Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Александра Адаменко

Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Глава 1. «Ворн, нулевая верста»

Дорожный дневник леди Алисы Лейн: «Верста нулевая. Камень у южных ворот Ворна, серый, со щербиной. Дорога отсюда идёт во все стороны сразу. Это очень удобно для того, кто ещё не решил, куда едет, и очень неудобно для того, кто уже решил».

Сундук был хороший.

Это признавали все, кто его видел, а видели его к концу марта почти все жители Ворна, потому что стоял он посреди торгового зала «Тёплого дома», прямо между прилавком и печкой, и обойти его, не заметив, было невозможно. Покупатели обходили. Замечали. Спрашивали.

— Это вы, леди, с собой повезёте? — спрашивала бабушка Грюн, остановившись над сундуком с корзинкой на локте и с тем выражением лица, с каким знающие старухи смотрят на чужое приданое.

— Это он меня повезёт, — отвечала Алиса.

Бабушка Грюн кивала, словно ничего другого и не ожидала, и шла к полке с тёплыми камнями. Через час весь Ворн знал, что ведьма из «Тёплого дома» едет на юг в сундуке. К вечеру — что сундук заколдованный и сам ходит. К утру — что в нём спит герцог.

Последнее было неправдой. Герцог был на перевале, сундук не ходил, а если в нём кто и спал, то исключительно по ночам и исключительно по собственному желанию.

Сундук этот Гуннар привёз из Грантхольма за неделю до того, как сошёл снег на южной дороге. Привёз на санях — последних санях этой весны, полозья которых уже скребли по проталинам. Сундук был дубовый, окованный по углам тёмным железом, с крышкой, выпуклой, как спина у сытой кошки. Когда-то в нём хранили зимние одеяла в кладовой номер три. Потом — ничего не хранили девять лет. Потом Берта открыла его, понюхала, сказала «фу» и неделю проветривала, натирала воском и выкладывала изнутри полынью от моли.

А на дне сундука, завёрнутый в старое шерстяное одеяло, лежал камень.

Камень был невзрачный. Плоский, сероватый, с тёмным пятном копоти по одному боку и с выщербленным углом. Кто-нибудь другой, найдя такой у дороги, пнул бы его в канаву. Но Гуннар вынимал его из старой печи на грантхольмской кухне полдня, по одному кирпичу разбирая подпечье и ругаясь так, что Берта уводила Эльке во двор, а потом заложил дыру новым кирпичом и замазал глиной. Этот камень лежал под печью с тех пор, как дом стоял. На нём, как на ладони, сто лет стояло всё грантхольмское тепло.

— Подпечник, — сказал тогда Гуннар, вручая камень Алисе обеими руками, точнее, одной рукой и культёй, как он умел. — Бабка моя говорила: домовой под печью живёт. Если переезжаешь — бери камень из-под печи. Без камня он не поедет.

— Он и с камнем не поедет, — сказала Алиса. — Он поедет только через свой труп.

— В сундуке, — поправил из-под прилавка Клом.

Так и решилось.

Теперь сундук стоял посреди лавки, и Клом его обживал.

Обживание у кладовика оказалось делом серьёзным, долгим и шумным. Первые два дня он просто сидел внутри с закрытой крышкой и, как он выразился, «привыкал к воздуху». Из сундука доносилось сопение, шуршание и иногда — тихое, задумчивое бормотание, в котором Алиса разбирала только отдельные слова: «сыровато», «углы», «дует», «надо бы».

На третий день Клом вылез, потребовал гвоздей, кусок войлока, кусок кожи, моток бечёвки, две свечи, огарок сургуча и молоток.

— Молоток вам зачем? — спросила Алиса.

— Хозяйство, — ответил Клом с таким достоинством, что спрашивать дальше стало неловко.

