Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Стоял он, впрочем, не так безнадёжно, как можно было подумать. Плёс здесь был мелкий, широкий, вода — хоть и быстрая — доходила фургону лишь до ступиц, а не до днища. Колесо действительно треснуло — переднее, левое: обод лопнул, две спицы вывалились. Фургон накренился влево, но держался. Сукно, сложенное на дощатом настиле внутри, под плотной промасленной холстиной, было — Алиса залезла в фургон по колено в ледяной воде, Гуннар держал её за пояс — сухим. Почти. Нижние штуки промокли по краям, но не насквозь.

— Розальда! — крикнула Алиса с фургона. — Сукно цело!

— Что?

— Цело! Сухое! Почти!

Вдова Пумм на берегу издала такой звук, что Капрал залаял, а пасшиеся неподалёку два мула — серые, тощие, понурые, — шарахнулись в сторону. Глухой Ойген — старик лет семидесяти, сутулый, с длинными руками и с лицом доброй лошади, — встрепенулся и спросил: «А?», и вдова Пумм обняла его, и они вместе исполнили на берегу какой-то торжественный танец, причём Ойген, судя по лицу, так и не понял, по какому поводу.

— Вытаскиваем, — сказал Бреннер, когда Алиса выбралась на берег, мокрая по пояс, синяя от холода и очень довольная. — Сукно — в мои телеги. Фургон — на берег. Колесо — новое. У меня запасное есть.

— Спасибо, мастер Бреннер.

— Не за что, — сказал Бреннер. — Вы ей заплатите.

— Я?

— Вы, — сказал Бреннер. — Это ж вы полезли. Значит, ваша вдова. Мои телеги — ваши расходы. Запасное колесо — четыре марки. — Он ухмыльнулся в первый раз за три дня. — Я считал.

Из сундука, который Тим притащил на берег и поставил у костра, чтобы Алиса могла переодеться в сухое за телегами, донёсся горестный вздох.

— Записываю, — сказал Клом сквозь крышку. — Расход: колесо. Четыре марки. Чужое. Вдова: одна. Тоже чужая. Хозяйка: мокрая. Своя. — Пауза. — Хозяйка. Вы опять.

— Что — опять?

— Подбираете.

Алиса, стуча зубами, стягивала за телегой мокрое платье.

— Она бы тут неделю сидела, — сказала она.

— Мы тоже будем тут неделю сидеть, — резонно возразил Клом. — Вместе. Вдвоём веселее. Не надо было колесо.

— Клом.

— Записываю, — сказал Клом. — Колесо. Четыре марки. И пирогов теперь на одного больше. Нет. На двух. Глухой тоже ест. — Пауза. — И мулы.

— Мулы пирогов не едят.

— Вы не знаете мулов, — мрачно сказал Клом.

Фургон вытащили к вечеру.

Это была долгая, мокрая, шумная работа. Шесть возчиков Бреннера, четверо всадников герцога, Гуннар, Тим и глухой Ойген стояли по пояс в ледяной воде, раскачивали фургон, подкладывали под колёса брёвна, тянули верёвками, упирались плечами, и всё это под пение вдовы Пумм. Вдова Пумм стояла на берегу и, как она объяснила, «поддерживала дух». Поддерживала она его «Хвалой Пламени», потом «Песнью о святом Ортвине», потом — когда фургон уже почти вылез, но в последний момент снова съехал в яму — чем-то бодрым и не вполне церковным, про мельничиху и трёх солдат, отчего солдаты герцога встрепенулись, а Ойген, который не слышал ни слова, но чувствовал ритм, вдруг начал притопывать в воде ногой.

Алиса в работе не участвовала — после первого купания Гуннар её больше в воду не пустил. Просто встал между ней и рекой, большой, однорукий, мокрый, и сказал: «Нет». И она не стала спорить. Она варила на костре горячий отвар из шиповника и мёда — тот, что всю зиму давали в лазарете Ворна обмороженным солдатам, — и раздавала его всем, кто выходил из воды. По кружке. С куском Хильдиного пирога.

Валериан тоже стоял в реке.

