Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Бреннер посмотрел на него, на котёл, на возчиков, вылизывающих миски.

— Шесть, — сказал он. — Чтоб тебя.

Алиса тоже съела миску. Похлёбка была действительно очень хорошая. Она подумала, что им повезло, и подумала ещё, что за последний год ей везло редко и как-то всё время не там, где надо, — а тут вдруг повезло. Повар сам пришёл. С чабрецом.

Мысль эта была мимолётная. Она подумала её и забыла.

Позже — много позже — она вспомнит эту мысль. И эту похлёбку. И ямочки на щеках. И будет долго сидеть у костра, глядя в огонь, и думать, что везение, которое приходит само, нужно проверять так же, как воду из незнакомого колодца. Потому что и то и другое бывает чистым. А бывает — нет.

Но это будет потом. А пока была похлёбка. И весна. И третье апреля, до которого оставалось три дня.

Последние три дня Ворн провожал её так, как умел только Ворн: шумно, назойливо, с пирогами и непрошеными советами.

Пироги несла Хильда Мельц. Хильда, у которой в прошлом году Алиса выкупила лоток, а потом отбила у Дросса, а потом вместе с которой три недели таскала ведра с кипятком в Нижний квартал, теперь заходила в «Тёплый дом» каждое утро, как к себе, ставила на прилавок корзину и говорила: «Это вам на дорогу». На дорогу у Алисы накопилось уже четыре корзины. Пироги с капустой, с яйцом, с луком, с мясом, с рыбой, с вареньем и с чем-то, о чём Хильда загадочно говорила «секрет» и что на вкус было похоже на морковь с изюмом.

— Хильда, я столько не съем.

— Съедите, — уверенно говорила Хильда. — Дорога — она едучая. Это все знают.

Советы несли все остальные.

Бабушка Грюн советовала никогда не пить воду из колодца, у которого не растёт трава. Сапожник Иеремия Ланг — никогда не покупать сапоги на ярмарке, потому что на ярмарке все сапоги на одну колодку, а ноги у людей разные. Мясник Мюллер, извинявшийся теперь перед Алисой при каждой встрече, хотя с погрома прошло два месяца, советовал брать с собой топор — «не для чего, а просто чтоб был». Его сын Курт, бывший задира, а ныне главный поставщик налимьего жира от старого Ханнеса, советовал ничего не советовать, потому что «леди и так всё знает». Кожевник Хуго Кайзер ничего не советовал, но принёс пару отличных кожаных рукавиц, которые сшил сам, и смущённо сказал, что это для работы.

Олдос Фенн пришёл в последний вечер.

Старик стекольщик пришёл, как всегда, без предупреждения, в своём балахоне с пришитыми к нему цветными стёклышками, с седыми волосами, торчащими во все стороны одуванчиком, и с ящичком под мышкой. Ящичек он поставил на прилавок так осторожно, как будто в нём лежали яйца.

— Это вам, — сказал он. — В дорогу.

Алиса открыла ящичек. Внутри, на подстилке из мягкой шерсти, лежала линза — круглая, в медной оправе, с костяной ручкой. Рядом — несколько квадратных стёклышек, совсем прозрачных, тонких, как ледок на луже. И маленький мешочек из белого полотна.

— Линза — пробирная, — объяснил Олдос. Голос у него дрожал, но не от старости. Олдос всегда так говорил, когда речь заходила о стекле. — Не такая, как та, для водяных зверюшек. Слабее. Но вам хватит. Насыпаете песок на стёклышко — тонким слоем, вот так, — смотрите. Хороший песок — как сахар. Белый, ровный, зёрнышко к зёрнышку. Ни ржавчинки. Ни крапинки. Ржавчина — это железо, а железо делает стекло зелёным. Как у нас в окнах. — Он кивнул на окна «Тёплого дома», мутноватые, зеленоватые, хаммертальские. — Если в песке будут чёрные точки — это слюда, плохо. Красные — железо, очень плохо. Жёлтые — глина, ничего, отмоем. А если белый, как сахар, как снег, как... как...

