Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Алиса посмотрела на это и ничего не сказала. Просто запомнила.

Потом они с Майей взяли два котла с кухни — самые большие, какие нашлись, — и Гуннар повесил их над костром во дворе, и Тим натаскал воды из ручья, и через полчаса во дворе «Хромого гуся» клокотал кипяток. Алиса бросила в один котёл полынь — целую охапку, сухую, прошлогоднюю, которую нашла на чердаке, — и золу. Во второй — щёлок из своих запасов, из глиняной корчаги, привезённой из Ворна. И бруски «Северного лесного», настроганные ножом.

Пахло лесом. Пахло можжевельником, хвоей, смолой. Впервые, наверное, за двадцать лет над двором «Хромого гуся» пахло чем-то, кроме навоза.

Генерал подошёл посмотреть. Постоял у котла, вытянув шею, понюхал. Чихнул. Ушёл.

Потом Алиса с Кломом поднялись в комнату и начали войну.

Тюфяк — во двор. Сразу, не раздумывая. В ручей, потом — на костёр. Брандль, увидев, как горит его тюфяк, схватился за голову, но Алиса сказала «я заплачу» таким тоном, что он отпустил голову и больше её не хватал. Клом под одобрительное «записываю» вписал в книжечку: «Тюфякъ. Сожженъ. Восемь грошей. Хозяйка — права».

Одеяло — в котёл с щёлоком. Кипятить.

Кровать — разобрали. Клом знал, как разбирать кровати, — его дед, судя по всему, знал вообще всё, — и показывал, где пазы, где шипы, где клинья. Каждую доску, каждый брус — Алиса окатывала кипятком из ведра, потом тёрла щёткой с мылом, потом снова кипятком. В пазах, в щелях, в трещинах дерева, в углах — там клопы прятались гнёздами, сотнями, и кипяток выгонял их, и они расползались, и Клом давил их — методично, с остервенением, деревянной лопаточкой, приговаривая что-то сквозь зубы на неизвестном Алисе кладовичьем наречии, которое звучало как сплошное проклятие.

Стены — кипятком. Пол — кипятком. Щели между половицами — кипятком, а потом, когда высохли, — Алиса залила их горячим воском со свечой, капля за каплей, как замазывают трещины в банке.

Потом — полынь. Пучки сухой полыни по углам, под кровать, за сундук, на подоконник. Клопы, как объяснил Клом, полынь ненавидят. Не умирают от неё, но уходят. Как от плохого запаха.

— А от хорошего? — спросила Алиса, отдуваясь.

— От хорошего — тоже уходят, — сказал Клом. — Клопы — как Хольт. Им надо, чтоб было плохо. Где хорошо — им нечего делать.

Алиса остановилась. Посмотрела на него. С ведром в руке.

— Клом, — сказала она. — Это очень мудро.

— Знаю, — сказал Клом. — Дед говорил. — Он раздавил очередного клопа. — Дед вообще много чего говорил. Зря я его не слушал.

Когда они закончили, было уже совсем темно. Комнату освещала одна свеча на подоконнике. Комната была мокрая, пахла полынью, щёлоком и лесом. Кровать собрана заново — голая, без тюфяка, без одеяла, но чистая: ни одного клопа. Алиса проверила с той самой свечой, щель за щелью, паз за пазом. Ни одного.

Тюфяка не было. Одеяла не было — оно сушилось внизу, на верёвке у очага. Спать было не на чем.

— Плащ, — сказала Алиса, глядя на голую кровать. — Постелю плащ. Укроюсь шарфом Веты.

— А я — в сундуке, — сказал Клом. — У меня одеяло Берты. — Он посмотрел на неё. — Хозяйка. Хотите — дам. Одеяло. Берты.

— Нет, — сказала Алиса. — Тебе нужнее. Ты же без дома.

Клом помолчал. Потом молча полез в сундук.

И тут в дверь постучали.

* * *

Стук был короткий, два раза. Не громкий. Не тихий.

— Да? — сказала Алиса.

Дверь открылась. На пороге стоял Валериан.

Он был без плаща, в чёрной куртке, застёгнутой до горла. В руке — свёрток. Серый, толстый, туго скатанный.