Она увидела это не сразу — увидела, когда фургон уже вытащили на берег и все, синие, трясущиеся, ругающиеся, повалили к костру. Он вышел из воды последним. Без плаща, без куртки, в одной чёрной рубашке, облепившей плечи. Мокрый до пояса, до плеч, до волос. Он стоял в реке у заднего колеса, с той стороны, где течение было сильнее всего и где фургон всё время сносило, и держал. Просто держал. Плечом, обеими руками, всем телом. Двадцать минут, полчаса, может быть, больше. Она не видела — думала, это кто-то из солдат.

Он вышел на берег, взял у Хаузера... нет, Хаузера не было... у рыжего Дитриха, своего второго, свой плащ, накинул и пошёл к костру всадников. Не к общему. Мимо.

Алиса встала у него на дороге с кружкой.

— Отвар, — сказала она. — Шиповник. С мёдом. Горячий.

Валериан остановился. Посмотрел на кружку. На неё.

— Спасибо, — сказал он и взял.

Пальцы у него были ледяные. Не холодные — ледяные, как у мертвеца, и белые, и чуть-чуть синеватые под ногтями. Алиса коснулась их, передавая кружку, и вздрогнула.

— Вы... — начала она.

— Я в порядке.

— Вы стояли в ледяной воде полчаса.

— Холод мне не вредит. — Он отпил из кружки. — Я сам — холод. Забыли?

— Холод вам не вредит, — сказала Алиса. — Но вы-то — человек. Вы мёрзнете. Я видела. В Ворне. В феврале. Вы мёрзнете, просто не показываете.

Валериан посмотрел на неё поверх кружки. Долгим, тяжёлым, непроницаемым взглядом. Капля воды скатилась с его мокрых волос по виску, по скуле, на подбородок.

— Леди Лейн, — сказал он ровно. — Я в порядке.

И пошёл к своему костру. С её кружкой.

Алиса смотрела ему вслед. Злилась. Опять. Второй раз за день — и оба раза на тех, кто был прав. Бреннер был прав, что надо ждать. Валериан был прав, что он в порядке. Наверное. Он лучше знал.

Но кружку он не вернул. И, кажется, допил до дна.

— Ох, — сказали рядом.

Алиса обернулась. Вдова Пумм стояла в двух шагах, с полной кружкой отвара в руках, и смотрела вслед герцогу круглыми, сияющими, бесконечно понимающими глазами.

— Ох, — повторила она. — Опекун.

— Розальда...

— Покамест, — сказала вдова Пумм и с наслаждением отхлебнула отвара.

* * *

Сборщик пошлины объявился на следующее утро.

Это был небольшой человечек в длинном суконном кафтане, с медной бляхой на груди, с мешком через плечо и с лицом, которое, вероятно, никогда в жизни не выражало ничего, кроме служебного рвения. Он появился из маленькой будки на другом берегу — будка стояла у самой каменной опоры, и Алиса её вчера даже не заметила, — сел в крошечную лодку-плоскодонку, переправился через реку ниже по течению, у плёса, гребя одним веслом и ловко лавируя между корягами, вышел на берег, отряхнулся, подошёл к лагерю и сказал:

— Пошлина. С колеса — грош. С вьючной скотины — полгроша. С всадника — грош. С пешего — ничего. — Он достал из мешка восковую табличку и стило. — Восемь телег, тридцать два колеса. Фургон — четыре колеса. Одиннадцать всадников. Двадцать шесть лошадей упряжных, два мула. Итого...

Он начал считать.

Бреннер, сидевший у костра с трубкой, даже не поднял головы. Возчики продолжали заниматься своими делами. Вдова Пумм, которая с утра уже успела перезнакомиться со всем караваном и выяснить у половины возчиков, женаты ли они, а если нет — то почему, — посмотрела на сборщика с интересом.

— Простите, — сказала Алиса. — Пошлина — за что?

Сборщик поднял на неё глаза. Глаза были водянистые, служебные.

— За мост, — сказал он.

Алиса посмотрела на реку. На сваи. На обломок балки, раскачивающийся на ржавой скобе.

— За какой мост?

