Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

— Это вам! — орал Флинт. — Вета велела! Чтоб не мёрзли!

— На юге тепло! — крикнула Алиса.

— А по ночам? — крикнул Флинт.

Алиса засмеялась и поймала шарф, который Флинт швырнул ей через головы. Шарф был кривой, неровный, с дырками там, где Вета спускала петли, и пах дымом из печки под мостом. Алиса обмотала его вокруг шеи.

Рядом с камнем стоял Дросс. Без перстней, без цепи, в простой суконной шубе, хотя было уже тепло. Он держал за руку Тобиаса — светловолосого, серьёзного, в новой шапочке. Тобиас смотрел на караван круглыми голубыми глазами. Дросс поймал Алисин взгляд и молча поклонился. Глубоко. Как кланяются не торговке, а даме.

Рядом с Дроссом — Хильда, с последней, пятой корзиной пирогов, которую она пыталась всучить Гуннару, а Гуннар отбивался. Рядом с Хильдой — бабушка Грюн и ещё четыре старухи, которые хором что-то кричали — кажется, про колодец, у которого не растёт трава. Рядом со старухами — мясник Мюллер с сыном Куртом, кожевник Хуго с дочкой Гретхен, сапожник Ланг, отец Матиас из часовни Тихого Огня, почти слепой, поддерживаемый под руку какой-то женщиной, — Алиса узнала в ней вдову Кох, мать Тима. Вдова Кох смотрела только на одну телегу. На ту, на облучке которой рядом с леди сидел её старший сын, вихрастый и веснушчатый, с вожжами в руках и с таким гордым лицом, будто он вёл не телегу с мылом, а королевскую карету.

— Тимка! — крикнула вдова Кох. — Шапку надень!

— Мам! — отозвался Тим, краснея до ушей. — Тепло же!

— Надень, я сказала!

Тим, бормоча что-то, натянул шапку. Вдова Кох кивнула и прижала к себе младшего, Пауля, который стоял рядом и, открыв рот, глядел на всадников герцога.

Капитан Лорн стоял чуть в стороне. В парадном мундире, со шпагой, без лютни — слава Пламени, без лютни. Он отдал Алисе честь, когда её телега поравнялась с ним, — чётко, по-военному, но в синих глазах была такая грусть и такая весёлость одновременно, что у Алисы что-то сжалось в груди.

— Леди Алиса, — сказал Лорн. — Счастливого пути. Возвращайтесь. Без вас в Ворне будет пахнуть кожевенным стоком.

— Без меня в Ворне будет Матильда, — сказала Алиса. — С ней будет пахнуть лесом.

— Матильда — это хорошо, — согласился Лорн. — Но Матильда не ругается со мной из-за дров для гарнизона. Мне будет скучно.

— Я вам напишу.

— Напишите, — сказал Лорн. И, помолчав, тише, так, чтобы слышала только она: — Он хороший человек, Алиса. Хороший. Просто дурак. Как все мы.

Алиса ничего не ответила. Телега проехала дальше.

Матильда стояла у самого камня, рядом с Флинтом. Она не плакала. Она очень старалась не плакать, и это было видно по тому, как она закусила губу и как стискивала обеими руками свою рыжую косу. Когда Алисина телега поравнялась с камнем, Матильда шагнула вперёд и сунула Алисе в руки свёрток.

— Это что? — спросила Алиса.

— Тетрадка, — сказала Матильда. — Чистая. Для дорожного дневника. Вы же будете писать? Про мосты, про колодцы, про всё?

— Буду.

— Ну вот. — Матильда отступила на шаг. — Пишите. А потом мне дадите прочитать.

— Дам.

— Леди, — сказала Матильда, и голос у неё всё-таки дрогнул, — вы только...

— Вернусь, — сказала Алиса. — Тильда. Я вернусь.

Телега проехала дальше. Матильда осталась стоять у камня нулевой версты — маленькая, рыжая, с косой в руках. И стояла, и смотрела, и Алиса, обернувшись через плечо, видела её ещё долго, пока дорога не повернула за холм.