— Леди Лейн, — сказал он.

— Ваша светлость.

Он посмотрел на комнату. На мокрые стены. На мокрый пол. На пучки полыни. На голую кровать. На свечу.

— Вы вывели клопов, — сказал он.

— Вывела.

— Сами.

— С Кломом.

— Сами, — повторил он, и в его голосе было что-то, похожее на упрёк. — Весь вечер. После двух дней дороги. Вместо того чтобы поесть, лечь и спать.

— Я не могла спать с клопами, — сказала Алиса. — Вы бы смогли?

Валериан помолчал.

— Я спал с клопами, — сказал он. — В казармах. На перевалах. В крестьянских избах. В крепостях. Много лет. Привык.

— А я — нет, — сказала Алиса. — И не хочу привыкать. Это нехорошо, ваша светлость, — привыкать к клопам. Человек может привыкнуть ко всему. Именно поэтому — не надо.

Он смотрел на неё. Долгим своим взглядом. Потом шагнул в комнату и протянул ей свёрток.

— Это вам, — сказал он.

Алиса взяла. Развернула. Это было одеяло. Армейское, шерстяное, серое, грубое, толстое, пахнущее лошадью, дымом и — едва уловимо — морозом.

— Это же ваше, — сказала она.

— У меня есть плащ.

— Вы будете спать на сеновале. В плаще. В апреле. Ночью будет холодно.

— Я — холод, — сказал Валериан. — Я не мёрзну.

— Мёрзнете, — сказала Алиса. — Мы это уже обсуждали. У моста.

Он помолчал. Потом угол его рта — левый — чуть-чуть дрогнул.

— Обсуждали, — согласился он. — Но одеяло всё равно ваше. Это приказ опекуна.

— У меня есть шарф Веты.

— Шарф Веты, — сказал Валериан, — в дырках. Я видел. Через него можно ловить рыбу.

Алиса открыла рот. Закрыла. Ветин шарф действительно был в дырках. Вета спускала петли.

— Спасибо, — сказала она наконец.

— Не за что.

Он повернулся к двери. И тут — снизу, из общего зала, — донёсся грохот. Падение чего-то тяжёлого. Звон разбитой посуды. И хохот — пьяный, раскатистый, многоголосый. И голос — громкий, хриплый, с южным выговором, растягивающим гласные:

— А где тут северная ведьма-а-а? А? Где ведьма? Я хочу на ведьму посмотреть! Говорят, красивая! Говорят, сама — как пряник! Хозяин! Хозяин, где ведьма?

Валериан остановился в дверях.

Не обернулся. Просто остановился. И Алиса увидела, как его рука на дверном косяке — правая, без перчатки — медленно, очень медленно, побелела. И по косяку, от его пальцев, пополз иней.

— Ваша светлость, — сказала Алиса тихо.

— Да.

— Не надо.

Он молчал.

Снизу снова захохотали. Кто-то затопал по лестнице — тяжело, неуверенно, спотыкаясь. Потом — голос Брандля, жалобный, умоляющий: «Господин, господин, не надо, господин, леди спит, леди с дороги...» Потом — грохот, как будто кто-то упал. Потом — ещё хохот.

— Ваша светлость, — повторила Алиса. — Это люди Морса. Скупщики. Восемь человек. Они нас не знают. Они не знают, кто вы. Если вы сейчас спуститесь и... и сделаете то, что вы хотите сделать, — завтра об этом будет знать весь южный тракт. А послезавтра — сам барон Морс. Он узнает, что северная ведьма едет в Вейльбург. С тёмным герцогом. Он узнает раньше, чем мы туда доберёмся. И приготовится.

Иней на косяке остановился.

— Это не единственное, чего я хочу, — сказал Валериан, не оборачиваясь.

— Я знаю, — сказала Алиса. — Но сейчас — не надо.

Шаги на лестнице. Всё ближе. Тяжёлые, пьяные.

Валериан повернулся — и закрыл дверь. Изнутри. И встал перед ней. Спиной к двери. Лицом к Алисе. Скрестив руки на груди.

— Что вы делаете? — шёпотом спросила Алиса.

— Стою, — сказал Валериан.

— Где?