Он не нашёл слова, махнул рукой.

— А в мешочке что?

— Образец, — сказал Олдос. — Тот песок, которым я сорок лет назад сварил своё стекло. Последняя горсть. Я его хранил. Сравните. Если найдёте такой же — значит, я тогда не сошёл с ума. Значит, это был не случай. Значит, можно ещё раз.

Алиса взяла мешочек. Он был лёгкий, почти невесомый.

— Мастер Олдос, — сказала она. — Может, вам поехать со мной? Вы же лучше знаете. Вы сами посмотрите...

Олдос покачал головой.

— Мне шестьдесят четыре, леди, — сказал он. — У меня колени скрипят, как телега Бреннера. Двадцать дней тряски я не переживу. А если переживу — буду всю дорогу ныть, и вы меня бросите в болоте. — Он улыбнулся, и морщины разбежались по его лицу, как трещинки по старому стеклу. — Нет. Я буду здесь. Буду строить печь. Новую. Гуннар с ребятами обещали помочь кирпичом. Я построю печь, а вы привезёте песок. И мы посмотрим.

— Посмотрим, — сказала Алиса.

— Сорок лет, — сказал Олдос тихо, глядя на мешочек в её руке. — Я ждал сорок лет. Подожду ещё месяц.

Он ушёл, не прощаясь, — Олдос никогда не прощался, он просто поворачивался и уходил, как будто разговор продолжался и он лишь вышел на минутку. А Алиса ещё долго держала в руке белый мешочек с последней горстью песка, которая сорок лет назад была стеклом. Прозрачным. Как вода. Как воздух. Как ледок на луже.

Потом она положила мешочек в сундук, на верхнюю полку, рядом с портретом Грантхольма.

Клом посмотрел на мешочек. Потом на неё. Ничего не сказал. Только поправил мешочек, чтобы лежал ровнее.

С Матильдой они прощались всю последнюю ночь.

Не то чтобы прощались — скорее, Матильда задавала вопросы, а Алиса отвечала, и вопросы не кончались, потому что Матильде было семнадцать и она впервые оставалась одна во главе целой лавки, с гарнизонным подрядом, с двумя подмастерьями — Вета приходила теперь каждый день и, кажется, собиралась остаться навсегда, а Курт Мюллер помогал с жиром и котлами, — с бабушкой Грюн и её ведомостью сплетен, с Хильдой и пирогами, с капитаном Лорном, который заходил «просто так» по три раза в день, и с целым городом, который теперь считал «Тёплый дом» своим.

— А если гарнизон захочет больше мыла?

— Сварите больше.

— А если не хватит жира?

— Курт достанет у Ханнеса.

— А если Ханнес не даст?

— Даст. Отнесите ему мыла для внучки.

— А если придёт кто-то из гильдии и скажет...

— Тильда, — сказала Алиса. — У нас патент. Бессрочный. Без взносов. С печатью совета. Пусть говорят что хотят.

— А если...

— Тильда.

Матильда замолчала. Она сидела на своей кровати, наверху, в маленькой каморке над торговым залом, обхватив колени руками, в ночной рубашке, с рыжей косой через плечо. Она была очень похожа сейчас на ту девочку, которую Алиса в первый день в Грантхольме застала плачущей над корытом с серым бельём. Только ту девочку пугали всё. А эту — только одно.

— Я не справлюсь, — сказала Матильда шёпотом.

Алиса села рядом. Кровать скрипнула.

— Справишься.

— Вы не знаете.

— Знаю, — сказала Алиса. — Ты придумала «Северное лесное». Ты держала тепло вместе со мной над Тобиасом Дроссом. Ты нарисовала вывеску, которую весь Ворн знает. Ты видишь на мыле то, чего не вижу я. Ты справишься лучше меня, Тильда. Я, честно говоря, немного боюсь, что ты тут без меня так справишься, что я вернусь — а меня уже и не надо.