— За Лиарский, — сказал сборщик. — На восемнадцатой версте. Согласно постановлению совета вольного города Ворна от тысяча двести тридцать второго года, статья шестая, «о мостовых сборах». С колеса — грош. С вьючной...

— Но моста же нет, — сказала Алиса.

Сборщик посмотрел на реку. На сваи. Снова на Алису.

— Мост есть, — сказал он. — В постановлении.

— А в реке?

— В реке, — признал сборщик, — временно отсутствует. По причине паводка. Но пошлина взимается не за наличие моста, а за пользование переправой. Переправа существует. Следовательно...

— Какая переправа? — Алиса чувствовала, как в ней поднимается что-то горячее и весёлое одновременно. — Мы же никуда не переправились. Мы стоим на этом берегу. Мы будем стоять на этом берегу ещё неделю. Мы не пользуемся никакой переправой.

— Будете, — сказал сборщик. — Через неделю. Пошлина взимается заранее. Это удобнее.

— Кому удобнее?

— Совету вольного города Ворна, — сказал сборщик с достоинством.

Алиса открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

И тут из сундука, стоявшего у костра, раздалось:

— Минуточку.

Сборщик вздрогнул. Посмотрел на сундук. Сундук молчал. Потом крышка медленно, со скрипом, приподнялась, и из щели показались два уха — огромные, оттопыренные, как лопухи, — потом лохматая макушка, потом два маленьких тёмных глаза, похожих на смородину, и, наконец, весь Клом. В синей жилетке с белыми домиками. С грифелем за ухом. С книжечкой учёта в руках.

Сборщик пошлины побледнел и сделал шаг назад.

— Это что? — спросил он шёпотом.

— Бухгалтер, — сказала Алиса.

— Казначей, — поправил Клом. — В бумаге с печатью. — Он вылез из сундука целиком, сел на край, свесив ноги, и раскрыл книжечку. — Постановление совета Ворна. Тысяча двести тридцать второй год. Статья шестая. «О мостовых сборах». Читал. Копию снимал. В кладовой у его светлости лежит, в Грантхольме, в ящике под номером девятнадцать, с прочими бумагами деда его светлости. — Он перелистнул страничку. — Пункт третий статьи шестой. Читаю. «Сбор взимается при въезде на мост. Ежели мост поврежден или разрушен и проезд по нему невозможен, сбор не взимается до починки». Конец пункта.

Тишина.

Сборщик пошлины смотрел на Клома. Клом смотрел на сборщика. Где-то за спиной Алисы громко, неприлично, совершенно не таясь, захохотал Тим. За ним — кто-то из возчиков. За ним — вдова Пумм, своим поставленным первым сопрано, звонко, на весь берег.

— Это... — сказал сборщик. — Это... я... — Он посмотрел в свою восковую табличку, словно надеялся найти там что-нибудь, что опровергнет пункт третий. Не нашёл. — Это не по правилам. Бесы не могут... в постановлениях...

— Кладовики, — сказал Клом.

— Кладовики не могут...

— Могут, — сказал Клом. — Я — могу. Я читать умею. С пяти лет. Меня дед учил. По амбарным книгам. — Он сощурил смородиновые глазки. — А вы, мастер сборщик, — умеете?

Сборщик пошлины покраснел — медленно, от шеи до ушей. Сунул табличку в мешок. Поклонился — неизвестно кому, кажется, сундуку. Развернулся и пошёл к своей лодке. Быстро. Не оглядываясь.

— Через неделю! — крикнул ему вслед Клом. — Когда починят! С колеса — грош! Мы заплатим! Мы честные!

Сборщик не ответил. Сел в лодку и погрёб на тот берег — изо всех сил, так, что плоскодонка подпрыгивала на волнах.

Клом закрыл книжечку. Посмотрел на Алису.

— Сэкономлено, — сказал он с невыразимым удовлетворением. — Пятьдесят девять грошей с половиной. Почти пять марок. Колесо вдовы окупили. Почти.

— Клом, — сказала Алиса. — Ты гений.

— Знаю, — сказал Клом. — Записываю.