— Здесь.

— Зачем?

— Затем, — сказал Валериан ровно, — что, если этот человек войдёт в эту дверь, ему придётся войти через меня. И тогда мне не надо будет никуда спускаться.

Шаги остановились за дверью. Совсем близко. Кто-то тяжело дышал — пьяно, с присвистом. Пахнуло пивом и чесноком — даже сквозь дверь.

— Ведьма-а-а, — сказал голос за дверью. — Ты тут? А? Открывай. Я тебе гостинец принёс.

Дверь дёрнулась.

Валериан не шевельнулся. Только опустил руки и положил правую ладонь на дверь. Плашмя. Рядом со щеколдой.

И Алиса увидела — в свете свечи, — как по дереву двери, от его ладони, расползается иней. Медленно. Тонко. Невидимо снаружи. В щели между дверью и косяком. В замочную скважину. В щеколду.

Дверь дёрнулась снова. Не поддалась. Дёрнулась сильнее. Заскрипела — и не поддалась.

— Э-э, — сказал голос за дверью озадаченно. — Заперто. Ведьма, открой! Ну чего ты! Я ж не обижу!

Дверь не открывалась. Дверь была теперь, Алиса это ясно понимала, одним куском с косяком — ледяным, прочным, как тот мост на Лиаре. Валериан стоял, положив на неё ладонь. Смотрел на Алису. Спокойно, без выражения.

— Тьфу, — сказал голос за дверью. — Холодная. Как ледяная. Ведьма! Ты что там, колдуешь? Ну и колдуй. Ну и сиди. Ну и... — Голос стал обиженным, по-детски обиженным, каким бывает только у очень пьяных взрослых мужчин. — Ну и не надо. Я ж просто посмотреть. Ланцо говорил, ты красивая...

Шаги удалились. Спотыкаясь. По лестнице вниз. Снизу снова взорвался хохот. «Ну что? Видел? Красивая?» — «Заперлась! Заколдовала дверь! Холодная — как могила!» — Хохот. — «Ведьма и есть ведьма!»

Валериан снял ладонь с двери. Иней на дереве начал таять — медленно, капельками.

— Он ушёл, — сказала Алиса.

— Ушёл.

— Спасибо.

Валериан посмотрел на неё. Потом — на кровать. Голую, без тюфяка. Потом — на табуретку. Одну.

Потом взял табуретку, поставил её у двери — спинкой к стене, вплотную к косяку, — и сел.

— Ваша светлость...

— Я посижу здесь, — сказал он. — До утра.

— Вы не можете.

— Могу.

— Ваша светлость, — сказала Алиса, чувствуя, как начинают гореть щёки, — вы не можете всю ночь сидеть в моей комнате. Это... это неприлично. Что скажут люди? Что скажет Бреннер? Что скажет Розальда? Ох, Пламя, что скажет Розальда...

— Леди Лейн, — сказал Валериан. — Внизу — восемь пьяных людей барона Морса, которые хотят посмотреть на северную ведьму. Один из них уже приходил. Придёт второй. Или третий. Или все вместе, когда ещё выпьют. Я могу спуститься и объяснить им, кто я такой, — и тогда завтра вся дорога будет знать, что тёмный герцог едет в Вейльбург. Я могу встать у вашей двери в коридоре — и тогда сегодня вся эта гостиница будет знать, что у северной ведьмы под дверью стоит какой-то чёрный человек. Или я могу тихо посидеть здесь, на табуретке, у двери, и никто ничего не узнает. — Он помолчал. — Я ваш опекун. По королевскому указу. Я отвечаю за вашу безопасность. И за вашу репутацию тоже. Эта табуретка — наименьшее из зол.

Алиса смотрела на него. На табуретку. На него на табуретке — длинного, прямого, в чёрной куртке, застёгнутой до горла, со скрещёнными на груди руками.

— А я где буду спать?

— На кровати, — сказал Валериан. — На моём одеяле. Под шарфом Веты. В котором можно ловить рыбу.

Из сундука у двери раздалось тихое, но отчётливое хихиканье.

Валериан посмотрел на сундук.

— Клом, — сказал он.

— Ваша светлость, — сказал сундук.

