Леди Алиса. Тракты, ярмарки и первые потери

Тим подумал.

— Тогда бы не кололась, — сказал он неуверенно.

— Тогда бы не кололась, — сказала Алиса. — А ещё — была бы тёплой. Очень тёплой. Горская шерсть — она ведь с горских овец, а горские овцы живут на перевалах. Там, где ветер. Где снег. Где мороз. Их шерсть — самая тёплая. Самая непродуваемая. Только колется.

— Ну, — сказал Тим.

— А барон Морс, — сказала Алиса, — скупил всю тонкую шерсть. Мягкую. Красивую. Ту, из которой шьют дорогие платья. А горскую — грубую — «на мешковину». — Она смотрела на дорогу. — Он думает, что горская шерсть — мусор.

Тим помолчал. Потом медленно повернул к ней голову. Глаза у него стали круглые.

— Леди, — сказал он. — Вы что-то придумали.

— Не знаю, — сказала Алиса. — Может быть. Надо попробовать.

— А что?

— Не скажу. Пока. — Она улыбнулась. — Правь давай. Боцман опять притворяется.

— Боцман! — заорал Тим. — Я тебя вижу!

Боцман вздохнул.

А Алиса открыла дневник и написала:

«Верста сороковая. "Хромой гусь". Клопов в одной комнате — нет. В остальных пяти — есть. Пока.

Хозяйке Майе оставлен котёл, щёлок, мыло. Написано крупными буквами, как кипятить. Читать будет Анне, семь лет.

Люди Морса едут в горы за горской шерстью. Грубой. "На мешковину". Ланцо Вирт, бородатый, медальон с овечьей головой.

Горская шерсть колется, потому что волокна лежат как попало. А если — не как попало?»

Подумала. Добавила:

«Дрозд. Восточное крыло. Яблоня. Май».

И подчеркнула. Дважды.

Потом закрыла дневник и долго смотрела вперёд, на дорогу, на зелёный дым березняка, на чёрного всадника, который ехал справа, по обочине, не глядя на неё, и что-то записывал в маленькую книжечку.

На плечах у него — Алиса заметила это не сразу — поверх чёрного плаща был обмотан шарф. Синий. Кривой. В дырках.

Ветин.

Она не помнила, чтобы отдавала его.

Она вообще не помнила, куда он делся утром, — думала, оставила на табуретке, в комнате, — и уже успела расстроиться, что забыла.

А он был — там. На нём.

Алиса закрыла дневник. Открыла снова. Написала, совсем мелко, в самом низу страницы:

«Шарф Веты — у него. Не просил. Взял сам».

Подумала.

Не зачеркнула.

Глава 4. «Верста 61. Ярмарка в Лисьем Броде»

Дорожный дневник: «Верста шестьдесят первая. Лисий Брод. Брод есть, лис нет. Есть ярмарка. Ярмарка — конская. Это мы узнали, когда приехали. Мыла здесь никто не ждал. Лошади тоже не ждали. Но лошадям понравилось».

— Вожжи — не верёвки, — сказал Тим. — Вожжи — это разговор.

— С кем?

— С лошадью, — сказал Тим терпеливо, как говорят с маленькими детьми и очень бестолковыми взрослыми. — Вы ей говорите — она слушает. Она вам говорит — вы слушаете. Через вожжи. Понимаете?

— Нет, — честно сказала Алиса.

Она сидела на облучке своей первой телеги, на месте возчика, с вожжами в руках, и чувствовала себя примерно так же, как в первый день на курсах вождения — там, в Твери, двадцать с лишним лет назад, когда инструктор, усатый и меланхоличный Геннадий Петрович, посадил её за руль учебной «девятки» и сказал: «Ну, трогай». Она тогда тронула так, что «девятка» прыгнула вперёд, как испуганный заяц, а Геннадий Петрович ударился головой о стекло и потом всю оставшуюся жизнь, кажется, разговаривал с ней только шёпотом.

Боцман не был «девяткой». У Боцмана не было ни педалей, ни ручного тормоза, ни зеркал. У Боцмана были уши, хвост, огромный круп, ленивый характер и свои представления о жизни. И, судя по тому, как он косил на неё через плечо выпуклым карим глазом, — представления эти Алису пока не включали.