Впереди ехал Бреннер. На своей первой телеге, большой, с высокими бортами, с собакой — той самой басовитой, лохматой, рыжей с подпалинами, — которая сидела рядом с ним на облучке и смотрела вперёд с таким видом, будто это она командует караваном. Собаку звали Капрал. Бреннер говорил, что она умнее половины его возчиков, и, судя по всему, не шутил.

За Бреннером — пять его телег. За ними — две Алисины. Тим правил первой, угрюмый Кассиан — второй.

Позади — Гуннар верхом, на своей старой гнедой кобыле по кличке Вдова, которую он выпросил у Йорна в Грантхольме и которая, по его словам, «видела больше войн, чем король».

И ещё дальше, растянувшись по дороге, — всадники герцога. Двенадцать — нет, теперь одиннадцать: Хаузер уехал на рассвете в другую сторону, на юго-запад, во главе конвоя, с четырьмя арестованными в зарешеченной повозке. Алиса видела, как они отъезжали. Видела, как Хольт, похудевший, поседевший, в арестантском сером, смотрел на неё сквозь решётку — долго, неотрывно, с такой тихой и такой бессильной ненавистью, что ей стало холодно, несмотря на апрель.

Валериан ехал отдельно. Не впереди, не позади — сбоку. По обочине. На своём чёрном коне, в своём чёрном плаще, молча. Он не смотрел на Алису. Он смотрел на дорогу, на холмы, на небо, на поля, — и время от времени доставал из-за пазухи маленькую книжечку и что-то в ней записывал. Карандашом. Не останавливаясь.

— Леди, — сказал Тим, когда они отъехали от Ворна с версту. — А он что, всё время будет вот так? Рядом?

— Наверное.

— А зачем он пишет?

— Разведка, — сказала Алиса. — Государственное дело.

Тим посмотрел на неё. Потом на герцога. Потом снова на неё. У него было очень выразительное веснушчатое лицо, и выражало оно сейчас то же самое, что и лица всех возчиков Бреннера вчера на дворе.

— Ну-у-у, — сказал Тим.

— Правь давай, — сказала Алиса.

Тим заухмылялся и стал править.

Дорога шла под гору, пологая, раскисшая, в колеях, полных воды. Телеги вязли, лошади фыркали и упирались. Небо было серое, низкое, но где-то далеко на юге, над холмами, в облаках уже светлела полоса — бледно-жёлтая, как масло. Пахло мокрой землёй и прошлогодней травой. На полях лежали последние грязные пласты снега — в ложбинах, в тени перелесков. А по обочинам, в канавах, среди бурой травы, уже вылезала мать-и-мачеха — жёлтая, яркая, нахальная, как цыплята.

Алиса открыла Матильдину тетрадку. Новую, чистую, в обложке из толстого серого картона, с нитками, которыми Матильда сшила листы. На первой странице Матильда нарисовала — углём, неумело, но очень старательно, — дом. Домик с трубой. С дымом из трубы. С надписью под ним, кривой, с ятями и ерами: «ДОРОЖНЫЙ ДНЕВНИКЪ ЛЕДИ АЛИСЫ. ВОЗВРАЩАЙТЕСЬ».

Алиса посмотрела на домик. Посмотрела долго.

Потом достала из кармана грифель — Клом выдал ей с утра под расписку — и перевернула страницу.

Телега тряслась. Буквы выходили кривыми.

«Верста первая, — написала Алиса. — Дорога разбита. Колеи по колено. Справа — ольшаник, слева — поле. Камней нет, ям — много. Мать-и-мачеха цветёт».

Подумала. Добавила:

«Справа, по обочине, едет человек, которому по пути. Пишет что-то в книжечку. Что именно — не говорит. Государственное дело».

Подумала ещё. Зачеркнула последнюю строчку. Аккуратно, одной ровной линией.

Потом передумала — и не стала зачёркивать дальше. Пусть будет видно.

Из сундука, привязанного верёвками за её спиной, среди ящиков с мылом, донеслось сопение и сонное бормотание. Клом проснулся.

— Хозяйка, — сказал он глухо, сквозь дубовую крышку. — Где мы?