— Ты всё слышал.

— Всё, — сказал сундук.

— Ты всё запишешь.

— Запишу, — сказал сундук. — Всё. Как было. Одна комната. Двое. Одна кровать. Одна табуретка. — Пауза. — И я. Свидетель. В сундуке. Буду свидетельствовать. Если надо. Перед Розальдой. Перед кем угодно. Всё — прилично. — Ещё одна пауза. — К сожалению.

— Клом! — сказала Алиса.

— Записываю, — сказал сундук и захлопнулся.

Свеча догорала.

Алиса лежала на кровати, на сером армейском одеяле, которое пахло лошадью, дымом и морозом, укрывшись своим плащом и сверху ещё Ветиным шарфом, — и не спала. Смотрела в потолок, в скат крыши, где между почерневших досок пробивались тонкие ниточки лунного света. В комнате пахло полынью и лесом. Внизу, в зале, ещё шумели — но тише, тише, сонно. Потом совсем затихли.

Валериан сидел на табуретке у двери. В темноте его почти не было видно — только смутный силуэт, длинный, прямой, неподвижный. Как часовой. Как статуя. Как тень.

Она не знала, спит он или нет. Не слышала его дыхания.

— Ваша светлость, — сказала она тихо, в темноту.

— Да.

Не спит.

— Вам не холодно?

— Нет.

— Неправда.

Пауза.

— Немного, — сказал он.

Алиса помолчала.

— Вы правда шли этой дорогой? Двадцать лет назад? С отцом?

— Правда.

— И остановились здесь? В «Хромом гусе»?

— Остановились. — Пауза. — Тогда тут было чисто. Был старый Брандль. Огромный, с бородой до пояса. И пироги. С гусятиной. И был гусь. Не этот. Его прадед, наверное. Тоже хромой.

— Тоже нападал?

— Нападал. — Пауза. — На отца.

Алиса тихо засмеялась.

— И что сделал ваш отец?

— Взял его за клюв, — сказал Валериан. — У основания. И разжал. И сказал: «Вольно».

Алиса перестала смеяться.

В темноте было тихо. Где-то за стеной поскрипывали стропила. Где-то внизу, во дворе, фыркнула лошадь. Где-то далеко, в ольшанике за ручьём, ухнула сова.

— Каким он был? — спросила Алиса. — Ваш отец?

Молчание. Долгое. Она уже думала, что он не ответит. Что она спросила слишком много, слишком далеко зашла в то место, куда он никого не пускал, — в тот заброшенный, вымороженный дом, где окна в восточном крыле девять лет никто не открывал.

— Строгим, — сказал Валериан наконец. — Справедливым. Молчаливым. Он почти не разговаривал со мной. Не умел. Он умел командовать, умел воевать, умел управлять маркой. А разговаривать со мной — не умел. — Пауза. — Мать умела. Мать разговаривала со мной за двоих. А Марика — за троих. Она вообще не умолкала. Целый день. С утра до вечера. Как Тим.

Алиса лежала неподвижно. Боялась шевельнуться.

— Марика — это ваша сестра, — сказала она тихо.

— Да.

— Ей было четырнадцать.

— Да. — Пауза. — Вы знаете?

— Берта рассказала. Давно. Ещё в Грантхольме. Летом.

— Берта, — сказал он. В голосе было что-то, похожее на усталую нежность. — Берта всегда всё рассказывает.

— Только хорошее, — сказала Алиса. — Она говорила, что Марика пела. Всё время. По всему дому. И что вы привезли ей с перевала птицу. Дрозда. В клетке. И что Марика выпустила его на следующий же день, потому что «он же грустит».

Молчание.

Долгое. Очень долгое.

— Он прилетал потом, — сказал Валериан. Голос у него был странный, совсем не такой, как всегда. Тихий. Глухой. Как будто откуда-то издалека. — Дрозд. Каждую весну. Садился на яблоню у восточного крыла. Под её окном. И пел. Она говорила, это он её благодарит. — Пауза. — Я не знаю, прилетает ли он теперь. Я девять лет не был там весной.

Алиса закрыла глаза.

