Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

— Что?

— Чудо, — сказал Клом почти шёпотом. И тут же, испуганно, своим обычным голосом: — Нет. Не чудо. Не записываю «чудо». Записываю: «Мытьё лошадей. Сорок одна голова». Чудес не бывает. Бывает — учёт.

Алиса засмеялась. Тихо, устало, счастливо.

Где-то за спиной, у телег, кто-то негромко сказал:

— Сорок одна.

Она обернулась.

Валериан стоял у её телеги, прислонившись плечом к борту. Без плаща — плащ лежал на седле его коня, привязанного тут же, у коновязи. В чёрной куртке. С синим дырявым шарфом на шее. Он стоял, видимо, давно — Алиса не заметила, когда он подошёл. Она вообще не видела его весь день. Думала — уехал куда-то. По своим государственным делам.

— Вы считали? — спросила она.

— Клом считал, — сказал Валериан. — Вслух. Я слушал.

— Долго?

— С двенадцатой.

Алиса посмотрела на него.

— Вы здесь стояли с двенадцатой лошади? Это же... это больше трёх часов.

— Я стоял не здесь, — сказал Валериан. — Я стоял у коновязи. Потом у кузницы. Потом у реки. — Пауза. — Отсюда лучше видно.

— Что видно?

Валериан помолчал.

— Как вы работаете, — сказал он.

Алиса не знала, что на это сказать. Она сидела на ящике с недоеденным пирогом в руке, в грязном коричневом чепце, с мокрым подолом, с красными от горячей воды руками, — и смотрела на него снизу вверх. А он смотрел на неё сверху вниз. Серыми, холодными, совершенно непроницаемыми глазами.

— Леди Лейн, — сказал он. — Вы знаете, что вы сейчас сделали?

— Вымыла сорок одну лошадь.

— Вы сделали так, — сказал Валериан медленно, — что сорок один человек продал лошадь на треть дороже. Что сорок один покупатель увидел, что покупает, и не был обманут. Что Мирча Барту из-под Каррада будет рассказывать о вас на всех ярмарках юга. Что коновал из Лисьего Брода будет лечить мокрец вашим мылом. Что каждый барышник, который сегодня это видел, на следующей ярмарке тоже захочет мыть своих лошадей. А мыло будет покупать у вас. — Пауза. — Вы за один день открыли новый рынок. В селе, где мыла никто не ждал.

— Я просто подумала, — сказала Алиса, — что лошадям, наверное, тоже приятно быть чистыми.

Валериан смотрел на неё ещё секунду. Потом — опять — левый угол рта.

— Наверное, — сказал он. — Мне вот — приятно.

Он отлепился от борта телеги. Подошёл к котлу — тому, с тёплой чистой водой для полоскания. Снял перчатки. Опустил руки в воду. Подержал. Вынул. Вытер о куртку.

— Тёплая, — сказал он, как будто удивлялся.

— Я держу, — сказала Алиса.

— Знаю. — Он надел перчатки. — Три часа держите. Вы устали.

— Немного.

— Вы устали, — повторил он. Не вопросом. — Доешьте пирог. Остальных лошадей домоют без вас. Я скажу Бреннеру.

— Ваша светлость...

— Это не приказ опекуна, — сказал Валериан. — Это — совет. — Пауза. — Человека, который три часа смотрел.

И ушёл. К своему коню. Не оглядываясь.

Алиса доела пирог.

* * *

Тим вернулся, когда уже совсем стемнело.

Вернулся он тихий. Совсем не такой, каким убегал, — не сияющий, не восторженный. Тихий, задумчивый, с опущенной головой. Сел у костра рядом с Алисой — на тот же ящик с мылом, — и долго молчал, глядя в огонь.

— Тим, — сказала Алиса. — Что случилось?

Тим молчал.

— Тим.

— Я её нашёл, — сказал Тим.

Алиса не сразу поняла.

— Кого?

— Лошадь, — сказал Тим. — Мою. Ту самую. Я её нашёл.