— Верста первая, — сказала Алиса.

Клом помолчал.

— Дома — лучше, — сказал он.

— Знаю.

— А ещё сколько?

— Двести двадцать три.

Из сундука донёсся тяжёлый, обречённый вздох — такой глубокий, такой искренний, что Тим рядом с Алисой фыркнул и чуть не выронил вожжи.

— Записываю, — сказал Клом. — Дорога: длинная. Вздох: один. Пирогов Хильды: пять корзин. — Пауза. — Хозяйка. А его светлость с нами?

— С нами.

Ещё одна пауза. Подлиннее.

— Записываю, — сказал Клом совсем другим голосом. Почти довольным. — Это — в приход.

И затих.

А Алиса сидела на облучке, в кривом синем шарфе Веты, с дорожным дневником на коленях, и смотрела, как впереди, за холмами, светлеет полоса неба — бледно-жёлтая, как масло. И как справа, по обочине, едет чёрный всадник, не глядя на неё, и что-то пишет в маленькую книжечку.

И думала, что дорога, кажется, только начинается.

Глава 2. «Верста 18. Моста нет»

Дорожный дневник: «Верста восемнадцатая. Мост через Лиару — есть на карте мастера Бреннера, есть в постановлении совета Ворна о пошлинах, есть в памяти всех возчиков. В действительности моста нет. Пошлину за него, однако, берут».

Дождь начался на третьей версте и не прекращался два дня.

Это был не ливень — ливень хотя бы честно обрушивается, грохочет и проходит. Это был северный весенний дождь, мелкий, холодный, упорный, как налоговый сборщик. Он не падал, а висел в воздухе, и сквозь него всё было серым: небо, поля, лошади, люди, телеги, дорога. Особенно дорога. Дорога на второй день превратилась в то, что Бреннер называл «киселём», а возчики — словами, которые Алиса не стала бы записывать в дневник даже зачёркнутыми.

Телеги вязли. Каждые полверсты кто-нибудь застревал, и тогда весь караван останавливался, возчики слезали, ругались, подкладывали под колёса хворост, упирались плечами в задние борта, лошади храпели и рвались, и телега с чавканьем вылезала из ямы — до следующей ямы. Колёса обрастали грязью так, что их становилось вдвое толще. Сапоги обрастали грязью так, что ноги становились вдвое тяжелее. К вечеру первого дня у Алисы грязь была везде: на подоле, на плаще, на шарфе Веты, на щеке, в волосах и — непостижимым образом — внутри левого рукава.

— Это как же? — спросила она, вытряхивая из рукава комок глины.

— Дорога, — сказал Тим философски. — Она везде залезает. Вы, леди, не переживайте. К Лисьему Броду привыкнете. А к Вейльбургу вам без грязи даже скучно будет.

Тим, судя по всему, грязи не замечал совсем. Он правил, пел, болтал без умолку, спрыгивал толкать телегу раньше, чем его просили, и запрыгивал обратно, оставляя на облучке два огромных глиняных следа. Он знал по именам всех лошадей каравана — их было двадцать шесть — и про каждую мог рассказать историю. Гнедой мерин Бреннера по кличке Пастор не любил переходить ручьи. Серая кобыла Лотта боялась ворон. Пегий Боцман, который тащил Алисину первую телегу, был добрый, но ленивый и хитрый и умел делать вид, что тянет, когда на самом деле не тянул.

— Вот смотрите, — говорил Тим, показывая вожжами. — Видите, у него уши как? Назад. Значит, притворяется. Сейчас я его... Боцман! Боцман, кому говорю! Я тебя вижу!

Боцман вздыхал — совершенно по-человечески — и начинал тянуть.

— Вот, — с гордостью говорил Тим. — Он меня уважает.

— А тебя как научили? — спросила Алиса. — С лошадьми?

Тим пожал плечами.

— Никто не учил. Отец возчиком был. Пока не помер. Я с ним с пяти лет ездил. Потом он помер — мне десять было. Лошадь продали, телегу продали. Мать стирать пошла. А я... — Он снова пожал плечами. — Я к лошадям всё равно ходил. На рынок. К Бреннеру на двор. Чистил, кормил. Бесплатно. Просто так. Мне с ними... ну... хорошо. Они не врут.