— Смотрите, — сказал Тим. Он сидел рядом, на краю облучка, и показывал руками. — Вожжи держите мягко. Не тяните. Не дёргайте. Просто держите. Чтобы он чувствовал, что вы есть. Как будто вы его за руку держите.

— За копыто.

— За морду, — поправил Тим. — Через удила. Вот. Мягко. — Он поправил её пальцы. — Не сжимайте. Вы сжимаете. Он чувствует, что вы боитесь.

— Я не боюсь.

— Боитесь, — сказал Тим. — Я по Боцману вижу. Видите — уши назад. Он думает: «Чего это она? Чего она сжимается? Может, там волк?»

Алиса посмотрела на уши Боцмана. Уши действительно были прижаты назад.

— А как сделать, чтобы не боялась?

— Ну... — Тим задумался. — Подумайте о хорошем. О чём-нибудь тёплом. О... не знаю... о пирогах.

Алиса подумала о пирогах. С секретом. И о том, как Валериан у моста съел два с секретом подряд и улыбнулся обеими сторонами.

Уши у Боцмана поднялись.

— Во! — восхитился Тим. — Видите? Видите? Он почувствовал! О чём вы подумали?

— О пирогах, — сказала Алиса и покраснела.

Тим посмотрел на неё, на её покрасневшие щёки, потом через плечо — на правую обочину, где ехал чёрный всадник с синим дырявым шарфом на шее, — и широко, понимающе, совершенно бессовестно ухмыльнулся.

— О пирогах, — повторил он. — Ага. Ну, думайте дальше. О пирогах. Боцману нравится.

— Тим.

— Чего?

— Ничего, — сказала Алиса. — Дальше учи.

Учил Тим хорошо. Это Алиса поняла к концу первого дня. Не потому, что он знал какие-то особые секреты, — хотя знал, конечно, — а потому, что он любил то, чему учил. Он говорил о лошадях так, как Олдос говорил о стекле, как Матильда — о мыле, как Клом — о сальдо. С тем особенным светом в глазах, который бывает у людей, нашедших своё. В шестнадцать лет. В Нижнем квартале Ворна. Без отца, без денег, без лошади.

— Вот — «но», — говорил Тим. — Это — вперёд. Но не кричите. Боцман не глухой. Если кричать — он думает, что вы злитесь. А если злитесь — значит, он виноват. А если виноват — зачем стараться, всё равно попадёт. — Он вздохнул. — Как люди.

— А «тпру»?

— «Тпру» — стой. Это — вожжи на себя. Тихонько. Не рывком. Рывком — ему больно. А если ему больно — он запомнит. И в следующий раз, когда вы вожжи возьмёте, — испугается. — Пауза. — Отец мой, когда пил, рывком дёргал. Лошадь у нас потом всех боялась. Даже меня.

Алиса посмотрела на него. Тим смотрел на дорогу. Лицо у него было спокойное, без обиды, без горечи. Просто говорил.

— А потом? — спросила Алиса.

— Потом я её отучил, — сказал Тим. — Полгода. Каждый день к ней ходил. Говорил. Гладил. Морковку носил. Она потом за мной как собака ходила. — Он улыбнулся. — Её продали, когда отец помер. Я плакал. Мне десять было. Стыдно, а плакал.

— Не стыдно.

— Стыдно, — сказал Тим. — Мужчины не плачут. Мамка говорит.

Алиса помолчала.

— Тим, — сказала она. — Мужчины плачут. Я видела.

Тим покосился на неё.

— Кто?

— Мастер Дросс, — сказала Алиса. — Над внуком. В феврале. Когда Тобиас открыл глаза и сказал «деда, а почему ты плачешь?». Дросс плакал. Самый богатый человек в Ворне. Глава гильдии. Плакал так, что борода мокрая была.

Тим долго молчал. Боцман, почувствовав, что вожжи ослабли, немедленно сбавил шаг.

— Дросс, — сказал Тим наконец. — Надо же. — И, помолчав ещё: — Это когда Пауль болел. Мамка тоже плакала. Я видел. Ночью. Думала, я сплю. — Пауза. — А вы тогда пришли. С котлом. Кипяток раздавали. Пауль на третий день встал. — Он вдруг обернулся к ней, и глаза у него были очень серьёзные. — Леди. Я вам тогда спасибо не сказал. Я тогда... я не умел. Я маленький ещё был.