Матильда хлюпнула носом.

— Надо, — сказала она. — Всегда надо.

— Ну вот. Значит, договорились.

— Леди, — сказала Матильда, помолчав. — А вы будете писать?

— Буду.

— Каждую неделю?

— Если будет с кем передать. Дорога, Тильда. Там почты нет. Но в Лисьем Броде есть — я передам с первым обозом на север. И в Вейльбурге есть. И ты пиши. Пиши всё. Как мне Валериан... — она запнулась, — как его светлость говорил. «Я лучше буду злиться, чем не знать».

Матильда посмотрела на неё. Посмотрела внимательно — так, как смотрела на мыло, когда видела в нём то, чего не видел никто.

— А его светлость знает, что вы едете?

— Знает.

— А он что сказал?

Алиса помолчала.

Валериан сказал — если быть точной — четыре слова. Четыре слова в последнем письме, пришедшем с перевала три недели назад. Письмо было в восемь строк, что для него означало почти роман, и семь из этих строк были о делах: о Вельте, о шифрованных письмах, которые он отправил в Солмар к «человеку с ключом», о суде над Хольтом, Брюном, Шайбом и рыжим Ульфом, который должен был начаться в столице в середине апреля и на котором он, герцог фон Грант, обязан был присутствовать лично, потому что обвиняемые — его люди, его земля, его дело. Он писал, что выезжает с перевала в начале апреля, заберёт арестованных из Ворна и повезёт их на юг, в Солмар, по Большому Королевскому тракту. Что это займёт месяц. Что он вернётся к лету.

А восьмая строка была такая: «Вейльбург — не езжайте одна».

Четыре слова.

Алиса перечитала их тогда раз двадцать. Клом считал. Двадцать три.

— Он сказал, чтобы я ехала не одна, — сказала Алиса. — Я и не одна. Со мной Гуннар. И Бреннер. И двенадцать возчиков. И повар с чабрецом. И Клом.

— Клом в сундуке, — заметила Матильда.

— Клом в сундуке, — согласилась Алиса. — Но это не значит, что его нет.

Матильда улыбнулась — первый раз за весь вечер. Потом вдруг обняла Алису — порывисто, крепко, уткнулась носом в плечо.

— Вы только возвращайтесь, — сказала она в плечо. — Ладно? Привезите песок, шерсть, что хотите. Только возвращайтесь.

— Вернусь, — сказала Алиса. — Куда я денусь. У меня тут лавка.

Потом она ещё долго лежала в своей каморке без сна и слушала, как за стенкой Матильда ворочается, вздыхает и, кажется, плачет — тихонько, в подушку, как плачут в семнадцать лет, когда стыдно и никто не должен слышать. А внизу, в торговом зале, в сундуке у печки, что-то шуршало, позвякивало и бормотало: Клом пересчитывал наличность в коробочке из-под леденцов. В шестой раз за вечер. Наверное, тоже не мог уснуть.

Алиса смотрела в потолок и думала о четырёх словах.

«Не езжайте одна».

Он не написал «не езжайте». Он мог бы. Он был её опекуном и имел на это полное право — запретить. Приказать. Отправить письмо Лорну с распоряжением не выпускать леди Лейн из города. Лорн бы выполнил — с извинениями, с булками, с лютней, но выполнил бы.

Он не запретил.

Он написал: «не одна».

Алиса подумала, что ещё год назад — нет, полгода, — она бы этого не оценила. Не поняла бы, чего ему это стоило. Человеку, который в двадцать три года не успел вернуться домой, когда умирали мать и сестра. Который девять лет не приезжал в Грантхольм. Который в метель, четыре дня без сна, гнал коня из-за трёх корявых строчек Гуннара.

Он мог запретить. Он написал: «не одна».