Она подумала об окнах в восточном крыле. О яблоне под окном. О старой, корявой яблоне, которую она видела прошлым летом и которая весной, — она это точно помнила, — в мае, цвела так, что всё восточное крыло тонуло в белом. Она подумала, не было ли там дрозда. Не помнила. Она тогда не смотрела на птиц. Она тогда отмывала полы.

— Я посмотрю, — сказала она. — Когда вернёмся. Весной. В мае. Я посмотрю, прилетает ли он.

Молчание.

— Посмотрите, — сказал Валериан. Очень тихо.

Свеча на подоконнике мигнула и погасла.

В полной темноте Алиса лежала и слушала — и наконец услышала. Его дыхание. Медленное, ровное, глубокое. Он уснул. Сидя. На табуретке. Спиной к стене. Как часовой, которого сморило под утро.

Она тихо встала. Ощупью, в темноте, нашла Ветин шарф. Подошла к двери. Постояла.

Потом осторожно, очень осторожно, чтобы не разбудить, — накрыла его шарфом. Плечи. Грудь. Скрещённые руки.

Шарф был в дырках. Через него можно было ловить рыбу.

Но это было лучше, чем ничего.

Он проснулся до рассвета. Она это знала, потому что проснулась вместе с ним — от тихого шороха, от лёгкого движения воздуха. Открыла глаза. Он стоял у двери и держал в руках Ветин шарф. Смотрел на него. Долго.

Потом аккуратно сложил — вчетверо, как солдат складывает знамя, — и положил на табуретку.

И вышел. Бесшумно. Как кот. Как снег.

Алиса лежала и смотрела на шарф на табуретке, пока не рассвело.

* * *

Утром «Хромой гусь» проснулся от запаха.

Запах был такой, какого здесь не было лет двадцать. Пахло можжевельником, хвоей, смолой — и ещё свежим хлебом, и жареным луком, и топлёным маслом. Пахло так, что люди Морса, спустившись к завтраку с мятыми лицами и больными головами, остановились на лестнице и стали принюхиваться, как собаки.

Внизу, в общем зале, всё было по-прежнему: липкие столы, закопчённые балки, бурая солома на полу, дымящий очаг. Но на очаге, в большом котле, булькало что-то золотистое и прекрасное. А у очага стоял Феб — в белом фартуке, с черпаком, с ямочками на щеках.

— Завтрак, господа! — сказал Феб. — Каша с маслом, свежий хлеб, яичница с салом! Хозяйка разрешила! Садитесь, садитесь!

— Ты кто? — спросил бородатый с серебряной цепью и медальоном.

— Повар, господин. Из обоза мастера Бреннера. Хозяйка тут одна не справляется, вот я и помогаю.

Бородатый сел. Остальные тоже. Феб подал. Бородатый попробовал. Помолчал. Попробовал ещё.

— Чабрец? — спросил он.

— Чабрец, господин, — сказал Феб, улыбаясь.

— Хорошо варишь, — сказал бородатый. — Пойдёшь ко мне? В Вейльбург? Барону Морсу хорошие повара нужны.

— Ох, господин, — засмеялся Феб. — Я уже нанят. До Вейльбурга и обратно. С обозом.

— С обозом, значит, — сказал бородатый. Он посмотрел на Феба — внимательно, долго, — и Феб посмотрел на него в ответ, с улыбкой, с ямочками. — Ну, если передумаешь — спроси Ланцо. Ланцо Вирт. Меня в Вейльбурге всякий знает.

— Спрошу, господин, — сказал Феб. — Обязательно спрошу.

Алиса, спускавшаяся в этот момент по лестнице, видела это. Видела, как бородатый Ланцо смотрел на Феба, а Феб на Ланцо. Видела — и подумала только, что вот ведь, даже людям Морса нравится Фебова каша. И что Фебу, наверное, лестно. Ещё бы — сам Морс зовёт.

Она подумала это и спустилась вниз.

Ланцо Вирт поднял на неё глаза. Узнал — по рыжим волосам, по росту, по тому, как вчерашний пьяный рассказывал. Глаза у него стали насмешливыми.

— О, — сказал он. — Северная ведьма. Доброе утро, госпожа ведьма. Как спалось? Дверь не мёрзла?

Его люди захихикали.