Он поднял глаза от огня, и Алиса увидела, что они блестят. Не от слёз — от чего-то другого. От того самого света, который бывает у людей, нашедших своё.

— Рассказывай, — сказала она.

Тим рассказал.

Она стояла в дальнем загоне. У самой реки. Отдельно от других. Её продавал старый горский барышник — седой, однорукий, как Гуннар, только наоборот, без правой. Он пригнал с гор табун — маленьких горских лошадок, злых, лохматых, — а среди них — её. Трёхлетку. Кобылку. Рыжую. Не просто рыжую — огненно-рыжую, медную, как старый котёл, начищенный до блеска. С белой звёздочкой во лбу. С белым чулком на левой задней. С тонкими ногами — тоньше, чем у горских, длиннее, — потому что отец у неё был, как сказал барышник, «не наш, а южный, приблудный, жеребец одного каррадского посла, сбежал, пока посол гостил у нашего князя, и три месяца по горам гулял».

— Горская мать, — сказал Тим. — Южный отец. Понимаете? Горская — значит, выносливая. Значит, по любой дороге. По горам, по болотам, по снегу. А южная — значит, быстрая. Значит, красивая. Значит... — Он не нашёл слова. — Она на меня посмотрела. Я подошёл к загону, а она подошла ко мне. Сама. Через весь загон. И морду мне в руки положила. Сама. Леди, сама!

— Сама, — повторила Алиса.

— Барышник сказал, она никого к себе не подпускает. Злая. Кусается. Его самого за плечо прихватила. А ко мне — сама. — Тим помолчал. — Я с ней час стоял. Больше. Не мог уйти. Она не отпускала.

— А сколько она стоит? — спросила Алиса тихо, уже зная, что ответ будет плохой.

Тим опустил голову.

— Пять крон, — сказал он. — Барышник сказал — пять. Меньше не отдаст. Говорит — порода. Говорит — таких больше нет. Говорит — он её сам растил, три года, и абы кому не продаст.

Пять крон. У Тима не было ни одной. Бреннер обещал ему три — за всю дорогу, туда и обратно, по возвращении в Ворн.

— Я сказал барышнику, — продолжал Тим, глядя в огонь, — что у меня нет. Сейчас. Что я еду на юг, в Вейльбург, возчиком, и что на обратной дороге у меня будет три. А может, и больше. Если повезёт. А барышник сказал... — Тим запнулся. — Он сказал — подождёт. До обратной дороги. Если её никто раньше не купит. Сказал — он тут будет до мая, у него ещё табун, он его здесь продаёт по месяцу. Сказал — если я на обратной дороге приду, а она ещё здесь, и у меня будет три — он подумает. Может, за четыре отдаст. За три с половиной. Потому что... — Тим поднял на Алису глаза. — Потому что она сама ко мне подошла. Он сказал — это знак. Он сказал — лошадь сама выбирает. Он сказал — грех лошадь продавать не тому, кого она выбрала.

Алиса молчала.

Она могла бы — прямо сейчас — дать ему пять крон. У неё были. Семь крон за один день — четыре с половиной ящика мыла и сорок одна лошадь. Она могла бы. Она хотела. Рука сама потянулась к карману, где лежал кожаный мешочек.

Тим смотрел на её руку.

— Нет, — сказал он. Тихо, но твёрдо. — Нет, леди. Не надо.

— Тим...

— Не надо, — повторил Тим. — Я сам. Я хочу сам. Понимаете? Это моя лошадь. Я её сам куплю. На свои. Которые сам заработаю. Иначе — какая же она моя? — Он помолчал. — Отец всегда говорил: подаренная лошадь — чужая лошадь. Своя — та, которую сам купил. Он хоть и пил, а это правильно говорил.

Алиса медленно убрала руку.

— Хорошо, — сказала она.

— Вы не обижайтесь, леди.

— Я не обижаюсь. — Алиса помолчала. — Тим. А имя ты ей придумал?

Тим вдруг улыбнулся. Широко, во всё веснушчатое лицо.