К пятому дню в сундуке появились полки. Узкие, кривоватые, сделанные из дощечек от разобранного ящика из-под мыла, они шли вдоль стенок в два яруса, и на них уже стояли: оловянная кружечка (личная), клубок шерсти (запасной), три книжечки учёта в кожаных переплётах, пузырёк чернил, заткнутый воском, грифель в футляре, пустая коробочка из-под леденцов (для «мелкой наличности»), огрызок зеркальца, синяя жилетка с белыми домиками (выходная), а также — на почётном месте, на верхней полке, прикрученный бечёвкой, чтобы не упал в дороге, — маленький, с ладонь, портрет. Портрет нарисовала Матильда углём на обрывке бумаги. Изображён был Грантхольм: дом на холме, озеро, дым из трубы. Похоже было не очень. Клом сказал, что похоже ужасно, и прикрутил портрет бечёвкой в четыре оборота.

Подпечник лежал на дне. На нём — Бертино одеяло. На одеяле — Клом.

— Удобно? — спросила Алиса на шестой день, заглядывая в сундук.

Клом лежал на спине, сложив цепкие ручки на животе, и смотрел в выпуклую крышку, которую изнутри обили войлоком.

— Терпимо, — сказал он. — Дома лучше.

— Дома всегда лучше.

— Дома — да. — Он помолчал. — Хозяйка. А вы точно знаете, что надо ехать?

Алиса присела на корточки у сундука. За окном капало, звенело, журчало — Ворн оттаивал, весь разом, всеми крышами и водостоками, и по Кожевенной улице бежали ручьи, такие быстрые и весёлые, что мальчишки Флинта пускали по ним щепки наперегонки. С улицы пахло мокрым деревом, навозом и чем-то неуловимо зелёным — тем, чем пахнет в апреле земля, когда ещё ничего не выросло, но уже собирается.

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Знаю, что если не поехать, то через полгода тонкая шерсть будет стоить впятеро. Лён — впятеро. Песок для Олдоса — его просто не будет, потому что весь берег Белой реки скупит человек с овечьей головой на печати. А если у Олдоса не будет песка, у него не будет стекла. А если у него не будет стекла...

— У нас не будет окон, — сказал Клом. — Знаю. Записывал.

— Окна у нас уже есть.

— У нас есть, — сказал Клом. — У других нет.

Алиса посмотрела на него. Он смотрел в крышку.

Иногда — не очень часто, раз в месяц или реже — Клом говорил вещи, после которых ей хотелось сесть и помолчать. Это была одна из них.

— Вот поэтому и надо ехать, — сказала она наконец.

— Понял, — сказал Клом. — Записываю. Дорога: надо. — И, помолчав, добавил куда-то в войлок: — Но дома лучше.

Список того, что нужно взять с собой, Алиса начала писать в середине марта и не закончила до сих пор.

Список был длинный. Он занимал четыре листа с обеих сторон, и каждый раз, когда Алиса думала, что всё, наконец, учтено, обнаруживалась какая-нибудь мелочь вроде иголок, без которых в дороге никак, или соли, без которой никак тем более, или — это обнаружила Матильда — запасного чепца, потому что «леди, вы же не можете на ярмарку в Вейльбург в том чепце, в котором вы варите мыло».

— Почему не могу?

— Потому что он коричневый.

— Он был белый.

— Он был белый, леди, — согласилась Матильда с бесконечным терпением, — в прошлом году.

Чепец вписали.

Список составлялся по старой, ещё оттуда, привычке — по пунктам, с подпунктами, с галочками на полях. Там, в Твери, Алевтина Сергеевна Смирнова ездила на ярмарки мастеров раз пять в год, и у неё был свой список, отточенный годами и распечатанный на принтере: стол складной, скатерть, ценники, сдача мелочью, термос, влажные салфетки, удлинитель, запасные батарейки для кассы. Здесь не было ни принтера, ни удлинителя, ни батареек, но дух списка остался тот же. Дух списка, как уже поняла Алиса, вообще не зависел от мира. Списки в любом мире пишутся одинаково и одинаково никогда не бывают закончены.

Пункт первый: товар.