— Не врут?

— Лошадь не врёт, — уверенно сказал Тим. — Если ей плохо — видно, что плохо. Если боится — видно. Если хитрит — тоже видно, вон как Боцман. А люди... — Он покосился на Алису, смутился. — Ну, люди по-разному.

Алиса подумала, что шестнадцатилетний мальчишка из Нижнего квартала Ворна только что сформулировал одну из самых точных мыслей, которые она слышала за последний год. И что там, в Твери, она знала нескольких людей с дипломами психологов, которые не сформулировали бы её и за деньги.

— А на юге ты лошадь купишь? — спросила она.

Лицо у Тима стало мечтательным.

— Куплю, — сказал он. — Бреннер сказал — если всё хорошо будет, он мне за дорогу три кроны даст. Три кроны! А в Вейльбурге, говорят, лошадей много, южных, они дешевле наших. За три кроны можно хорошую взять. Молодую. Я её сам выезжу. И тогда — всё. Со своей лошадью я сам себе хозяин. Могу к Бреннеру возчиком. Могу на мельницу возить. Могу в Хаммерталь. Мамке помогать буду. Пауля в школу при часовне отдам. Отец Матиас говорит, Пауль толковый.

— А как назовёшь? Лошадь?

Тим задумался. Задумался глубоко, серьёзно, нахмурив рыжие брови. Боцман, пользуясь этим, немедленно перестал тянуть.

— Не знаю, — сказал Тим наконец. — Надо сначала на неё посмотреть. Имя — оно же не просто так. Оно к лошади подходить должно. — Он заметил Боцмана. — Боцман! Опять! Я тебя вижу!

Боцман вздохнул.

На второй вечер они встали на ночлег в ольшанике на склоне холма, у ручья, и Алиса впервые увидела, как Бреннер разбивает лагерь.

Это было похоже на танец. Неуклюжий, грязный, сопровождаемый руганью и лаем Капрала, — но танец. Восемь телег сами собой, по одному слову Бреннера, встали в круг, оглоблями внутрь. Лошадей распрягли, напоили, стреножили и пустили пастись на склон, где уже пробивалась первая трава. Двое возчиков пошли за хворостом, двое — за водой, двое натягивали над кругом телег парусину. Гуннар молча, без всяких указаний, обошёл лагерь по периметру, посмотрел на склон, на ручей, на опушку ольшаника, и выбрал место для часового — на пригорке, откуда была видна вся дорога. Бреннер посмотрел на его выбор, хмыкнул и ничего не сказал. Что, как поняла Алиса, было высшей похвалой.

Всадники герцога встали отдельно, чуть поодаль, у самой опушки. Тоже быстро, тоже молча, но по-своему — по-военному, с часовыми, с конями на привязи, с костром, обложенным камнями. Валериан что-то коротко говорил своим людям, потом подошёл к Бреннеру, они постояли над маленькой картой, о чём-то тихо переговорили, и Валериан ушёл обратно к своим. На Алису он не посмотрел. За два дня пути он не сказал ей ни слова, кроме «доброе утро» на рассвете и «добрый вечер» на закате. Ровно, вежливо, как полагается опекуну.

Алиса старалась не обращать внимания. И почти не обращала. Почти.

Феб варил ужин.

Варил он, как и обещал, из того, что дали, — и из того, что дали, получалось чудо. Простая каша с салом и луком на третий день пути под дождём оказалась таким счастьем, что возчики Бреннера, народ суровый и к нежностям не склонный, ели молча, благоговейно, вылизывая миски. Феб ходил между ними с черпаком, подкладывал добавку, улыбался своими ямочками, спрашивал, кому соли, кому перцу, — и выглядел совершенно счастливым.

— Леди, — сказал он, подкладывая Алисе вторую порцию. — Вы ешьте. Вам силы нужны. Дорога длинная.

— Спасибо, Феб. Очень вкусно.

