гуннар был бы в реке. И вы.

— Но я прибежала.

— Да, — сказал он. — Вы прибежали.

Он помолчал. Потом осторожно, очень осторожно, высвободил локоть из её рук.

— Спасибо, — сказал он. И ушёл к своим людям. Медленно. Но прямо.

Алиса стояла у дороги и смотрела ему вслед. Потом села обратно на камень, достала дорожный дневник и долго смотрела на чистую страницу.

Потом написала:

«Верста восемнадцатая. Переправились. Все. Мост из льда и брёвен простоял один час и десять минут (считал Клом, из сундука, вслух). Потом рухнул. Сваи — целы. Пошлина — не взималась (п. 3 ст. 6, Клом).

Лёд на текущей воде держится, если его всё время подпитывать. Подпитывать — тяжело. Если подпитывать того, кто подпитывает, — держится дольше.

Холод сверху, тепло снизу. Как в печке. Нужна тяга».

Подумала. Перечитала.

Добавила внизу, совсем мелко:

«Он улыбается. Иногда. Обеими сторонами».

Зачеркнуть не успела — Тим подбежал звать её к телеге, — и так и закрыла дневник. С незачёркнутой строчкой.

Караван тронулся на юг. За спиной ревела Лиара, унося в бурой воде последние осколки голубого льда. Впереди светило солнце. Настоящее. Тёплое.

Двести шесть вёрст.

Глава 3. «Верста 40. Постоялый двор "Хромой гусь"»

Дорожный дневник: «Верста сороковая. Постоялый двор. Название честное: гусь действительно хромой. Всё остальное — нет».

Гуся звали Генерал.

Об этом Алиса узнала раньше, чем узнала, как зовут хозяина, хозяйку и сам постоялый двор, потому что Генерал встретил караван у ворот и атаковал. Атаковал он молча, без предупреждения, вытянув длинную белую шею и растопырив крылья, — и атаковал не кого-нибудь, а Валериана, который как раз спешивался.

Это было стремительно.

Только что герцог фон Грант стоял у ворот постоялого двора, перекидывая поводья через голову коня, — и вот уже он стоит, а в полу его чёрного плаща вцепился клювом огромный, грязновато-белый, разъярённый гусь и тянет его на себя, упираясь в землю перепончатыми лапами, из которых одна — левая — была кривая и короче другой.

Валериан посмотрел на гуся.

Гусь посмотрел на Валериана. Не выпуская плаща.

Караван замер.

Алиса успела подумать сразу о нескольких вещах. О том, что сейчас гусь превратится в ледяную статую. О том, что в Ворне будут рассказывать: «тёмный герцог заморозил гуся». О том, что, наверное, это будет даже смешно — но гуся всё-таки жалко. И о том, что у Валериана сейчас такое лицо, какого она у него ещё никогда не видела, — лицо человека, который за тридцать два года жизни встречал горцев, убийц, королей, архимагов и метели, но ни разу — вот этого.

— Генерал! — завопили где-то во дворе. — Генерал, ах ты ж, Пламя тебя побери! Отпусти! Отпусти господина!

Из ворот выскочила женщина — маленькая, худая, в сером переднике, с лицом, бледным той бледностью, какая бывает у людей, которые давно и много работают и давно и мало спят. Она подбежала, схватила гуся поперёк туловища и потянула на себя. Гусь не отпускал. Женщина потянула сильнее. Плащ затрещал.

— Простите, господин! — Женщина чуть не плакала. — Простите, ради Пламени! Он всех так! Всех новых! Он думает, это его двор! Генерал, отпусти!

— Как его зовут? — спросил Валериан ровно.

— Генерал, господин.

Валериан помолчал.

— Подходит, — сказал он.

Потом наклонился, взял гуся двумя пальцами за клюв — аккуратно, у самого основания, — и легко, одним движением, разжал. Гусь, ошеломлённый таким обращением, выпустил плащ, зашипел, но клюв больше не открыл. Валериан отпустил. Гусь отступил на два шага, хромая, и уставился на него круглым гневным глазом.