Она уснула под утро и не слышала, как внизу, у печки, Клом перестал пересчитывать деньги, вылез из сундука, тихо подошёл к лестнице и долго сидел на нижней ступеньке, глядя наверх. Как сторож. Как дед, который сорок вёрст вёз хозяйство из Старого дома и не довёз три мешка из четырёх.

Одного Клом решил не терять ни в коем случае.

* * *

Он приехал второго апреля, вечером, когда никто уже не ждал.

Алиса как раз стояла во дворе Бреннера и в сотый раз проверяла, как уложены ящики с мылом в её двух телегах, — Бреннер позволил ей иметь две свои телеги, которые она купила у Шульца, того самого, который пил, за смешные деньги, потому что Шульц, по его собственным словам, «завязывал с дорогой навсегда». Телеги были старые, но крепкие. Возчиками на них Бреннер поставил Тима и угрюмого парня по имени Кассиан, который за всё время, что Алиса его знала, произнёс шесть слов, четыре из которых были «да, мастер».

Ящики были уложены хорошо. Алиса знала это, потому что проверяла их уже девяносто девять раз. Но сотый — это было важно. Сотый — круглый.

Ворота распахнулись, и во двор въехали всадники.

Их было двенадцать. Они ехали по двое, на крепких северных лошадях, в серых армейских плащах, с короткими копьями у седла. Все в кожаных шлемах, все с мечами, все одинаково молчаливые и одинаково заляпанные грязью до самых ушей. Впереди — двое. Один — коренастый, широкий, с вислыми седыми усами и лицом, похожим на добрую картофелину, — Хаузер, его адъютант, которого Алиса видела в Ворне в феврале. Второй...

Второй был в чёрном.

Он всегда был в чёрном — плащ, куртка, перчатки, сапоги. Чёрный конь. Чёрные волосы, слишком длинные для военного, мокрые от дорожной мороси и откинутые назад. Лицо — резкое, худое, бледное той особенной северной бледностью, которая не берётся никаким загаром. И глаза — серые, холодные, как лёд на Лиаре в январе.

На левой руке, под чёрной перчаткой, — Алиса знала это, хотя видеть не могла, — от запястья почти до локтя шёл свежий розовый рубец. Ожог. Она перевязывала его трижды. Потом он сам. Криво.

Герцог Валериан фон Грант остановил коня посреди двора Бреннера, в двух шагах от Алисы, и посмотрел на неё сверху вниз.

— Леди Лейн, — сказал он.

— Ваша светлость, — сказала Алиса.

Возчики у телег замерли кто где был — с вёдрами, со сбруей, с трубками. Бреннер на крыльце конторы медленно вынул трубку изо рта и не стал засовывать её обратно. Тим под колесом перестал петь.

Валериан спешился. Одним движением, легко, как будто не провёл в седле — Алиса прикинула — дня три, не меньше. Бросил поводья Хаузеру. Подошёл. Остановился.

От него пахло мокрой шерстью, конским потом, дымом и — едва уловимо, как всегда, — морозом. Хотя никакого мороза не было. Был апрель. Капало.

— Вы же должны быть на перевале, — сказала Алиса. — Вы же должны... в Солмар... суд... арестованные...

— Арестованных я забрал из крепости час назад, — сказал Валериан. — Хаузер повезёт их в Солмар завтра утром. По Большому Королевскому тракту. С конвоем из двадцати человек.

— Хаузер? — Алиса посмотрела на картофелину с усами. Картофелина с усами вежливо кивнула. — А вы?

— А я, — сказал Валериан, — еду в Вейльбург.

Тишина во дворе стала такой плотной, что в ней можно было увязнуть.

— В Вейльбург, — повторила Алиса.

— В Вейльбург.

— С нами.

— С вами.

— А суд?

— Суд, — сказал Валериан, — не начнётся без меня. Пусть ждут. Обвиняемые никуда не денутся, судьи — тем более. Королевские суды не торопятся. Это одно из немногих их достоинств.

— Но вы же сами писали...

— Писал. — Он снял перчатку с правой руки. Не с левой. — И ещё я писал: «Вейльбург — не езжайте одна».