— Чабрец, — сказал Феб и улыбнулся. — Я же говорил. — Он помолчал, глядя на сундук, который Гуннар снял с телеги и поставил под парусиной, поближе к огню. — А вашему... этому... в сундуке... ему отнести? Он ест?

— Ест, — сказала Алиса. — Но немного. И сам берёт.

— Сам, значит, — сказал Феб. — Интересно. — Он ещё немного посмотрел на сундук. — Это правда, что он деньги считает?

— Правда.

— И все-все деньги каравана?

— Мои деньги, — сказала Алиса. — Не каравана. Каравана — это у мастера Бреннера.

— Ну да, ну да, — закивал Феб. — Конечно. Я просто так спросил. Интересно же. Никогда беса не видел. — Он спохватился. — То есть не беса. Этого... кладовика. Простите, леди. По-простому.

Он отошёл к котлу. Капрал, лежавший у Алисиных ног, проводил его взглядом и глухо, едва слышно, заворчал.

— Тихо, — сказала Алиса и почесала собаку за ухом. — Ты чего?

Капрал перестал ворчать. Но смотреть на Феба не перестал.

— Капрал новых не любит, — сказал Тим с набитым ртом. — Он и меня в первый месяц за штаны хватал. А теперь вон — друг. — Он протянул собаке шкварку. Капрал взял, деликатно, одними губами. — Привыкнет.

Алиса кивнула и забыла.

Клом в сундуке, как выяснилось, тоже ел. Ночью, когда лагерь уснул и только часовой Гуннар покашливал на пригорке, а у костра всадников кто-то из солдат тихо пересказывал товарищу какую-то длинную историю про вдову из Хаммерталя, — Алиса проснулась от тихого шороха. Открыла глаза. В свете углей у её тюфяка, под парусиной, сидел Клом и сосредоточенно доедал пирог Хильды. С морковью и изюмом. «Секрет».

— Вкусно? — шёпотом спросила Алиса.

— Терпимо, — шёпотом ответил Клом. И, подумав, добавил: — Дома — лучше.

— А повар как? Феб?

Клом задумался. Пожевал.

— Каша — хорошая, — сказал он. — А сам — не знаю. Мало видел. Спрашивает много.

— Про что?

— Про всё. Про деньги. Про лавку. Про его светлость. Возчиков спрашивает. Тима спрашивает. — Клом доел пирог, облизал пальцы. — Любопытный.

— Повара все любопытные, — сказала Алиса. — Им же надо знать, кто что любит.

— Наверное, — сказал Клом. — Записываю: любопытный. — Он полез обратно в сундук, и уже из сундука, из-под Бертиного одеяла, донеслось сонное: — Дома всё равно лучше.

К мосту через Лиару они вышли на третий день, около полудня. Дождь к этому времени наконец выдохся, и над долиной, разорвав облака, показалось солнце — бледное, водянистое, но настоящее.

В этом бледном солнце Алиса увидела реку.

Лиара здесь, в восемнадцати верстах от Ворна, была совсем не той, что в городе. В Ворне она текла, закованная в каменные берега, под каменным мостом с гербом, спокойная, тёмная, покорная. Здесь — нет. Здесь она была дикой, широкой, вздувшейся от весенних вод, и неслась вниз по долине бурым ревущим потоком, таща на себе ветки, коряги, целые деревья с корнями, пласты дёрна, обломки льда, чей-то плетень и — Алиса не поверила своим глазам — живую, возмущённо гогочущую утку, которая плыла на доске и, кажется, получала от этого удовольствие.

Моста не было.

То есть было то, что от него осталось. Две каменные опоры у берегов — толстые, мшистые, древние. И ещё две посередине реки — из толстых, почерневших от времени дубовых свай, вбитых в дно. Вода билась о сваи, вздымаясь белыми бурунами. Настил — когда-то лежавший поверх свай, широкий, бревенчатый, такой, что могли разъехаться две телеги, — исчез. Только кое-где на сваях ещё висели обломки балок, перекошенные, переломанные, как зубы в старом рту. Один такой обломок держался на честном слове и на ржавой железной скобе и раскачивался в потоке, скрипя.

— Ну вот, — сказал Бреннер. — Моста нет.