Товара было много. Мыло «Северное лесное» — четыреста брусков в соломе, по сорок в ящике. Мыло с розой — сто. Мазь от обморожений — двести баночек, хотя на юге, как ехидно заметил Клом, обмораживаться будет нечем, разве что о холодный взгляд его светлости. Бальзам «Медовые губки» — сто. Тёплых камней не брали: на юге апрель, там тепло и без них. Зато брали щёлок в глиняных корчагах, золу, жир налима в двух бочонках, можжевеловые ягоды, живицу — всё для того, чтобы варить на месте, если понадобится. А понадобится, сказала Алиса, наверняка. Она не очень представляла, что будет делать в Вейльбурге, — но знала по опыту, что на ярмарке выигрывает не тот, кто привёз больше товара, а тот, кто может что-то сделать прямо там, на глазах у толпы.

Пункт второй: деньги.

С деньгами всё было сложнее. Денег было сто сорок крон — всё, что «Тёплый дом» заработал за зиму на гарнизонном подряде, плюс то, что Дросс, бывший глава Гильдии, а ныне просто старый богатый человек с внуком, дал в долг под честное слово и без процентов. «Долг — это когда отдают, — сказал Дросс, вручая Алисе тяжёлый кожаный мешочек. — А вы отдадите. Я теперь в людях разбираюсь. Поздно, но разбираюсь». Сто сорок крон было очень много для Ворна и совсем немного для ярмарки в Вейльбурге, где, как говорили, суконщики покупали шерсть сразу целыми стадами, ещё нестриженными.

Клом пересчитал деньги одиннадцать раз. Разложил на четыре кучки. Одну кучку зашил Алисе в подол дорожного платья. Вторую — в подкладку плаща. Третью положил в сундук, под подпечник. Четвёртую — в коробочку из-под леденцов.

— А почему не в одном месте? — спросила Матильда.

— Потому что дорога, — сказал Клом. — Дорога всегда берёт. Это закон. Мой дед возил хозяйство из Старого дома в Грантхольм. Сорок вёрст. Двести лет назад. Взял с собой четыре мешка. Довёз один.

— А остальные?

— Дорога взяла.

— Разбойники?

— Хуже. Дорога. — Клом пожевал губами. — Один мешок упал в реку. Один забыли на постоялом дворе. Один съела коза.

— Мешок?

— Мешок с овсом. Мешок, овёс — всё съела. Коза была злая. — Клом помолчал. — Деда моего тоже чуть не съела.

После этого Матильда два дня смотрела на всех коз Ворна с подозрением.

Пункт третий: люди.

Тут список обрывался. Тут стоял знак вопроса, жирный, обведённый в кружок, и под ним мелко, Алисиным почерком, было приписано: «Караванщик. Охрана. Повар. Возчики. Кто???».

Гуннар ехал, это было решено. Решено было само собой, без обсуждения, ещё в ту ночь, когда Валериан положил на стол список Вельта и пальцем показал на строчку про Вейльбург. Гуннар тогда посмотрел на Алису, на герцога, на список, сказал «я с ней» и пошёл чистить свой старый армейский меч. Меч он держал в правой руке. Левой у него не было почти до локтя — её забрал горный перевал одиннадцать лет назад, — но Алиса ещё ни разу не видела, чтобы Гуннару это хоть в чём-то мешало.

Но Гуннар был один. А дорога до Вейльбурга — двести двадцать четыре версты, через пустые земли, через перевал, через болота, через места, о которых даже в Ворне говорили неохотно и со сплёвыванием через левое плечо.

— Одним Гуннаром не обойдёшься, — сказал Дросс, когда Алиса пришла к нему в гильдейский дом за советом. Дросс теперь не был главой гильдии, но в гильдейском доме сидел по-прежнему, в своём кресле у камина, — потому что гильдия так и не выбрала нового главу и, кажется, не очень торопилась. — Вам нужен караван. Настоящий. С караванщиком, который знает дорогу. Одна вы не поедете — то есть поедете, конечно, я вас знаю, но доедете вряд ли.