— Я и не одна, — сказала Алиса. — Со мной Гуннар. Бреннер. Двенадцать возчиков...

— Повар с чабрецом, — сказал Валериан. — Я знаю. Лорн написал мне. Подробно. С рисунками. — Пауза. — Рисунки он делает хуже, чем играет на лютне.

Алиса почувствовала, что краснеет. Это было глупо и совершенно не к месту, и она разозлилась на себя, и от этого покраснела ещё сильнее.

— Ваша светлость, — сказала она как можно суше, — я вам очень благодарна за заботу. Но вам совершенно не обязательно ехать с нами. У вас суд. У вас армия. У вас перевал. А Вейльбург — это двести двадцать четыре версты на юго-восток. Совсем не по пути.

Валериан посмотрел на неё. Долго. Серыми, холодными, совершенно непроницаемыми глазами.

— Мне по пути, — сказал он.

— Вам — по пути?

— В списке Вельта, — сказал он ровно, — есть Вейльбург. «Южный тракт — Вейльбург — шерсть, лён, песок. Метод: опередить. Устранить источник». Я обязан проверить. Это государственное дело. Кроме того, армии нужен южный тракт. Нам поставляют сукно из Вейльбурга, но никто из моих офицеров никогда по этой дороге не ездил. Я хочу знать, где на ней мосты, где броды, где колодцы, где можно встать лагерем и где нельзя. Мне нужна разведка. Я её проведу.

— Лично.

— Лично.

— Вы — герцог и генерал-командующий северной армией — лично поедете разведывать дорогу до ярмарки суконщиков.

— Да.

— С обозом мыловарни.

— Да.

Алиса смотрела на него. Он смотрел на неё. Где-то сзади, у телег, кто-то из возчиков очень тихо и очень выразительно сказал: «Ну-у-у».

— Это неправда, — сказала Алиса.

— Это государственное дело, — сказал Валериан.

— Это не одно и то же.

— Леди Лейн, — сказал Валериан, и в его голосе впервые за весь разговор появилось что-то, что можно было бы при желании принять за усталость. Или за улыбку. Или за то и другое сразу. — Я три дня ехал с перевала. Я не спал две ночи. Мои люди не спали тоже. Я забрал из крепости четырёх арестованных, выслушал от Лорна доклад на полтора часа, из которых час двадцать он рассказывал о вас, и выдержал десять минут разговора с бургомистром Штольцем о поставках мыла в гарнизон. Давайте вы будете спорить со мной завтра. По дороге. У нас будет двадцать дней. Наспоритесь.

Алиса открыла рот. Закрыла.

— Где вы будете ночевать? — спросила она.

— В крепости.

— В крепости холодно, — сказала Алиса машинально. — Лорн говорил, у него в гостевой печь дымит.

— Я привык.

— Не спите в холоде, — сказала Алиса и тут же прикусила язык, потому что это были его слова. Из его январского письма. Восьмая строка.

Валериан посмотрел на неё. Что-то мелькнуло в серых глазах — быстро, как рыба под льдом.

— Постараюсь, — сказал он.

Потом надел перчатку, повернулся и пошёл к Бреннеру, который так и стоял на крыльце своей конторы с погасшей трубкой в руке.

Алиса не слышала, о чём они говорили. Видела только, что Бреннер сначала хмурился, потом что-то коротко спросил, потом долго слушал, потом кивнул, потом ещё раз кивнул, потом посмотрел на Алису через весь двор взглядом, в котором было ясно написано: «Я же говорил — баба в караване — беда. А баба с герцогом в караване — две беды». И снова кивнул.

Потом Валериан вернулся к своим всадникам, вскочил в седло — опять одним движением, — и они уехали так же, как приехали: по двое, молча, заляпанные грязью до ушей.

Двор Бреннера ещё полминуты стоял в тишине.

— Мастер Бреннер, — сказала Алиса, — что он вам сказал?