Он сказал это без удивления, без досады. Просто констатировал. Как погоду.

— Вы знали? — спросила Алиса.

— Я тридцать один год вожу обозы, леди, — сказал Бреннер. — Этот мост сносит каждую весну. Двадцать восемь раз из тридцати одного — сносило. Два раза не сносило, потому что зимы были бесснежные. И один раз — тот год, когда его поставили новый, — сносило дважды. Весной и осенью.

— И что же вы делаете каждый раз?

— Ждём, — сказал Бреннер. — Вода спадает. Через неделю-две можно переходить вброд — вон там, ниже, у плёса. А к лету приезжают из Ворна плотники, кладут новый настил.

— Неделю-две, — повторила Алиса.

— Неделю, если повезёт, — сказал Бреннер. — Если не повезёт — две.

— Мастер Бреннер, — сказала Алиса, стараясь говорить спокойно. — Ярмарка в Вейльбурге открывается в первый день после Весеннего Огня. Это двадцать девятое апреля. Сегодня пятое. До Вейльбурга ещё двести шесть вёрст. Если мы будем ждать неделю, мы приедем к самому открытию. Если две — опоздаем. А барон Морс к открытию скупит всё. Всю шерсть, весь лён, весь песок. Нам нужно быть там раньше. Хотя бы на пять дней. Лучше — на десять.

Бреннер выслушал её с тем же выражением лица, с каким слушал Капрала, когда тот лаял на ворон.

— Леди, — сказал он, — посмотрите на реку.

Алиса посмотрела.

— Видите?

— Вижу.

— И что вы видите?

— Реку, — сказала Алиса. — Быструю. Широкую. Глубокую.

— Вот, — сказал Бреннер. — А я вижу, как моя Лотта, которая боится ворон, плывёт вон там, вниз по течению, с телегой, полной вашего мыла, и визжит. А за ней плывёт Тим. Тоже визжит. А за Тимом — вы. Молча. Потому что в такой воде визжать некогда. Ледяная. Через пять минут ноги сводит. Через десять — руки. Через пятнадцать — всё. — Он сунул трубку в рот. — Мы ждём.

— Но...

— Мы ждём, — повторил Бреннер. — Условие было, леди. В дороге командую я.

Алиса закрыла рот. Условие было. Она согласилась. Пожала руку.

Она отвернулась и стала смотреть на реку, на сваи, на обломок балки, раскачивающийся на ржавой скобе, — и злилась. Злилась на Бреннера, который был, разумеется, прав. На реку, которая была ни в чём не виновата. На мост, которого не было. На себя, потому что не подумала, не предусмотрела, не заложила в смету эту неделю — а должна была, должна была, ведь Бреннер говорил ещё в Ворне: «сносит каждую весну». Она слышала. И не услышала. Потому что очень хотелось думать, что в этот раз — нет.

— Э-эй! — донеслось откуда-то справа. — Э-эй, обоз! Вы с Ворна? С Ворна, да? Ох, слава Пламени! Слава Пламени и всем его искрам! Люди! Живые!

Алиса обернулась.

По берегу, переваливаясь, подобрав юбки выше щиколоток и совершенно не заботясь о том, что щиколотки эти видно всему обозу, к ним бежала женщина.

* * *

Женщина была круглая.

Это было первое, что приходило в голову, и Алиса потом долго пыталась придумать что-нибудь поточнее, но так и не придумала. Женщина была круглая во всём: круглое румяное лицо, круглые голубые глаза, круглый маленький нос, круглые щёки с ямочками, круглые плечи, круглый стан, туго затянутый в тёмно-вишнёвое суконное платье, которое когда-то, вероятно, было очень дорогим. На голове — круглый же белый чепец с кружевными оборками, сбившийся набок. Из-под чепца выбивались пепельные кудряшки. Лет ей было на вид около пятидесяти — пятидесяти двух, но бежала она резво, как девчонка, и голос у неё был — Алиса потом узнала почему — поставленный, звонкий, способный перекрыть рёв реки и при необходимости, вероятно, рёв горного обвала.