— И где мне взять такого караванщика?

Дросс почесал белую бороду. Бороду он больше не расчёсывал лопатой, и без перстней его руки казались голыми и какими-то беззащитными.

— Есть один, — сказал он неохотно. — Бреннер. Йост Бреннер. Водит обозы на юг тридцать лет. Знает каждую яму на дороге и каждого трактирщика по имени. Честный.

— Это хорошо.

— Это хорошо, — согласился Дросс, — но это не всё. Он вас не возьмёт.

— Почему?

Дросс посмотрел на неё долгим взглядом, в котором была отчётливая жалость.

— Потому что вы женщина, леди. И потому что вы — та самая женщина. Бреннер не любит женщин в караване. И очень не любит ведьм. И совсем, совсем не любит, когда в его караване едет что-то, о чём потом рассказывают в трактирах.

— Обо мне расскажут в трактирах?

— Леди, — сказал Дросс с нежностью, — о вас уже рассказывают в трактирах. От Ворна до Хаммерталя. Говорят, вы зарезали Хольта ножом для масла, отравили колодцы, вылечили мор, приручили тёмного герцога и держите в сундуке беса.

— Беса? — оскорблённо раздалось из-под Алисиного плаща.

Алиса откашлялась.

— Кладовика, — сказала она. — Не беса. И я никого не зарезала.

— Так я и говорю, — сказал Дросс. — Бреннер вас не возьмёт.

Алиса поблагодарила, вышла, постояла на крыльце гильдейского дома, глядя на мокрую площадь, на голубей у фонтана, на мальчишку, который тащил куда-то упирающегося поросёнка, и решила, что Бреннер её возьмёт.

Она пока не знала как. Но с этим, как она давно поняла, можно было разобраться по ходу.

Йост Бреннер держал двор на Возчичьей улице, у самых южных ворот, там, где Ворн кончался и начиналась дорога.

Двор был большой, грязный и деловитый. Пахло конским навозом, дёгтем, мокрой соломой и табаком. Посреди двора стояли телеги — шесть больших, крытых просмолённой парусиной, на высоких колёсах, окованных железом. Возле них возились люди: кто-то смазывал оси, кто-то перебирал сбрую, кто-то просто сидел на оглобле и курил, глядя в небо. Из конюшни доносилось фырканье и топот. Где-то лаяла собака — басовито, лениво, по обязанности.

Бреннер сидел на крыльце конторы, маленькой бревенчатой избушки в углу двора, и курил трубку.

Он был немолод — за шестьдесят, это было видно сразу, — коренаст и кривоног, как всякий, кто полжизни провёл в седле, а вторую половину — на облучке. Седые волосы были острижены коротко, почти под корень. Седые брови — наоборот, отпущены на волю и торчали над глазами двумя кустами. Лицо загорелое до черноты, задубевшее, в глубоких морщинах, как старая сбруя. Одет он был в кожаную куртку, сто раз чиненную, и в такие же сапоги. На поясе висел нож — без украшений, длинный, в деревянных ножнах. Трубка была глиняная, короткая, обкуренная до коричневого цвета.

Он посмотрел, как Алиса входит в ворота. Посмотрел, как она обходит лужу. Посмотрел, как идёт к крыльцу. И когда она остановилась перед ним, вынул трубку изо рта и сказал:

— Нет.

— Я ещё ничего не спросила, — сказала Алиса.

— А я уже ответил. — Бреннер снова сунул трубку в рот. — Экономит время.

— Вам — да. А мне?

Бреннер поднял на неё глаза. Глаза у него оказались неожиданные — светлые, почти прозрачные, цвета разбавленного пива, — и очень внимательные.

— Вам, леди, — сказал он, — я сэкономлю больше. Я вам сэкономлю двадцать дней дороги, двести вёрст тряски, три перевала, одно болото и, может статься, вашу голову. Езжайте домой. Варите мыло. Хорошее, говорят, мыло. Жена моя хвалит.

— Ваша жена пользуется моим мылом?