— Генерал, — сказал ему Валериан. — Вольно.

Гусь постоял. Подумал. Развернулся и, гордо хромая, ушёл во двор. Не оглядываясь.

Кто-то из возчиков засмеялся. Потом засмеялись все — и возчики, и солдаты, и вдова Пумм, своим первым сопрано, и даже Бреннер издал звук, который при некоторой фантазии можно было принять за кашель. Женщина в сером переднике прижимала руки к груди и всхлипывала от облегчения.

Алиса не смеялась. Алиса смотрела на Валериана, который отряхивал плащ — сосредоточенно, педантично, как будто ничего не случилось.

— Вы его не заморозили, — сказала она.

— Это гусь, — сказал Валериан. — Он охраняет свой двор. — Пауза. — Я его понимаю.

Постоялый двор «Хромой гусь» стоял на сороковой версте, в низине у ручья, там, где малая дорога на Вейльбург пересекалась с другой малой дорогой — на Ольшаны и дальше, к горным деревням. Место было бойкое: все, кто ехал на юг с Северной марки малыми дорогами, проезжали здесь. Все, кто ехал на север, — тоже. Купцы, возчики, гуртовщики, перегонявшие скот, монахи, бродячие лудильщики, мелкие дворяне, слишком бедные для Королевского тракта. Двор жил этим сто лет и, судя по всему, последние лет двадцать — жил плохо.

Это было видно сразу.

Ворота покосились. Забор зиял дырами, кое-как заткнутыми хворостом. Двор был залит грязью по щиколотку, и посреди этой грязи стояла огромная лужа, в которой плавали солома, навоз и чья-то разбитая миска. Дом — двухэтажный, бревенчатый, когда-то крепкий и даже, наверное, красивый, с резными наличниками и с флюгером в виде гуся на крыше, — почернел, осел на один угол, как старик на больную ногу. Резные наличники облупились. Флюгер заржавел и смотрел, кажется, на север уже лет десять, независимо от ветра. Из трубы шёл дым — жирный, чёрный, вонючий.

А внутри...

Алиса вошла внутрь и остановилась на пороге.

Внутри был большой общий зал — с длинными столами, с лавками, с огромным очагом в дальнем конце. Под потолком — закопчённые балки, с которых свисали связки лука, чеснока, сушёных грибов и чего-то совсем уж неопознаваемого. Пол был земляной, присыпанный соломой — когда-то, давно. Теперь солома превратилась в слежавшуюся бурую массу, в которой что-то шуршало. Столы — липкие. Лавки — липкие. Стены — в копоти и в пятнах, о происхождении которых не хотелось думать. Воздух — густой, тяжёлый, сизый от дыма очага, который, судя по всему, не умел тянуть и выпускал половину дыма в зал. Пахло прогорклым жиром, кислым пивом, мокрой шерстью, потом, дымом, мышами и — сквозь всё это, тонко, сладковато, узнаваемо — клопами.

Алиса знала этот запах. Знала с детства, с бабушкиной деревни, с одной страшной ночи в одном страшном доме у дальней родни, куда их с бабушкой однажды занесло. Запах раздавленных клопов — сладковатый, коньячный, тошный. Ни с чем не спутаешь.

— Ох, — сказала у неё за спиной вдова Пумм. — Ох. Опять.

— Вы здесь бывали?

— Каждый год, — сказала вдова Пумм. — Дважды. Туда и обратно. Тридцать два года. Тут, знаете, раньше хорошо было. При старом Брандле. При отце нынешнего. Чисто было. Пироги были. А теперь... — Она махнула рукой. — Теперь сплю в фургоне. С Ойгеном и с мулами. Мулы хоть не кусаются.

— А клопы кусаются? — спросила Алиса.

Вдова Пумм посмотрела на неё с жалостью.

— Деточка, — сказала она. — Здешние клопы — не кусаются. Здешние клопы едят. Как Генерал — хватают и тянут.

Хозяина звали Лукас Брандль.