— Придумал, — сказал он. — Сразу. Как увидел. Она рыжая — как утро. Как когда солнце встаёт над Лиарой, зимой, и снег весь рыжий. Я её Зарёй назвал. Заря. Подходит ей. Барышник сказал — подходит.

— Заря, — повторила Алиса. — Красиво.

— Красиво, — согласился Тим. Он снова посмотрел в огонь. — Леди. Вы на обратной дороге со мной сходите? К загону? Посмотреть? Чтоб видели, какая.

— Схожу, — сказала Алиса.

— Обещаете?

— Обещаю.

Тим кивнул. Удовлетворённо. И вдруг зевнул — во весь рот, по-детски.

— Пойду спать, — сказал он. — Завтра рано. — Встал. Потянулся. — Леди. А правда, вы сегодня сорок одну лошадь вымыли? Мне возчики сказали.

— Правда.

— Вот это да, — сказал Тим. — А я пропустил. — Он почесал вихор. — Ну ничего. Я на обратной дороге Зарю вымою. Вашим мылом. Чтоб блестела.

Он ушёл к телегам. Алиса слышала, как он, укладываясь, что-то тихо напевает себе под нос. Без слов.

Она достала дневник. Написала при свете костра:

«Верста шестьдесят первая. Лисий Брод. Сорок одна лошадь. Семь крон. Мирча Барту из-под Каррада — друг. Коновал — мыло от мокреца.

Тим нашёл свою лошадь. Рыжая трёхлетка. Звёздочка во лбу, белый чулок на левой задней. Горская мать, южный отец. Зовут Заря. Стоит пять крон. Ждёт его до мая. Обещала сходить с ним на обратной дороге».

Подумала. Подчеркнула последнюю строчку.

Феб сидел на краю ярмарочной площади, у почтовой избы, и писал письмо.

Почтовой избой в Лисьем Броде называлась маленькая бревенчатая будка у брода, где сидел старый, полуглухой почтарь и принимал письма для отправки с попутными обозами — на север, на юг, на восток, на запад. Брал по грошу за письмо, записывал в толстую книгу, кому и куда, складывал в мешки. Раз в неделю, а то и чаще, мешки уезжали.

Алиса пришла туда отправить письмо Матильде. Длинное, на четыре листа, о мосте, о «Хромом гусе», о сорока одной лошади. И ещё — короткое, на полстраницы, — Олдосу: о том, что песок она ещё не видела, но линзу держит в сундуке, на верхней полке, рядом с портретом Грантхольма. И ещё одно, совсем маленькое, — Берте в Грантхольм, с одной-единственной просьбой: «Берта, когда в мае зацветёт яблоня под восточным крылом — посмотрите, прилетает ли туда дрозд. И напишите мне. Это важно. Очень».

Феб стоял у окошка почтаря, когда она подошла. Протягивал свёрток — небольшой, запечатанный — и монету. Монета блеснула в свете фонаря. Серебряная.

— На юг, — говорил Феб. — В Вейльбург. Срочно. С первым, какой пойдёт.

— Срочно — это марка, — проворчал почтарь. — Не грош. Марка. Серебром.

— Вот марка, — сказал Феб.

Он обернулся — и увидел Алису. И улыбнулся. С ямочками.

— Леди! Тоже письма? Домой?

— Домой. В Ворн. А вы, Феб?

— Сестре, — сказал Феб. — Сестра у меня в Вейльбурге. Замужем. Давно не виделись. Пишу — еду, мол, жди, пирогов напеки. — Он засмеялся. — Пусть знает.

— Срочно?

Феб чуть замялся. На мгновение — Алиса потом вспоминала это мгновение много раз — его улыбка словно примёрзла к лицу.

— Да она, знаете, беременная, — сказал он. — На сносях. Волнуется. Пусть узнает пораньше. Сёстры — они такие.

— Понимаю, — сказала Алиса. — Поздравляю.

— Спасибо, леди. — Феб поклонился. — Спокойной ночи.