— С розой, — сказал Бреннер мрачно. — Три бруска за зиму. По шесть грошей. Я считал.

— Значит, вы мне уже должны, — сказала Алиса.

Бреннер поперхнулся дымом.

— Это с чего?

— С того, что жена у вас довольна. А довольная жена — это, мастер Бреннер, бесценно. Я это знаю совершенно точно, потому что в Ворне ко мне каждый день приходят мужья недовольных жён и спрашивают, нет ли у меня чего-нибудь, от чего жена станет довольной. Я продаю им мыло с розой по шесть грошей. Вы купили три бруска. Вам повезло. Многим приходится покупать десять.

Кто-то у телег громко хрюкнул и тут же сделал вид, что закашлялся.

Бреннер медленно вынул трубку изо рта.

— Леди, — сказал он, — вы мне зубы не заговаривайте. Я караванщик. Тридцать один год вожу обозы. Знаете, сколько я видел таких, как вы?

— Сколько?

— Ни одного, — сказал Бреннер. — И не хочу. Баба в караване — это беда. Это не я придумал, это все знают. Баба в караване — то колесо отлетит, то лошадь захромает, то возчики передерутся. А уж ведьма в караване...

— Я не ведьма.

— А что у вас в сундуке?

Алиса помолчала.

— Бухгалтер, — сказала она.

Бреннер посмотрел на неё. Потом на ворота. Потом снова на неё.

— Нет, — повторил он. — Извините, леди. Нет. Найдите себе другого.

— Другого нет.

— Есть Шульц, — сказал Бреннер. — Шульц возит на юг соль.

— Шульц пьёт, — сказала Алиса. — Я узнавала. Последний раз, когда он возил соль, он доехал до Хаммерталя на две недели позже и без двух телег. Телеги он, кажется, пропил. Есть ещё Ланге — Ланге не возит дальше Лисьего Брода. Есть братья Вагнеры, но они возят только лес и только по реке. Есть вы. Я спрашивала у шести человек. Все шестеро сказали: «Бреннер». Все шестеро сказали: «Он вас не возьмёт».

— Умные люди, — одобрил Бреннер.

— Умные, — согласилась Алиса. — Поэтому я пришла.

Она развязала тесёмки на папке, которую держала под мышкой, и достала оттуда лист.

— Что это? — подозрительно спросил Бреннер.

— Смета, — сказала Алиса. — Дорога туда — двадцать дней, если по погоде. Дорога обратно — восемнадцать, потому что телеги будут тяжелее, но лошади отдохнут в Вейльбурге. Восемь телег: ваши шесть и две мои. Корм для лошадей. Плата возчикам. Еда. Ночлег на постоялых дворах там, где они есть, и под открытым небом там, где их нет. Пошлины на мостах. Ваша доля.

Бреннер не взял лист.

— Какая доля?

— Десятая часть от того, что я продам в Вейльбурге, — сказала Алиса. — Плюс плата за перевозку, обычная, как у всех. Плюс двадцать крон сверху — за то, что вы терпите бабу в караване.

Возчики у телег перестали делать вид, что работают.

Бреннер медленно протянул руку и взял лист. Посмотрел на него. Посмотрел внимательно — сверху вниз, строчка за строчкой. Алиса ждала. Она знала, что смета хорошая: она составила её вместе с Кломом, и они спорили над ней три вечера подряд, и дважды Клом обиженно уходил в сундук и не разговаривал с ней до утра, потому что она закладывала «лишние» деньги на «непредвиденное», а он считал, что непредвиденного не бывает, бывают плохо составленные сметы.

— Пошлина на Лиарском мосту, — сказал Бреннер, не поднимая глаз. — У вас — грош с колеса.

— Да.

— Два гроша.

— С прошлого года один, — сказала Алиса. — Бургомистр Штольц отменил вторую пошлину, когда в Ворне был мор. Сказал, нечего драть с людей, которые везут в город еду. Это записано в постановлении совета от двенадцатого февраля.