Он полез обратно в сундук. Но прежде чем закрыть крышку, остановился и посмотрел на опушку ольшаника. Туда, где у своего костра сидели всадники герцога.

Валериан сидел среди них. С кружкой в руках — её кружкой. И смотрел на сундук. И Алиса могла бы поклясться, что угол его рта — левый, тот, что всегда чуть-чуть поднимался, когда он думал, что никто не видит, — чуть-чуть поднялся.

— Его светлость, — сказал Клом удовлетворённо. — Смотрит.

— На тебя, — сказала Алиса.

— На меня, — согласился Клом. — Покамест.

И захлопнул крышку.

Вечером Алиса пришла к Бреннеру.

Он сидел у костра один — возчики уже разошлись спать, вдова Пумм пела где-то за телегами колыбельную своим мулам, Тим ушёл к лошадям, — и курил. Капрал лежал у его ног, положив голову на передние лапы. Валериан сидел у своего костра, в отдалении, над картой.

— Мастер Бреннер, — сказала Алиса.

— Нет, — сказал Бреннер.

— Я ещё не спросила.

— Вы опять про реку. Нет.

— Я не про реку, — сказала Алиса. — Я про мост.

Бреннер вынул трубку изо рта.

— Моста нет.

— Есть сваи, — сказала Алиса. — Четыре опоры. Две каменные, две дубовые. Крепкие — их не снесло. Расстояние между ними — я мерила шагами по берегу, примерно — шагов двенадцать-пятнадцать. А ниже по течению, у плёса, на отмели, лежат брёвна. Много брёвен. Это тот самый настил. Его сорвало, но далеко не унесло — застряло на отмели. Я видела. Длинные, толстые, хорошие. Их можно поднять. Положить на сваи. Связать.

Бреннер посмотрел на неё долгим взглядом.

— Связать, — сказал он.

— Да.

— Чем?

Алиса помолчала.

— Это я и хотела обсудить, — сказала она.

Бреннер хмыкнул. Снова сунул трубку в рот. Затянулся. Выпустил дым.

— Леди, — сказал он, — вы думаете, я не думал? Тридцать один год, леди. Двадцать восемь раз сносило. Я думал. Каждый раз. Положить брёвна на сваи — можно. Достать их с отмели — можно, хоть и муторно. А связать — нечем. Верёвками — снесёт. Скобами — нужен кузнец, а кузнец в Ворне. Вбить клинья — нужно время, а вода поднимается каждый день, к полудню, когда тает снег в горах. Пока свяжем — снесёт. Вместе с теми, кто вяжет. — Он помолчал. — Был у меня возчик. Ульрих. Двадцать лет назад. Тоже хотел мост. Связал. Верёвками. Перешёл с первой телегой. Пошёл обратно за второй. — Бреннер снова помолчал. — Больше я не пробую.

— Мне жаль, — сказала Алиса.

— Мне тоже, — сказал Бреннер. — Он хороший был. Песни пел. — Он посмотрел на неё. — Как Тим.

Алиса молчала долго. Потом сказала:

— А если связать льдом?

Бреннер поперхнулся дымом.

— Чем?

— Льдом, — сказала Алиса. — Брёвна положить на сваи. Близко друг к другу. А потом — проморозить. Насквозь. Все вместе. Чтобы получился один кусок. Одна плита. Брёвна и лёд — вместе. Как... — Она поискала слово. — Как кирпич на растворе. Только раствор — изо льда.

Бреннер медленно повернул голову. Посмотрел туда, через лагерь, на другой костёр. На чёрную фигуру над картой.

— Его светлость, — сказал он.

— Его светлость, — сказала Алиса.

— Лёд в апреле, — сказал Бреннер. — На реке. Которая течёт. Которая поднимается к полудню. Леди. Лёд в апреле — это гроб. Это все знают.

— Обычный лёд — гроб, — согласилась Алиса. — Тонкий, который сверху на воде, — да. Его подмывает снизу течение, он трескается и уходит. Но это будет не тонкий лёд. Это будет лёд внутри брёвен. Между брёвнами. Под брёвнами. Это будет... — она снова поискала слово и снова не нашла, — ...это будет не лёд, а клей. И держать будут брёвна. Лёд только не даст им разойтись.