— Это было два месяца назад, — сказала Алиса.

— Ну, — сказал Тим. — Маленький. А теперь — большой. Говорю. Спасибо.

Алиса не нашлась, что ответить. Только кивнула.

Тим отвернулся к дороге, хлюпнул носом и вдруг заорал — громко, звонко, совершенно не по-тимовски:

— Боцман! Ты опять! Я тебя вижу! Леди, «но» ему! Тихонько!

— Но, — сказала Алиса. Тихонько.

Боцман вздохнул — и пошёл.

К вечеру второго дня после «Хромого гуся» Алиса правила сама. Неуверенно, медленно, с Тимом под боком, с ушами Боцмана, которые то поднимались, то опускались, — но сама. Без рывков. И Боцман, кажется, начал её уважать. Немного. Чуть-чуть.

А на третий день, утром, когда до Лисьего Брода оставалось вёрст пять, она заехала в канаву.

Это было не её вина. Ну, не совсем её. Дорога в этом месте шла по склону, вдоль оврага, узкая, с глубокими колеями, а навстречу из-за поворота неожиданно выехала крестьянская телега с горой сена, и Алиса потянула вожжи — правую, как учил Тим, мягко, — а Боцман вдруг решил, что мягко — это не по-настоящему, и не послушался. А потом, когда она потянула сильнее, — послушался слишком. И телега, накренившись, медленно, с достоинством, как корабль, идущий ко дну, съехала правыми колёсами в канаву, полную талой воды.

И застряла.

Тим, сидевший рядом, успел спрыгнуть. Алиса — нет. Она осталась сидеть на облучке, накренённом под углом градусов в тридцать, с вожжами в руках, по щиколотку в воде, которая плескалась у самого края облучка. Боцман стоял на дороге — левыми ногами — и в канаве — правыми, — и смотрел на неё через плечо выпуклым карим глазом. С укоризной.

— Ой, — сказала Алиса.

— Ничего, — бодро сказал Тим с дороги. — Ничего, леди! Это бывает! Со всеми бывает! Я в первый раз вообще в реку заехал! С отцом! Он меня потом неделю...

Он осёкся.

Потому что на дороге, рядом с ним, бесшумно остановился чёрный конь. И чёрный всадник с синим шарфом на шее посмотрел сверху вниз на телегу в канаве, на Боцмана, на воду и на Алису, сидящую на облучке под углом тридцать градусов.

Алиса закрыла глаза.

— Не надо, — сказала она. — Ничего не говорите. Пожалуйста.

Валериан ничего не сказал.

Он спешился. Бросил поводья Тиму. Подошёл к канаве. Посмотрел на колёса. На воду. На склон оврага. Потом — молча — снял перчатки, сунул их за пояс и полез в канаву.

— Ваша светлость, не надо, — сказала Алиса. — Там же холодно. Там вода. Сейчас Гуннар подъедет, и возчики, и...

Валериан встал в канаве — по колено в воде — у правого заднего колеса. Положил на него ладони. Наклонился. И Алиса почувствовала — уже знакомо, уже узнаваемо, — как воздух вокруг сгустился и стал звенящим. Вода в канаве под колесом — она видела это сверху — помутнела, побелела, загустела. Схватилась. Твёрдо. Ледяной коркой, толстой, как доска.

— Тим, — сказал Валериан, не оборачиваясь. — Веди. Медленно.

— Есть, ваша светлость! — гаркнул Тим, сияя.

Он схватил Боцмана под уздцы. «Но, — сказал он, — тихонько». Боцман посмотрел на Тима, потом на Алису, потом на чёрного человека в канаве — и, кажется, решил, что с этим человеком лучше не спорить. Потянул. Колесо, упёршись в ледяную корку, как в доску, медленно, со скрежетом, выползло из канавы. За ним — переднее. Телега качнулась, выровнялась и встала на дороге. Всеми четырьмя колёсами. Сухо.