Бреннер поднял глаза.

— Это вы откуда знаете?

— Я была на том совете, — сказала Алиса. — Я, собственно, и предложила.

Бреннер долго смотрел на неё. Потом снова на лист.

— Постоялый двор «Хромой гусь», — сказал он. — У вас ночлег — восемь грошей.

— Да.

— Там клопы.

— Я знаю. Поэтому ночлег — восемь грошей, а не двенадцать. За клопов скидка.

Кто-то у телег уже откровенно засмеялся.

Бреннер свернул лист вдвое. Потом вчетверо. Сунул за пазуху. Затянулся трубкой. Выпустил дым — длинной синей струйкой, вверх, в мокрое апрельское небо.

— Сундук, — сказал он. — Что в сундуке на самом деле?

— Бухгалтер, — повторила Алиса. — Кладовик. Домовой дух хозяйства. Он едет со мной, потому что без меня не может, а я без него не могу. Он будет считать деньги, проверять счета на постоялых дворах и ругать меня за каждый лишний грош. Вас он тоже будет ругать. Он ругает всех.

— И в трактирах про это будут рассказывать.

— Будут, — сказала Алиса. — А ещё будут рассказывать, что Бреннер довёз ведьму до Вейльбурга и обратно. Целой. С бесом. С товаром. С прибылью. Вы как думаете, мастер Бреннер, после такого вам будет легче или труднее находить заказчиков?

Бреннер ничего не ответил.

Он сидел на крыльце, курил трубку и смотрел на свои телеги. Долго. Возчики ждали. Собака перестала лаять. Даже лошади в конюшне, кажется, притихли.

Наконец Бреннер вынул трубку изо рта, постучал ею о край ступеньки, вытряхивая пепел, и встал. Встав, он оказался ниже Алисы на полголовы, но почему-то это не имело никакого значения.

— Десятая часть, — сказал он. — Плата за перевозку. Двадцать крон. И одно условие.

— Какое?

— В дороге командую я. Не вы, не ваш однорукий, не ваш бес из сундука. Я. Скажу стоять — стоим. Скажу ехать — едем. Скажу «в канаву» — все в канаву, и вы первая. Без разговоров. Без «но». Без смет.

Алиса подумала.

— А если вы будете неправы?

— Я тридцать один год вожу обозы, леди. Я бываю неправ. Но в дороге неправый командир лучше, чем два правых. Это вы запомните. Вам это ещё пригодится.

Алиса подумала ещё немного.

— Договорились, — сказала она и протянула руку.

Бреннер посмотрел на руку. Подумал. Пожал — жёстко, быстро, ладонью, твёрдой, как оглобля.

— Выезжаем третьего, — сказал он. — На рассвете. Опоздаете — уедем без вас.

— Не опоздаю.

— Все так говорят, — сказал Бреннер, отворачиваясь. — Эй! Тим! Хватит ворон считать! Ось сама себя не смажет!

От дальней телеги отделилась долговязая фигура, торопливо подхватила ведро с дёгтем и нырнула под колесо. Мелькнул рыжеватый вихор, тощая шея, веснушки.

Алиса посмотрела на вихор. Вихор показался ей знакомым.

— Это Тим Кох? — спросила она.

Бреннер обернулся.

— Знаете его?

— Знаю его мать, — сказала Алиса. — И брата. Пауля. Ему шесть. Он болел в мор.

Бреннер помолчал.

— Тим пришёл ко мне в марте, — сказал он неохотно. — Просился в возчики. Сказал, денег надо. Сказал, мать одна, брат малой, отца нет. Я его взял. Он с лошадьми хорошо. Лучше, чем с людьми. — Бреннер снова помолчал. — Он сказал, что на юге заработает себе на лошадь. Своя лошадь — это, говорит, всё. Со своей лошадью, говорит, можно куда хочешь.

Из-под колеса донеслось сосредоточенное сопение и какое-то неразборчивое пение — тихое, без слов, под нос.