— Надолго?

— Не знаю, — честно сказала Алиса. — Не знаю, мастер Бреннер. На час? На два? Нам больше и не надо. Восемь телег, фургон, всадники. Если по одной — за час переправимся.

Бреннер молчал. Курил. Смотрел на огонь. Капрал у его ног поднял голову и тоже посмотрел на огонь, как будто тоже думал.

— Я спрошу его, — сказала Алиса. — Но решать вам. Вы командуете. Условие было.

— Условие было, — проворчал Бреннер. Он ещё помолчал. Потом вдруг сказал, не поворачивая головы: — Ваша светлость. Подойдите. Пожалуйста.

Алиса вздрогнула. Обернулась. Валериан уже стоял в двух шагах от неё — она не слышала, как он подошёл. Он всегда ходил бесшумно, как кот или как снег.

— Мастер Бреннер, — сказал Валериан.

— Вы слышали, ваша светлость?

— Слышал.

— Можете?

Валериан посмотрел на реку. Ночью река шумела громче, чем днём, — или, может быть, просто в темноте было лучше слышно. Белые буруны вокруг свай светились в лунном свете.

— Не знаю, — сказал он.

Алиса удивлённо посмотрела на него. Она никогда раньше не слышала, чтобы он говорил «не знаю». Он всегда знал. Или делал вид, что знает.

— Я могу проморозить брёвна, — сказал Валериан медленно, как будто думал вслух. — Могу проморозить воду между ними. Это несложно. Сложно другое. Река течёт. Течение несёт тепло — немного, но несёт. Каждая минута. Лёд будет таять снизу, и мне придётся всё время его подпитывать. Всё время, пока идут телеги. Если я остановлюсь — лёд начнёт таять. Если я устану — лёд начнёт таять. — Он помолчал. — Час. Может быть, полтора. Дальше — не знаю. Никогда не пробовал так долго держать лёд на текущей воде.

— А что будет, если вы устанете? — спросил Бреннер.

— Мост рухнет, — просто сказал Валериан. — С тем, кто будет на нём.

Тишина. Только река.

— Тогда я пойду последним, — сказал Валериан. — После всех. Если рухнет — на мне.

— Нет, — сказала Алиса.

Оба посмотрели на неё.

— Нет, — повторила она. — Вы будете держать лёд. Значит, вы будете стоять на берегу. Или на мосту, но всё время. Вы не можете пойти последним — вы будете последним, кто уходит, и, когда вы уйдёте, мост рухнет. А вы будете на нём. — Она перевела дыхание. — Вы не пойдёте последним. Последним пойдёт пустая телега. А вы перейдёте раньше и будете держать с того берега.

— Это не...

— Ваша светлость, — сказала Алиса. — Вы мне обещали. Двадцать дней спорить. Вот, спорю.

Валериан посмотрел на неё. Долгим, тяжёлым, непроницаемым взглядом. Потом — на Бреннера.

— Мастер Бреннер, — сказал он. — Командуете вы.

Бреннер молчал так долго, что Алиса решила, что он заснул. Потом вынул трубку изо рта, постучал ею о камень у костра, вытряхивая пепел. Встал. Кряхтя. Посмотрел на реку. На сваи. На отмель с брёвнами у плёса. На Алису. На Валериана.

— Завтра на рассвете, — сказал он. — Достаём брёвна. Раньше, чем поднимется вода. Кладём. Проверяю я. Сам. Пешком. Сначала я. Если я пройду — пойдут телеги. Если не пройду... — Он пожал плечами. — Тогда уж вы, леди, сами разберётесь с ярмаркой.

— Мастер Бреннер...

— Я тридцать один год вожу обозы, — сказал Бреннер, отворачиваясь. — Я сам ни разу не ходил по ледяному мосту. Интересно же.

И ушёл к своей телеге, кривоногий, седой, ворча что-то под нос. Капрал пошёл за ним.

Алиса осталась у костра. Валериан стоял рядом.

— Спасибо, — сказала она.

— За что?