Бреннер медленно засунул трубку в рот. Затянулся. Обнаружил, что она погасла. Вынул.

— Сказал, что в дороге командую я, — сказал он. — Сказал, что он и его люди — охрана каравана и подчиняются мне, как все. Сказал, что платить ему не надо. Сказал, что корм для лошадей — свой. — Бреннер помолчал. — Тридцать один год вожу обозы. Первый раз герцог мне говорит, что я командую.

— И что вы ответили?

— Сказал, что выезжаем на рассвете, — сказал Бреннер. — Опоздает — уедем без него.

Он сплюнул, повернулся и ушёл в контору. Хлопнула дверь.

Из-под колеса Алисиной телеги вылез Тим Кох. Весь в дёгте, вихрастый, с круглыми глазами.

— Леди, — сказал он восторженно, шёпотом, — это был сам? Тёмный герцог? Настоящий?

— Настоящий, — сказала Алиса.

— А он правда может взглядом заморозить?

Алиса подумала.

— Может, — сказала она. — Но редко. Обычно он просто так смотрит.

Тим посмотрел туда, где только что исчезли всадники. Потом на Алису. Потом снова туда.

— Вот это да, — сказал он с чувством. — Вот это поездочка будет.

И снова нырнул под колесо, и снова запел — тихо, без слов, под нос, но теперь уже быстрее и веселее.

В крепости в гостевой комнате действительно дымила печь.

Валериан сидел у стола, не снимая плаща, и смотрел на огонь, которого почти не было — так, тлели два полена, неохотно, с шипением, потому что дрова были сырые. Лорн извинялся за дрова. Лорн извинялся за печь. Лорн извинялся за ужин, за постель, за сквозняк из окна, за то, что у него нет ничего лучше, чем кислое солмарское вино, — и в конце концов Валериан выставил его за дверь со словами: «Эмрих, иди спать. Я как-нибудь переживу твою печь. Я пережил твою лютню».

Лорн ушёл, обиженно бренча чем-то в коридоре.

Валериан остался один.

Он не спал. Спать он не мог — это бывало у него после долгой дороги: тело устало до последней жилки, а голова не отпускала, крутила одно и то же, как мельница на холостом ходу. Перед ним на столе лежали две карты. Одна — большая, армейская, на пергаменте, Северная марка и южные провинции, с Королевским трактом, проведённым жирной красной линией, с городами, крепостями, бродами. Вторая — маленькая, на бумаге, начерченная от руки. Её дал ему час назад Бреннер. «Мой путь, — сказал Бреннер, — не тракт. Тракт — это для королей и дураков. Тракт на триста вёрст длиннее. Я хожу малыми дорогами. Вот».

Малая дорога шла от Ворна на юго-восток. Через Лиару — по мосту на восемнадцатой версте, который, по словам Бреннера, «сносит каждую весну, а каждое лето чинят, а каждую осень говорят, что в следующем году построят каменный». Через постоялый двор «Хромой гусь». Через Лисий Брод. Через болото с гатью. Через деревню Сухой Колодец. Через перевал Двух Сестёр. Дальше — каменистая пустошь, пологие холмы, потом спуск в долину Белой реки. Вейльбург.

Двести двадцать четыре версты.

А Солмар был на юго-западе.

Валериан провёл пальцем по большой карте. От Ворна — по красной линии Королевского тракта — вниз, налево, к белому городу на Лиаре. Потом от Ворна — по воображаемой линии — вниз, направо, к Вейльбургу. Две линии расходились, как ножки циркуля. Чем дальше на юг, тем шире.

«Мне по пути», — сказал он ей сегодня.

Он смотрел на две линии и думал, что солгал ей впервые. Нет. Не впервые. Но впервые — так прямо, так глупо, так очевидно, что она поняла это раньше, чем он успел закончить фразу. «Это неправда». Она сказала это не обиженно, не сердито. Просто констатировала. Как Клом записывает в свою книжечку: приход, расход, сальдо.