Валериан вылез из канавы. Мокрый по колено. Отряхнул ладони. Надел перчатки. Забрал у Тима поводья. Вскочил в седло.

И только тогда посмотрел на Алису.

— Правая вожжа, — сказал он. — Мягче. Боцман любит, когда мягче. Но не настолько мягче, чтобы он думал, что вы шутите.

И уехал. На свою обочину. Не оглядываясь.

Алиса сидела на облучке — теперь уже ровном — с вожжами в руках и смотрела ему вслед. Щёки горели так, что, кажется, можно было греть ими руки.

— Леди, — сказал Тим восторженно, забираясь обратно на облучок. — Леди, вы видели? Видели? Он сам! В канаву! Сам! Герцог! Тёмный! В канаву! За нашей телегой!

— Видела, — сказала Алиса.

— Вот это да, — сказал Тим. — Я мамке расскажу — не поверит. — Он посмотрел на неё. Хитро. — А почему он сам? Мог бы солдата послать. У него их десять.

— Не знаю, — сказала Алиса.

— Знаете, — сказал Тим.

— Тим.

— Чего?

— Правь, — сказала Алиса, суя ему вожжи. — Я больше не буду. Сегодня.

— А о пирогах думать будете? — невинно спросил Тим.

Алиса посмотрела на него так, что он немедленно заорал на Боцмана.

* * *

Лисий Брод оказался не городом и не деревней, а чем-то средним — большим торговым селом у переправы через речку Лису, приток Лиары. Речка была неширокая, но быстрая, с каменистым дном, и брод через неё — мелкий, крепкий, мощёный ещё бог знает когда плоскими камнями, — был единственным на тридцать вёрст вверх и вниз по течению. Поэтому все дороги здесь сходились. И поэтому здесь, раз в месяц, с апреля по октябрь, собиралась ярмарка.

Апрельская ярмарка в Лисьем Броде была конской.

Алиса этого не знала. Бреннер, может быть, знал, но не сказал — то ли забыл, то ли решил, что это неважно. Для Бреннера это действительно было неважно: он останавливался в Лисьем Броде, чтобы перековать лошадей, закупить овса и дать каравану день отдыха перед болотами. А для Алисы...

Алиса въехала на ярмарочную площадь — широкий выгон у реки, утоптанный, грязный, весь в навозе, — и остановилась.

Лошади.

Лошади были везде. Сотни лошадей. Может быть, тысяча. Они стояли у коновязей, бродили на привязи, толпились в загонах из жердей, ржали, фыркали, били копытами, вскидывали головы. Гнедые, вороные, серые, рыжие, пегие, буланые, чалые. Тяжёлые северные тяжеловозы с мохнатыми ногами, похожие на ожившие сараи. Маленькие лохматые горские лошадки, злые, как осы. Длинноногие южные скакуны — тонкие, нервные, с лебедиными шеями и глазами испуганных ланей. Старые клячи с провисшими спинами, которых продавали «на шкуру». Жеребята-стригунки, тонконогие, смешные, прыгающие вокруг матерей.

И люди. Барышники в долгополых кафтанах, с хлыстами за поясом, с хитрыми глазами. Крестьяне в овчинах, пришедшие купить себе пахаря. Мелкие дворяне в потёртом бархате, приценивающиеся к верховым. Цыганистого вида смуглые люди с серьгами в ушах, гнавшие табун с юга. Кузнецы с молотами, ветеринары-коновалы со своими страшными сундучками. И мальчишки — сотни мальчишек, — которые шныряли между лошадьми, держали под уздцы, бегали с вёдрами, клянчили грош «за посмотреть».

Пахло так, что у Алисы заслезились глаза.

— Ох, — сказала она.

— Ох, — сказал рядом Тим совершенно другим тоном.

Алиса повернулась к нему. Тим сидел на облучке, вцепившись обеими руками в доску, и смотрел на ярмарку. Смотрел так, как, наверное, смотрел бы голодный на пиршественный стол, или влюблённый — на окно возлюбленной, или Олдос — на прозрачное стекло. Рот приоткрыт. Глаза — огромные, сияющие. Веснушки на побледневших щеках — ярче, чем обычно.

— Тим, — сказала Алиса.

— А? — сказал Тим, не отрывая глаз.