— За то, что не стали командовать.

Валериан помолчал.

— Бреннер прав, — сказал он. — В дороге неправый командир лучше, чем два правых. Это я его научил.

— Что?

— Двадцать лет назад. — Валериан смотрел на реку. — Мне было двенадцать. Отец взял меня с собой — инспектировать южные гарнизоны. Мы шли с обозом. С обозом молодого караванщика по фамилии Бреннер. Был спор у брода — кто командует, отец или Бреннер. Отец — герцог. Бреннер — караванщик. Отец сказал: «В дороге неправый командир лучше, чем два правых. Командуешь ты». — Пауза. — Бреннер не помнит. Или помнит, но не говорит. А я помню.

Алиса смотрела на него. На резкий профиль в свете костра. На мокрые ещё, кажется, волосы. На руку в чёрной перчатке, — левую, ту, с ожогом, — которую он держал чуть на отлёте, как держат больную.

— Вы поэтому ему подчиняетесь?

— Я подчиняюсь ему потому, что он лучше меня знает дорогу, — сказал Валериан. — А ещё потому, что отец так делал. — Он повернулся к ней. — Спокойной ночи, леди Лейн.

— Спокойной ночи, ваша светлость.

Он ушёл. Алиса ещё долго сидела у костра одна, глядя на реку, и думала о двенадцатилетнем мальчике, который двадцать лет назад шёл с обозом по этой дороге. С отцом. Который тоже был в чёрном, наверное. Который сказал караванщику: «Командуешь ты».

Она открыла дневник. Написала при свете костра:

«Верста восемнадцатая. Мост — нет. Сваи — четыре, целы. Брёвна — на отмели у плёса. Вода поднимается к полудню. Утром — низкая».

Подумала. Добавила:

«Его светлость двадцать лет назад шёл этой дорогой с отцом. Ему было двенадцать».

На этот раз она не зачеркнула.

* * *

Брёвна достали к рассвету.

Работали в темноте, при факелах, и это было похоже на что-то из старой легенды: тени, огни, ледяная вода, хриплые голоса, натужное «р-раз — два — взяли!», плеск, ругань. Бреннер командовал с берега, резко и коротко, и его слушались все — возчики, солдаты, Гуннар, Тим, даже глухой Ойген, который не слышал ни слова, но смотрел на Бреннерову руку и делал то, что рука показывала. Брёвна вытаскивали с отмели верёвками, по одному, волокли по мелководью к сваям, поднимали — сначала на каменную опору у берега, потом, с невероятным трудом, по одному, на дубовые сваи посередине.

Река к рассвету действительно спала — немного, на две ладони, но этого хватило. Сваи торчали из воды выше, буруны вокруг них стали ниже и не такими злыми.

Брёвен хватило на три пролёта из трёх. Впритык. Последнее бревно было короче остальных — его обломило где-то посередине — и легло косо, едва доставая до каменной опоры на том берегу.

— Хватит, — сказал Бреннер, оглядев. — Телега пройдёт. Если колесом не попадёт.

— А если попадёт?

— Тогда не пройдёт, — сказал Бреннер.

Алиса стояла на берегу, мокрая до колен, в Ветином шарфе, и смотрела на мост. Мост был — если честно — страшный. Брёвна лежали на сваях неровно, кое-где с щелями в ладонь, кое-где горбом. Вода под ними бурлила белым. Ветер с реки был ледяной. Небо на востоке едва светлело.

Валериан вышел на мост.

Он вышел просто, без всяких приготовлений — снял перчатки, сунул их за пояс и пошёл по брёвнам, по тому, первому, береговому пролёту, — легко, уверенно, как по полу собственного кабинета. Дошёл до первой дубовой сваи. Остановился. Присел на корточки. Положил обе ладони на брёвна.

И стало холодно.

Алиса почувствовала это раньше, чем увидела. Воздух вокруг моста вдруг сгустился, стал плотным, колючим, звенящим. У неё заломило зубы. Пар от дыхания стал гуще. Капли на её ресницах — от брызг реки — вдруг замёрзли, и она моргнула, и ресницы склеились. Возчики на берегу попятились. Капрал заскулил. Лошади в табуне на склоне беспокойно заржали.