И он ответил: «Это государственное дело».

Что тоже было правдой. Отчасти. Вельт действительно написал «Вейльбург». Южный тракт действительно был нужен армии. И разведка действительно была нужна. Хаузер, когда Валериан сказал ему об этом два дня назад, на перевале, долго смотрел на него своими добрыми глазками, а потом сказал только: «Как прикажете, командир. Разведка — дело важное». И отвернулся, но Валериан успел заметить, как дрогнули его вислые усы.

Хаузер знал. Лорн знал. Гуннар знал, наверное, ещё в феврале. Возчики Бреннера — и те, кажется, знали.

Не знал, кажется, только он сам. Или знал, но не мог себе в этом признаться. Потому что признаться значило бы сказать это слово. А слова этого у него не было. Слова этого не было в армейском уставе. Не было в королевских хартиях. Не было в отчётах, в донесениях, в картах, в списках поставок. Он девять лет жил в мире, где этого слова не было, и думал, что так и надо, что так правильно, что так безопаснее, — потому что то, чего нет, нельзя потерять.

А потом в его заброшенном доме появилась рыжая упрямая девица с мылом и сметами, и вымыла этот дом, и вымыла этот город, и сидела всю ночь у постели чужого ребёнка, держа над ним тепло, пока у неё самой не подкашивались ноги. И перевязывала ему руку. Трижды. И говорила: «Не спите в холоде».

Его собственными словами.

Валериан закрыл глаза.

В печке тихо шипели сырые дрова. За окном капало. Где-то внизу, во дворе крепости, перекликались часовые.

Он подумал, что в Солмаре его ждёт суд. Король. Пламенная Палата. Граф Октавиан Сарн, чьё имя он не произнёс вслух ни разу с того дня, как поднял с талого льда Лиары обломок печати с тремя языками пламени и буквами «...РН». Не произнёс — потому что произнести значило бы начать войну. А к войне с Палатой он был не готов. Пока.

Он подумал, что в Солмаре его ждёт всё это, и что ехать нужно туда, на юго-запад, и что любой разумный человек на его месте поехал бы туда.

И подумал ещё, что он, кажется, впервые в жизни не хочет быть разумным человеком.

Он открыл глаза, погасил свечу и лёг на холодную, сырую гостевую постель Лорна, не раздеваясь. Через пять минут он спал. Без снов.

На рассвете он приехал на двор Бреннера первым.

* * *

Камень нулевой версты стоял у южных ворот Ворна, в двух шагах от моста через ров.

Камень был серый, высотой по колено, с выщербленным боком и с полустёртой надписью, которую никто уже не мог прочесть, — то ли «Ворн», то ли «Вор», то ли вообще что-то на старом языке, который забыли ещё при прадедах. От камня дорога расходилась в три стороны: налево — на Солмар, прямо — на Хаммерталь, направо — на юго-восток, в пустые земли. Туда, куда ходил Бреннер.

Провожать караван вышел весь Ворн.

Ну, может быть, не весь. Но так показалось Алисе, когда она, сидя на облучке своей первой телеги рядом с Тимом, выехала из ворот и увидела толпу. Толпа стояла по обе стороны дороги — на обочинах, на валу, на крышах ближайших сараев. Толпа махала руками, платками, шапками, кричала что-то, и в этом гаме невозможно было ничего разобрать, кроме собственного имени, которое кто-то выкрикивал снова и снова, и голос был детский.

— Леди! Леди! Леди-и-и!

Это был Флинт. Рыжий, взъерошенный, он стоял на камне нулевой версты — прямо на нём, на самом верху, балансируя на одной ноге, — и махал над головой чем-то синим. Синее оказалось шарфом. Шарф Алиса узнала: его вязала Вета всю зиму, путаясь в петлях, плача и начиная заново. Вета стояла внизу, у камня, держа на руках брата — маленького Олдоса, уже не синего, не прозрачного, а толстого, румяного, орущего во всю силу здоровых лёгких.