— Можно, — сказала Алиса. — Со своей лошадью можно куда хочешь.

— Только не в Вейльбург, — проворчал Бреннер. — В Вейльбург лучше с моей.

Он ушёл к конюшне, тяжело, вразвалку, кривоногий и седой. А Алиса ещё немного постояла посреди двора, слушая, как из-под колеса доносится тихое, без слов, пение.

* * *

Повар нашёлся сам.

Это было удивительно, потому что повара Алиса искала дольше всех. Бреннер своего повара имел — старого Ганса Ворчуна, который ходил с ним в обозы двадцать лет и варил, по общему мнению, похлёбку, способную поднять мёртвого, — но за неделю до отъезда Ганс Ворчун поскользнулся на обледеневшем крыльце собственного дома и сломал ногу в двух местах.

— Неделя! — ревел Бреннер у себя во дворе так, что слышно было на Возчичьей улице. — Неделя до выезда! А он ногу! В двух местах! Я ему говорил — посыпь крыльцо золой! Говорил!

— Говорили, — соглашались возчики.

— Двадцать лет говорил!

— Двадцать, — соглашались возчики.

Вопрос стоял остро. Восемь телег, двенадцать возчиков, Алиса, Гуннар — четырнадцать человек на двадцать дней дороги. Кто-то должен был варить. Возчики могли, конечно, но варили, по словам Бреннера, «так, что лошади плачут».

Алиса предложила варить сама. Бреннер посмотрел на неё так, что больше она не предлагала.

И вот тут, за три дня до отъезда, к Бреннеру на двор пришёл человек.

Человек был средних лет, среднего роста, в чистом, но поношенном кафтане, с узелком за плечами. Лицо у него было круглое, приятное, с ямочками на щеках, волосы светлые, редкие, гладко зачёсанные назад. Глаза — карие, тёплые, немного усталые. Он снял шапку, поклонился Бреннеру, поклонился Алисе, которая как раз была на дворе — привезла первые ящики с мылом, — и сказал, что слышал, будто мастеру Бреннеру нужен повар.

— Нужен, — сказал Бреннер, оглядывая его с головы до ног. — Ты кто?

— Феб, мастер. Феб Ленц. — Человек снова поклонился. — Повар. Двенадцать лет у господ в Хаммертале служил, потом в Ворне — в «Серебряном мосту», на набережной. Сейчас без места. «Серебряный мост» новый хозяин купил, своих людей привёл.

— «Серебряный мост», значит, — сказал Бреннер. — А в обозах ходил?

— Ходил, мастер. Дважды. До Хаммерталя и обратно. Давно, правда. В молодости.

— Что варишь?

Феб улыбнулся — тепло, с ямочками.

— Что дадите, мастер. А если ничего не дадите — то из ничего.

Бреннер хмыкнул.

— Из ничего — это я сам умею, — сказал он. — Вон котёл. Вон крупа. Вон сало. Вон лук. Свари. Через час попробую. Понравится — возьму. Не понравится — иди обратно в свой «Серебряный мост».

Феб поклонился в третий раз, снял кафтан, засучил рукава и пошёл к котлу.

Через час весь двор Бреннера стоял вокруг котла с ложками.

Похлёбка была — Алиса потом долго не могла подобрать слова — честная. Простая, из простой крупы, с простым салом и простым луком, но лук был поджарен до золотистости, а сало вытоплено так, что шкварки хрустели, а крупа разварилась ровно настолько, насколько нужно, ни больше ни меньше, и откуда-то там взялась ещё какая-то травка — щепоть, не больше, — от которой похлёбка пахла летом.

— Чабрец, — сказал Феб, когда его спросили. — Свой. Сушёный. Я его всегда с собой ношу. Без чабреца — какая похлёбка?

Бреннер съел две миски. Молча. Облизал ложку. Посмотрел на Феба.

— Пять марок в месяц, — сказал он. — Харчи свои. Спишь в обозе.

— Шесть, мастер, — мягко сказал Феб. — Я с чабрецом.