— Иди.

Тим медленно повернулся к ней.

— Куда?

— Туда, — сказала Алиса, кивая на ярмарку. — Смотреть. Мы тут до завтра. Бреннер сказал. Телеги я сама распрягу. Иди.

— Но... — Тим заморгал. — Но надо же... Боцман... ящики...

— Тим, — сказала Алиса. — Иди. Это приказ. Хозяйский.

Тим смотрел на неё ещё секунду. Потом — молча, без единого слова — спрыгнул с облучка и исчез в толпе. Просто исчез. Как камень в воде. Только мелькнул рыжий вихор между крупами и гривами — и всё.

Алиса посмотрела на Боцмана.

Боцман посмотрел на неё.

— Ну что, — сказала Алиса. — Будем распрягаться? Ты мне только скажи как.

Боцман вздохнул.

Распрягаться помог Кассиан — угрюмый возчик второй телеги, который подошёл, молча отстранил Алису и за три минуты сделал то, на что у неё ушло бы полчаса. Сказал при этом одно слово: «Так». Алиса поблагодарила. Кассиан кивнул и ушёл. Это было уже седьмое слово, которое она от него слышала.

Потом она пошла посмотреть, что продают.

Продавали всё, что нужно лошадям и людям, которые с лошадьми работают. Сёдла, сбрую, уздечки, подковы, гвозди, попоны, скребницы, щётки, торбы, овёс, отруби, соль-лизунец, конские мази в глиняных горшочках, конские снадобья от колик, от мокреца, от мыта, от сглаза. Кнуты, хлысты, плётки. Колёса, оси, дёготь. Кафтаны для возчиков, рукавицы, сапоги. Пиво, сбитень, пироги, печёную репу, сало, лук.

Мыла не продавал никто.

— Не берут, — сказал Алисе пожилой торговец сбруей, когда она спросила. — Мыло — это для городских. Для бар. Тут кто покупать будет? Возчики? Барышники? — Он засмеялся. — Барышнику мыло ни к чему. Он и так скользкий.

Алиса поблагодарила и пошла дальше. Думать.

Она ходила по ярмарке час. Смотрела. Слушала. Как всегда — там, в Твери, на каждой новой ярмарке мастеров, — она сначала смотрела, а потом решала. Кто покупает. Что покупает. За сколько. Почему. Чего не хватает. На что жалуются.

Жаловались на одно и то же. Барышники — на покупателей: «Не берут! Лошадь — золото, а не берут! Говорят — грязная! А что я сделаю? Мы с юга гнали, двести вёрст, по грязи! Где я её отмою? В Лисе? Вода ледяная, лошадь простудится!» Покупатели — на барышников: «Что за лошадь, не видно! Вся в грязи! Под грязью — может, парша. Может, лишай. Может, сбитая спина. Как купить, если не видно?»

Алиса остановилась у загона с южными лошадьми. Посмотрела. Лошади были красивые — это было видно даже сквозь грязь. Высокие, тонконогие, с длинными шеями. Но грязь была везде — на ногах до колен, на боках, на животах, в гривах, в хвостах. Засохшая, коркой, комками. Барышник — смуглый, с серьгой, с отчаянием в глазах — стоял у загона и уговаривал какого-то дворянчика в потёртом бархате.

— Господин, вы посмотрите, какая стать! Какие ноги! Какая шея! Это же южная кровь, из-под самого Каррада!

— Не вижу, — сказал дворянчик брезгливо. — Грязь одна. Может, она хромая. Может, у неё на спине болячка. Отмой — тогда посмотрю.

— Да где ж я отмою, господин! Вода ледяная!

Дворянчик пожал плечами и ушёл.

Барышник посмотрел ему вслед и сказал что-то на своём языке — коротко, сочно, с чувством.

Алиса подошла.

— Господин барышник, — сказала она. — Сколько вы хотите за вот эту? Серую?

Барышник посмотрел на неё. С подозрением. На рыжие волосы, на дорожное платье, на Ветин шарф... нет, шарфа не было, шарф был у Валериана. На чепец — коричневый.

— Вы покупаете, госпожа?

— Нет, — сказала Алиса. — Я продаю.

— Что?