Это был высокий, сутулый человек лет сорока пяти, с лицом мятым и серым, как несвежее бельё, и с глазами, в которых давно поселилась усталая покорность. Он вышел из-за стойки, вытирая руки о грязный передник, поклонился Бреннеру — они были знакомы, Бреннер останавливался тут тридцать лет, — и сказал, что рад, рад, очень рад, что места есть, есть, конечно, есть, но...

— Но? — сказал Бреннер.

— Но немного, мастер Йост, — сказал Брандль, разводя руками. — Тут, видите ли... Вчера приехали. Господа. Из Вейльбурга. От барона Морса. Восемь человек. Все комнаты наверху заняли. Кроме одной.

— От барона Морса? — переспросила Алиса.

Брандль посмотрел на неё.

— А вы, госпожа...

— Леди Лейн, — сказал Бреннер. — Моя заказчица.

— Леди, — Брандль поклонился ниже. — Да, леди. От барона Морса. Скупщики. Едут на север, в горы, — говорят, за шерстью. А может, и не за шерстью, кто их знает. Платят хорошо. Пьют много. — Он вздохнул. — Шумят.

Из-за дальнего стола, у очага, донёсся взрыв хохота — пьяного, громкого, раскатистого. Там сидели люди — человек восемь, — в хороших дорожных кафтанах, в хороших сапогах, с хорошими, сытыми, раскрасневшимися от пива лицами. На столе перед ними стояли кружки, кувшины, блюдо с обглоданными костями. Один, постарше остальных, лет сорока, широкоплечий, с подстриженной каштановой бородкой и с массивной серебряной цепью на шее, что-то рассказывал, размахивая кружкой, и остальные хохотали.

На цепи у бородатого висел медальон. Алиса пригляделась.

Овечья голова. В венке из колосьев.

Она отвела глаза.

— Одна комната, — сказал Бреннер. — Значит, для леди. А мы — как всегда. В конюшне, на сеновале.

— На сеновале — да, — закивал Брандль. — На сеновале места сколько угодно. Только... — он замялся. — Только комната маленькая, мастер Йост. И кровать одна. Широкая, правда. Для двоих. Может, леди с госпожой Пумм...

— Ох, нет, — быстро сказала вдова Пумм. — Нет-нет-нет. Я — в фургоне. Ойген без меня боится. И мулы. Мулы, знаете, без меня совсем не спят. Плачут. Совершенно не могу их бросить.

Алиса посмотрела на неё. Вдова Пумм смотрела на неё круглыми, невинными, абсолютно честными голубыми глазами.

— Розальда, — сказала Алиса. — Вы только что говорили, что мулы не кусаются.

— Не кусаются, — согласилась вдова Пумм. — Но плачут. Это разные вещи. — И, повернувшись, удалилась к выходу, напевая.

Алиса смотрела ей вслед с нехорошим предчувствием.

Комната оказалась наверху, в самом конце коридора, под скатом крыши. Маленькая — шагов пять на четыре. Окно — одно, крошечное, затянутое бычьим пузырём, сквозь который едва пробивался серый свет. Кровать — широкая, деревянная, с продавленным соломенным тюфяком, накрытым одеялом неопределённого цвета. Табуретка. Сундук для вещей — пустой, с отломанной крышкой. Гвоздь в стене — для плаща. Ночной горшок. Всё.

И запах.

Тот самый. Сладковатый. Коньячный.

Алиса отогнула край одеяла.

И очень быстро опустила обратно.

— Хозяйка, — сказал позади неё Клом. Его принёс Гуннар — сундук стоял у двери, крышка приподнята, из-под крышки торчали уши. — Хозяйка. Что там?

— Ничего хорошего, — сказала Алиса.

— Клопы?

— Клопы.

— Много?

— Клом, — сказала Алиса. — Я не стала считать. Но если бы я стала, мне бы понадобилась твоя помощь. И книжечка. Толстая.

Клом вылез из сундука. Подошёл к кровати. Отогнул край одеяла сам — своими цепкими ручками, брезгливо, двумя пальцами, как отгибают край дохлой мыши.

Постоял.

Опустил одеяло.