— Спалось прекрасно, — сказала Алиса. — Без клопов. Впервые в этом доме, я полагаю.

Она прошла мимо них, к выходу. Ланцо проводил её взглядом.

— Слышь, ведьма, — сказал он ей в спину. — В Вейльбург едешь, да? На ярмарку? Мыло продавать?

Алиса остановилась. Обернулась.

— Еду.

— Ну-ну, — сказал Ланцо. — Езжай. Только зря. Нынче в Вейльбурге шерсти не будет. И льна не будет. Всё куплено. Барон купил. Вперёд. На корню. Ещё зимой. А то, что не купил, — купим мы. — Он кивнул на своих людей. — Мы вот в горы едем. За последним. Там ещё осталась шерсть — горская, грубая, на мешковину. Барону и она пригодится. Барон всё берёт. Так что, ведьма, — он ухмыльнулся, — ты там одна будешь со своим мылом. Мыться будешь. Одна.

Его люди захохотали.

Алиса смотрела на него. Спокойно. Долго.

— Горская шерсть, — сказала она. — Грубая. На мешковину.

— Ну, — сказал Ланцо.

— Спасибо, господин Вирт, — сказала Алиса. — Вы мне очень помогли.

И вышла во двор, оставив Ланцо с ложкой у рта и с выражением лица человека, который не понимает, за что его благодарят, и подозревает, что за что-то нехорошее.

Во дворе было солнце.

Настоящее, весеннее, яркое. Лужа посреди двора сверкала, как зеркало. Генерал плавал в ней, гордо выгибая шею. На заборе висело бельё — то самое, которое Алиса с Майей вчера, поздно вечером, уже после войны с клопами, прокипятили в двух котлах во дворе. Простыни, наволочки, одеяла, скатерти, полотенца, передники. Всё — белое. Почти. По крайней мере — светлее, чем было. Пахло на ветру лесом.

Майя стояла у забора и смотрела на бельё. С дочкой. Маленькой, худенькой, светловолосой Анне, которой было семь и которая держала мать за передник и тоже смотрела.

— Мам, — сказала Анне. — Оно белое.

— Белое, — сказала Майя.

— А раньше было серое.

— Раньше было серое.

— А почему?

Майя не ответила. Она обернулась — и увидела Алису. И её лицо — бледное, усталое, мятое — вдруг сделалось таким, что Алиса остановилась.

Майя улыбалась.

Неловко, неумело, как будто впервые за много лет. Но улыбалась.

— Леди, — сказала она. — Леди, я... Я не знаю, как вас... Это... Оно белое.

— Белое, — сказала Алиса.

— Я и не помню, когда оно последний раз было белое. При свёкре, наверное. — Майя всё смотрела на бельё. — Леди, как вы это?

— Кипяток. Щёлок. Мыло. Котёл большой. — Алиса подошла, встала рядом. — Майя. Котлы я вам оставлю. Свои. У меня их три, два возьму обратно, один — вам. И щёлока оставлю корчагу. И мыла — двадцать брусков. И полыни скажу, где нарвать. И ещё — я напишу вам. На бумаге. Как кипятить, как выводить клопов, как часто менять солому в зале. Вы умеете читать?

Майя покачала головой.

— Анне умеет, — сказала она. — Немножко. Её отец Матиас учил. Из часовни в Ворне. Мы зимовали там два года назад.

— Анне, — сказала Алиса, присаживаясь на корточки перед девочкой. — Ты умеешь читать?

Анне кивнула. Серьёзно, важно.

— Немножко.

— Я тебе напишу крупными буквами. А ты будешь маме читать. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Анне. И, подумав, добавила: — А ты правда ведьма?

— Нет, — сказала Алиса. — Я мыловарка.

— А дядька вчера говорил — ведьма.

— Дядька вчера был пьяный, — сказала Алиса. — Пьяные дядьки всегда врут. Ты им не верь.

Анне подумала.

— А тот, чёрный? Который Генерала за клюв взял? Он тоже пьяный был?

— Нет, — сказала Алиса. — Тот — трезвый.

— А он кто?

Алиса помолчала.

— Он — мой опекун, — сказала она.

— А что такое опекун?