— Розальда Пумм! — закричала женщина, ещё не добежав. — Вдова! Из Хаммерталя! Сукно! Тонкое, среднее, крашеное, некрашеное, синее, вишнёвое, голубое! Сижу тут третий день! Третий! На том берегу! То есть на этом! Нет, на этом! — Она остановилась, тяжело дыша, и обвела всех сияющими глазами. — Ох, люди. Я уж думала — всё. Буду тут жить. Построю избушку. Заведу козу. Ох, нет, только не козу.

— Почему не козу? — не удержалась Алиса.

— Был у меня случай, — туманно сказала вдова Пумм. — С козой. В молодости. Не будем об этом. — Она протянула Алисе круглую пухлую руку в перчатке без пальцев. — Розальда. А вы?

— Алиса. Лейн.

— Лейн? — Глаза вдовы Пумм стали ещё круглее, хотя казалось, что круглее некуда. — Лейн из Ворна? Та самая? С мылом? С мором? С тёмным герцогом?

— Я... да, — сказала Алиса. — С мылом. С мором — не совсем так, то есть...

— Ох! — Вдова Пумм схватила её руку обеими своими и затрясла. — Ох, какая удача! Какое счастье! Вы же знаменитость! У нас в Хаммертале о вас все говорят! Мой кузен, он торгует в Ворне свечами — Вилли Пумм, не знаете? — он писал мне, что вы колодцы вычистили и ребёнка какого-то от смерти отмолили. Или отварили. Я не разобрала, у Вилли почерк — как курица лапой. Ох, как я рада! — Она вдруг понизила голос до заговорщического шёпота, который, впрочем, был всё равно слышен на всём берегу. — А это правда, что герцог — ваш?

— Мой... что?

— Ну... ваш. — Вдова Пумм многозначительно пошевелила круглыми бровями. — Опекун. А?

— Опекун, — сказала Алиса. — Да. Опекун.

— Ну вот и я говорю, — удовлетворённо сказала вдова Пумм. — Опекун. — И добавила, ни к кому не обращаясь, с видом человека, который делает пометку в важном документе: — Покамест.

Сбоку раздалось сдавленное фырканье. Алиса обернулась — Тим. Покрасневший, давящийся, делающий вид, что поправляет сбрую.

— А где ваш фургон, госпожа Пумм? — спросила Алиса, торопясь сменить тему.

— Розальда! Просто Розальда! А фургон — вон. — Вдова махнула рукой ниже по течению. — Застрял. Совсем. Мы с Ойгеном пытались вброд — там, у плёса. Ойген сказал — можно. Ойген глухой, он не услышал, как река шумит. Я тоже не услышала, потому что как раз пела «Хвалу Пламени» — я пою в хоре собора Святого Огня в Хаммертале, тридцать два года, первое сопрано. Ну и вот. Въехали. А там — яма. Колесо — хрусть. Мулы — в крик. Ойген — в крик. Я — в «Хвалу Пламени», громче. Помогло. Мулы вылезли. Фургон — нет. Стоит в воде по ступицу. Третий день. Я на берегу. Ойген на берегу. Мулы на берегу. А моё сукно — в реке! — Голос вдовы Пумм взлетел до того самого первого сопрано. — Шестнадцать штук сукна! Синего! Вишнёвого! Голубого! Я его на ярмарку в Вейльбург везла! Я на него последние деньги потратила! После смерти моего Пумма — пусть горит в Пламени его светлая душа — у меня ничего не осталось, только лавка да вот это сукно! А теперь — в реке!

Она замолчала, и Алиса с ужасом увидела, что круглые голубые глаза наполняются слезами — быстро, по-детски, через край.

— Розальда, — сказала Алиса. — Не плачьте. Сейчас посмотрим.

— Да что смотреть, — всхлипнула вдова Пумм. — Сукно-то уж, наверное, промокло насквозь. Синее полиняло на вишнёвое. Вишнёвое — на голубое. Голубое... — Она махнула рукой. — Всё пропало.

— Сейчас посмотрим, — повторила Алиса.

Фургон вдовы Пумм стоял в реке у плёса, в полуверсте ниже по течению.