— Мыло, — сказала Алиса. — Для лошадей. И горячую воду. И руки, которые будут мыть.

Барышник смотрел на неё так долго, что Алиса начала подозревать, что он не понимает по-асдерийски. Потом он медленно сказал:

— Мыть. Лошадь.

— Мыть лошадь, — сказала Алиса. — Тёплой водой. С мылом. Не ледяной. Тёплой. Чтобы не простудилась. А потом насухо вытереть. И расчесать гриву. И хвост. И копыта смазать. Чтобы блестела. Чтобы было видно — какая стать, какие ноги, какая шея. Южная кровь. Из-под самого Каррада.

Барышник молчал.

— Сколько стоит ваша серая? — повторила Алиса.

— Шесть крон, — машинально сказал барышник.

— А сколько вы за неё получите, если её отмыть?

Барышник посмотрел на серую кобылу. Посмотрел долго. Алиса видела, как в его глазах что-то щёлкает, переключается, считает — как у Клома, когда тот сводит сальдо.

— Восемь, — сказал барышник медленно. — Может, девять. Если ноги чистые. — Он помолчал. — Если ноги чистые — десять.

— Мытьё одной лошади, — сказала Алиса, — будет стоить вам две марки.

Барышник смотрел на неё ещё секунду. Потом вдруг засмеялся — громко, белозубо, на всю ярмарку.

— Госпожа, — сказал он, — вы — с ума сошли. Две марки — за мытьё? Да где ж это видано!

— Нигде, — согласилась Алиса. — Поэтому — две марки. Завтра будет — три. Послезавтра — пять. — Она улыбнулась. — Через год во всех ярмарках Асдерии будут мыть лошадей. Но сегодня, господин барышник, — только здесь. И только у меня.

* * *

Через два часа у Алисиных телег, на краю ярмарочной площади, у самой реки, кипели три котла.

Один — с водой из Лисы, грелся на костре. Второй — тоже с водой, но уже тёплой, с настроганным «Северным лесным» — пенился. Третий — с чистой тёплой водой, для полоскания. Алиса держала руки над котлами, по очереди, — не грела, нет, просто держала тепло, ровное, тихое, как держала его над мыльными котлами в лавке, — чтобы вода не остывала. Гуннар — однорукий, но от этого не менее грозный — стоял у края площадки и не пускал любопытных слишком близко. Возчики Бреннера — шесть человек, которых Бреннер, бурча, отпустил «на полдня, раз уж баба в караване» — мыли.

Мыли лошадей.

Первой была серая южная кобыла. Возчики подвели её к котлам, обтёрли мокрой холстиной, потом намылили — щётками, мягкими, из конского волоса, которые Алиса купила тут же, на ярмарке, у торговца сбруей, за полторы марки, — сначала ноги, потом бока, потом спину, шею, круп. Кобыла сначала шарахалась, косила глазом, но вода была тёплая, щётки — мягкие, руки — осторожные, и через пять минут она стояла смирно, опустив голову, и, кажется, получала удовольствие. Потом — полоскание. Тёплой чистой водой, из ведра, сверху вниз. Потом — насухо, грубыми льняными полотенцами. Потом — гребень. Грива. Хвост.

Потом серая кобыла стояла у котлов — чистая, сухая, блестящая, светло-серая в яблоках, которых под грязью совсем не было видно, с длинной шелковистой гривой, падавшей на шею, как водопад. Стояла и встряхивала головой. Как красавица перед зеркалом.

Барышник смотрел на неё и молчал.

Вокруг собралась толпа. Барышники. Покупатели. Мальчишки. Коновалы. Кузнецы. Смотрели и молчали.

Потом дворянчик в потёртом бархате — тот самый, который ушёл, — протолкался сквозь толпу, подошёл к серой кобыле, наклонился, провёл рукой по чистой ноге, по бабке, по копыту. Выпрямился. Провёл рукой по спине. Заглянул в зубы.

— Сколько? — спросил он барышника.

— Десять, — сказал барышник, не моргнув глазом.

— Девять.

— Десять, господин. Посмотрите на ноги.

Дворянчик посмотрел на ноги.

— Десять, — сказал он и полез за кошельком.

Толпа взорвалась.