— Это человек, — сказала Алиса медленно, — который за тебя отвечает. По закону. Который должен следить, чтобы с тобой ничего не случилось.

Анне подумала ещё.

— Как папа?

— Нет, — сказала Алиса. — Не как папа.

— А как кто?

Алиса не нашла, что ответить.

— Ох, — сказали у неё за спиной. Круглым, поставленным, первым сопрано. — Ох, деточка. Хороший вопрос. Очень хороший. Задай его ещё раз. Лет через пять. Посмотрим, что тётя ответит.

Алиса обернулась. Вдова Пумм стояла в двух шагах — румяная, свежая, выспавшаяся, в чистом чепце, с корзинкой в руках. И смотрела на Алису с таким выражением, что Алиса сразу поняла: вдова Пумм знает. Всё. Про комнату. Про табуретку. Про шарф.

— Розальда, — сказала Алиса угрожающе. — Ничего не было.

— Ох, я знаю, деточка, — сказала вдова Пумм безмятежно. — Я знаю. Клом мне рассказал. Утром. Подробно. С цифрами. Одна комната, двое, одна кровать, одна табуретка. Всё прилично. К сожалению. — Она вздохнула с бесконечным удовольствием. — Он у вас такой милый. Такой честный. Такой... подробный.

— Клом! — сказала Алиса, оборачиваясь к телегам.

Из-под парусины Алисиной первой телеги, где стоял сундук, донеслось короткое, деловое:

— Свидетельствую. Всё — по правде.

— Я тебя...

— Хозяйка, — сказал сундук. — Это — для вашей репутации. Розальда — первое сопрано. Розальда расскажет всему хору. Хор — всему Хаммерталю. Хаммерталь — всему югу. Пусть знают — прилично. — Пауза. — Его светлость велел. Про репутацию. Я выполняю.

Алиса открыла рот. Закрыла. Посмотрела на вдову Пумм. Вдова Пумм сияла.

— Ох, деточка, — сказала вдова Пумм нежно. — Двадцать три пары. Двадцать четвёртая будет самая красивая.

И ушла, напевая про мельничиху.

Они выехали из «Хромого гуся» через час.

Бреннер остался доволен: Брандль, растроганный и ошеломлённый, не взял с каравана платы за ночлег на сеновале. Сказал — за котлы, за мыло, за бельё. Бреннер, услышав это, долго смотрел на Алису, потом сказал: «Тридцать один год езжу через «Гуся». Первый раз даром». Пауза. «Может, и правда — баба в караване не всегда беда». Ещё пауза. «Иногда — две».

Люди Морса уехали раньше — на северо-запад, к горам, за горской шерстью. Уехали шумно, с песнями, с похмелья. Ланцо Вирт, проезжая мимо Алисы, снова ухмыльнулся и помахал ей рукой — насмешливо, с седла.

Феб помахал им вслед. С ямочками.

Алиса сидела на облучке рядом с Тимом и смотрела на дорогу. Дорога шла вверх, по склону, сквозь молодой березняк, который только-только начинал зеленеть — нежно, прозрачно, как зелёный дым. Солнце пригревало. Пели птицы.

— Леди, — сказал Тим. — А что вы тому, бородатому, сказали? «Вы мне очень помогли»? Чем он помог-то?

Алиса посмотрела на него.

— Тим, — сказала она. — Ты знаешь, что такое горская шерсть?

— Ну, — сказал Тим. — Знаю. Грубая. Колючая. Мамка из неё мешки шьёт. И половики. Для одёжи — не годится. Колется ужасно. — Он поёжился. — У меня была рубаха из горской. Мамка сшила, когда денег не было. Я в ней неделю ходил, весь исчесался. Потом мамка её на половик пустила.

— Колется, — сказала Алиса.

— Ужасно.

— А почему колется?

Тим посмотрел на неё как на сумасшедшую.

— Ну... грубая же. Волосины толстые. Жёсткие. Торчат.

— Торчат, — сказала Алиса. — Во все стороны. Потому что лежат как попало. А если бы не торчали? Если бы лежали ровно? Плотно? Одна к одной? Как... — Она поискала сравнение. — Как солома в хорошей крыше?