— Записываю, — сказал он сдавленно. — Нет. Не записываю. Это — не учёт. Это — война.

Алиса посмотрела на него. Он посмотрел на неё. Смородиновые глазки сузились до щёлочек.

— Хозяйка, — сказал Клом. — Мы же не будем тут спать?

— Будем, — сказала Алиса. — Потому что больше негде. Но сначала...

— Сначала?

Алиса сняла плащ. Повесила на гвоздь. Засучила рукава.

— Сначала, — сказала она, — мы тут кое-что сделаем.

Клом посмотрел на её засученные рукава.

Его уши медленно поднялись.

— Кипяток? — спросил он с надеждой.

— Кипяток, — сказала Алиса. — Много. Щёлок. Полынь. Зола. Скребок. И мыло. Наше. «Северное лесное». Пять брусков. Нет, десять.

— Десять брусков — это шесть марок восемь грошей, — машинально сказал Клом. И тут же, без паузы: — Принесу.

* * *

Хозяйку «Хромого гуся» звали Майя.

Это была та самая маленькая, худая женщина в сером переднике, которая отнимала у Генерала герцогский плащ. Алиса нашла её на кухне — тёмной, закопчённой, жаркой, с огромным очагом, в котором что-то булькало в чёрном котле, и с низким потолком, о который Алиса чуть не ударилась головой. Майя резала лук. Резала быстро, мелко, привычно, и по её лицу текли слёзы — то ли от лука, то ли не от лука.

— Мне нужен кипяток, — сказала Алиса. — Много. Два котла. И щёлок, если есть. И зола.

Майя подняла на неё глаза. Покрасневшие, усталые.

— Зачем вам, леди?

— Клопы.

Майя опустила нож.

Она смотрела на Алису долго, и Алиса видела, как в её лице что-то меняется — медленно, мучительно, как будто человек пытается вспомнить, как улыбаются, и не может.

— Клопы, — повторила Майя. — Ох, леди. Простите. Простите, ради Пламени. Я знаю. Я всё знаю. Я сама... Я каждый день... Я не успеваю. Одна. Лукас — он... Он за стойкой. С гостями. Со счетами. А я — кухня, и бельё, и комнаты, и дочка у меня маленькая, и гусь этот проклятый, и...

Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, бессильно, как плачут люди, которые очень устали и которым очень давно никто не задавал никаких вопросов.

Алиса постояла. Потом подошла, отобрала у неё нож. Положила на стол. Взяла её за руки.

— Майя, — сказала она. — Сколько у вас комнат?

— Ше... шесть, — всхлипнула Майя. — Наверху. И зал.

— А людей?

— Я. Лукас. Дочка — Анне, ей семь. Был работник, Курт, ушёл зимой. Не платили ему. Нечем было. — Она всхлипнула снова. — Раньше, при свёкре, было хорошо. Свёкор был хозяин. Его все знали. А потом он умер, Лукас взял двор, а Лукас... Он хороший. Он добрый. Но он не хозяин. Он не умеет. Всё в долг, всё в долг, гости не платят, а если и платят, то... Он им пиво в долг наливает. Он людям отказать не может. А долги растут, а гостей всё меньше, потому что грязно, потому что клопы, а убирать некогда, потому что гостей нет и работников нет, а гостей нет, потому что...

— Потому что грязно, — сказала Алиса. — Понимаю. Круг.

Майя кивнула, давясь слезами.

— Майя, — сказала Алиса. — Я варю мыло. У меня в Ворне лавка. Я знаю, как выводить клопов. Не всех, не сразу, не навсегда — но знаю. Сегодня я выведу их из своей комнаты. Мне нужен кипяток. Вы дадите?

Майя посмотрела на неё. Вытерла лицо передником.

— Дам, — сказала она.

— Спасибо. И ещё. — Алиса помолчала. — Покажите мне, как вы стираете бельё.

Бельё «Хромой гусь» стирал в ручье за конюшней. В холодной воде, без мыла, колотя вальком на камне. Сушил на заборе. Не кипятил — никогда, не было ни котла достаточно большого, ни дров, ни времени.