Алиса не сразу поняла, что произошло. Только что вокруг было тихо — и вдруг все заговорили разом, закричали, замахали руками, и кто-то тянул её за рукав, и кто-то совал ей в руку деньги, и кто-то кричал: «Мою! Мою следующую! Гнедого! Я первый!» — «Нет, я первый! У меня вороной! Вороной грязь лучше видно!» — «А у меня шесть! Шесть голов! Всех мыть!» — «Почём, госпожа? Почём за шесть?»

— Две марки за голову! — крикнула Алиса, перекрывая гвалт. — Очередь! В очередь! Гуннар!

— Очередь! — рявкнул Гуннар голосом, которым когда-то командовал атакой на перевале. И толпа — Алиса не поверила своим глазам — выстроилась. Неровно, толкаясь, ругаясь, но выстроилась.

Барышник с серьгой подошёл к Алисе. Сунул ей в руку две марки. Посмотрел на неё — долго, с уважением, без улыбки.

— Госпожа, — сказал он, — как вас зовут?

— Алиса. Лейн. Из Ворна.

— Алиса Лейн из Ворна, — повторил барышник, как будто запоминал. — Я — Мирча. Мирча Барту. Из-под Каррада. Двадцать лет вожу лошадей на север. Каждый год. Сюда, в Лисий Брод. В Хаммерталь. В Ворн. — Он помолчал. — Двадцать лет я продавал серых за шесть. Потому что грязные. А сегодня продал за десять. — Он вдруг поклонился — низко, по-южному, прижав руку к сердцу. — Госпожа, если вам нужно будет что-нибудь — хоть что, хоть когда, хоть где — спросите Мирчу Барту. Меня на всех ярмарках знают. От Каррада до Ворна.

— Спасибо, господин Барту.

— Мирча, — сказал барышник. — Просто Мирча. — Он ухмыльнулся. — А мыло ваше — продадите? Не здесь. Мне. Ящик. Нет, два. На юге такого нет. На юге моют лошадей золой. Золой и песком. Лошади потом чешутся. А ваше — хвоей пахнет. Им понравилось.

— Продам, — сказала Алиса.

До темноты они вымыли сорок одну лошадь.

Сорок одну. Возчики Бреннера сменялись, падали с ног, ругались — и снова мыли. Алиса держала тепло над котлами, пока у неё не начали дрожать руки, а потом ещё немного, а потом Гуннар молча забрал у неё ведро, которое она держала, и усадил её на ящик с мылом, и сунул ей в руку кусок пирога. С капустой.

— Ешьте, — сказал он.

— Гуннар, ещё двенадцать лошадей.

— Подождут, — сказал Гуннар. — Ешьте.

Она ела. Сидела на ящике и ела пирог, и смотрела, как возчики Бреннера моют гнедого тяжеловоза — огромного, как сарай, с мохнатыми ногами, которые, казалось, невозможно отмыть никогда, — и как тяжеловоз под щётками жмурится и вздыхает, и как его хозяин, кряжистый мужик в овчине, стоит рядом и смотрит на него с таким лицом, будто впервые увидел.

Сорок одна лошадь. Восемьдесят две марки. Четыре кроны и две марки.

И ещё два ящика «Северного лесного» Мирче Барту. И ещё ящик — коновалу, который сказал, что такое мыло хорошо для мокреца, а мокрец у лошадей — беда. И ещё полтора ящика — разным барышникам, которые хотели мыть сами, «по-северному».

Клом, сидевший в сундуке на телеге за её спиной, весь вечер считал. Вслух. Негромко, но непрерывно, как мельничное колесо: «Две марки... четыре... шесть... восемь...» Где-то на тридцатой лошади он сбился, обругал себя, начал заново. На сороковой — замолчал.

— Клом? — позвала Алиса.

— Хозяйка, — сказал Клом из сундука. Голос у него был странный. Сдавленный. — Хозяйка. Вы знаете, сколько?

— Знаю. Четыре кроны с лишним.

— Плюс мыло, — сказал Клом. — Четыре с половиной ящика. Это... это ещё три кроны. Семь. За один день. В Лисьем Броде. Где мыла никто не ждал. — Пауза. — Хозяйка. Это не учёт. Это... это...