А потом она увидела.

Под ладонями Валериана на брёвнах расцветал иней. Белый, пушистый, как мох, он полз от его пальцев во все стороны — по коре, по трещинам, в щели между брёвнами, — и там, где он проходил, дерево темнело, становилось влажным и тут же — блестящим, стеклянным. Вода, которая была в щелях, между брёвнами, под брёвнами, вода, которая брызгала с бурунов и оседала на дереве, — эта вода застывала. Сначала тонкой корочкой. Потом толще. Ещё толще. Брёвна срастались друг с другом прозрачными, голубоватыми, как стекло Олдоса, швами. Лёд полз дальше — к свае, обнимал её, сползал по ней вниз, к воде, и там, у самой воды, где буруны бились о дуб, — там он рос гроздьями, наростами, сосульками, похожими на белые бороды, и вода, ударяясь о них, отскакивала с сердитым шипением.

Валериан встал. Прошёл до следующей сваи. Снова присел. Снова положил ладони.

Иней. Лёд. Швы. Бороды.

Третий пролёт. Короткое косое бревно, едва достающее до каменной опоры на том берегу. Валериан опустился на колени. Положил ладони. Держал долго — дольше, чем на первых двух. Алиса видела, как напряглась его спина. Как опустилась голова.

Лёд под его ладонями вдруг стал расти вверх и вбок, стремительно, как будто кто-то лил его из невидимого ведра. Он заполнил щель между концом короткого бревна и камнем. Обтёк камень. Сросся с ним. Образовал — Алиса видела это ясно — широкий, прочный, голубоватый язык, который лёг на опору, как ладонь на стол.

Валериан встал. Медленно. Обернулся.

Он стоял на том берегу. Один. На каменной опоре. Позади него была дорога на юг, впереди — ледяной мост, сверкающий в первых лучах рассвета, как огромная хрустальная лестница, перекинутая через бурую ревущую реку.

— Мастер Бреннер, — сказал он через реку. Голос был ровный. Не громкий, но его было слышно, несмотря на рёв. — Проверяйте.

Бреннер вынул трубку изо рта.

Постоял.

Сунул трубку в карман куртки. Застегнул куртку. Снял шапку, отдал её Тиму. Поправил нож на поясе.

И пошёл.

Он шёл по мосту медленно. Очень медленно. Останавливаясь на каждом шаге. Глядя под ноги. Притопывая сапогом — сначала тихо, потом сильнее. Лёд под ним не трещал. Не гудел. Только поскрипывал — тихо, как свежий снег.

Весь караван стоял на берегу и не дышал.

Вдова Пумм, кажется, впервые в жизни не пела. Глухой Ойген держал её за руку. Возчики стояли кучкой, сжимая шапки в руках. Солдаты герцога — чуть поодаль, но так же неподвижно. Гуннар стоял впереди всех, у самой воды. Тим — рядом с Алисой, со шляпой Бреннера в руках, и Алиса слышала, как стучат у него зубы — то ли от холода, то ли от страха, то ли от восторга.

Бреннер дошёл до первой сваи. Постоял. Посмотрел вниз, на белые ледяные бороды, о которые билась вода. Пошёл дальше.

Вторая свая.

Третий пролёт. Короткое косое бревно. Ледяной язык на камне.

Бреннер ступил на камень.

Обернулся.

— Ну, — сказал он через реку. — Чего встали? Тим! Пастора — первым! Он ручьи не любит, так ему тут не ручей! Пусть идёт! Потом Лотту! Ворон тут нет! Живо, живо! Вода поднимается!

И караван ожил.

Первым пошёл Пастор — гнедой мерин Бреннера, который не любил ручьи. Пастор упирался, храпел, косил глазом на бурлящую воду под брёвнами, но Тим вёл его под уздцы и говорил ему что-то — тихо, ласково, на ухо, — и Пастор шёл. Медленно. Шаг за шагом. Телега за ним грохотала колёсами по ледяным брёвнам, и Алиса на берегу сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Телега прошла.