Астор и Гласс. Тени соляного переулка

— Дальше я не слышу, — сказал мистер Астор. — Здесь улица. Тысячи людей прошли за ночь. Повозки, экипажи, ветер. Её крик утонул. Но... — Он помолчал, и я увидела, что у него из носа течёт тонкая тёмная струйка. Он не замечал. — Но я слышал направление. Последнее, что я слышал. Она уходила вниз. Не на соседнюю террасу. Не на Хрустальную. Вниз. Всё ниже и ниже. Туда, где громче река.

Он повернулся к нам. Вдова Марш стояла у задней двери, держась за косяк. Бирс — за её плечом. Я — на ступеньке крыльца, с блокнотом в руках.

— Госпожа Марш, — сказал мистер Астор торжественно, и голос у него снова стал тем, «для клиентов», значительным и глубоким, — ваша Слеза покинула верхний мир. Её унесли вниз. В нижние ярусы, к реке, туда, где свет медуз и голоса воды. Она там. Я это слышал.

Вдова Марш покачнулась. Бирс подхватил её под локоть. Она не упала, но лицо у неё стало серым, как пепел.

— Вниз, — прошептала она. — На нижние ярусы. Слеза мэра. На рынок. К этим... к перекупщикам. Её продадут. Её разобьют. Её...

— Не продадут, — сказал мистер Астор, и голос его стал мягче. — Не сразу. Тот, кто её взял, знал, что берёт. Он обернул её тканью. Он нёс её осторожно, я слышал, — крик был ровный, без ударов, её не роняли и не трясли. Тот, кто так обращается с кристаллом, не станет его разбивать. Он её бережёт. Для чего-то.

Я записала: «Бережёт. Для чего-то».

Вдова Марш, кажется, немного пришла в себя. Она выпрямилась, отняла локоть у Бирса и сказала с прежней надменностью, сквозь которую, впрочем, сочился страх:

— Тогда найдите её. Немедленно. Найдите, пока она не... пока её не...

— Найду, — сказал мистер Астор.

И тут он наконец заметил кровь. Коснулся пальцами верхней губы, посмотрел на них, нахмурился, будто кровь была чужой, и полез в карман за платком. Платка в кармане не оказалось. Он похлопал по другому карману. Тоже пусто.

Я спустилась с крыльца, подошла и протянула ему свой второй носовой платок. Первый так и остался у вдовы Марш — она по-прежнему комкала его в руке, видимо, забыв, что он не её.

Мистер Астор посмотрел на платок. Потом на меня.

— Это ваш последний? — спросил он тихо, так, чтобы не слышала вдова.

— У меня было два, — сказала я.

— Я верну, — сказал он.

— Вы вернёте его в крови, — сказала я. — Его придётся отдавать вдове Хобб. Она прачка. Она возьмёт за это полмедяка и всю правду о вашей личной жизни. Оставьте себе.

Он взял платок и прижал к носу. Над платком его серые грозовые глаза смотрели на меня, и в них было что-то похожее на смех. И ещё что-то.

— Вы всё считаете, — сказал он глухо, сквозь ткань.

— Всё, — согласилась я.

— Сколько тогда стоит этот платок?

— Две крупицы, если новый, — сказала я. — Одна, если с ним уже были на месте преступления. Он теперь улика. Улики дешевеют.

Он засмеялся. Прямо там, на заднем дворе особняка Маршей, с моим платком у лица, — засмеялся тем же хриплым мальчишеским смехом, что и вчера на чердаке. Вдова Марш посмотрела на него как на сумасшедшего. Бирс деликатно отвернулся.

А я, кажется, впервые за этот день улыбнулась по-настоящему.

Тогда я ещё думала, что это и был главный результат его слушания: «вниз, к реке», «её бережёт». Я не знала, что важнее было другое — то, что он сказал в самом начале, на полу гостиной, когда слушал ноктюрн. «Сердца. Много сердец. Одно быстрое. Очень быстрое. Совсем рядом». И щелчок, тихий, как у табакерки.

Тогда мы оба пропустили это мимо ушей. Он — потому что был занят криком Слезы. Я — потому что была занята им.

4

Мы вернулись в гостиную, и вдова Марш велела подать чай.

Это было, как я теперь понимаю, единственное, что она могла сделать. Когда на верхних террасах случается что-то непоправимое — умирает муж, разоряется банк, пропадает двухсотлетняя реликвия, — первым делом подают чай. Это не утешение. Это ритуал, который позволяет делать вид, что жизнь продолжается в прежнем порядке: чашки на своих местах, сахар в сахарнице, ложечки по правую руку. Моя мать велела подать чай, когда мне было шестнадцать и последний целитель объявил, что дара во мне нет и не будет. Мы сидели в голубой гостиной и пили чай, и мать спрашивала, не хочу ли я ещё печенья. Я хотела. Я съела три.

Мистер Астор сел в кресло у камина — то самое, где вчера, по словам Бирса, сидела Изольда Вальдемар, — и откинул голову на спинку. Глаза у него были закрыты, мой платок он всё ещё прижимал к носу, хотя кровь, кажется, уже остановилась. Лицо серое, под глазами тени. Он выглядел так, будто только что поднялся пешком с самого дна каньона. В каком-то смысле так и было.

Вдова Марш села на козетку у окна и смотрела на пустую витрину. Бирс отправился на кухню распорядиться насчёт чая.

А я осталась у витрины.

Мне не давала покоя одна вещь. Пока мистер Астор лежал на полу, я стояла рядом и смотрела на бархатную подушечку под хрустальной подставкой. Тёмно-синий бархат, чуть вытертый по краям. На таком бархате видно всё: каждую пылинку, каждый волосок. А на этом, у самого края, со стороны, обращённой к окну, было что-то ещё.

Я наклонилась к стеклу. Колпак был заперт, открыть его я не могла. Но горный хрусталь, отшлифованный так, что сквозь него всё казалось чуть резче, на этот раз сыграл мне на руку. Я видела ясно.

Крошки. Несколько крошек, мельче макового зерна. Красноватые. Не белые, как соль, из которой сложены стены этого дома. Не голубоватые, как сама Слеза. Именно красноватые, тускло-бурые, как сухая глина. Три — у края подушечки. Одна — на самом стекле внутри колпака, прилипшая к нижнему краю.

Я посмотрела на замок. Потом на петли. Потом снова на крошки.

Значит, колпак открывали. Не просто открывали — кто-то просунул внутрь руку. Руку, на которой была глина. Или перчатку, на которой была глина. Или рукав.

— Госпожа Марш, — сказала я. — Можно мне ключ? На минуту.

Вдова Марш посмотрела на меня с подозрением.

— Зачем?

— Внутри витрины что-то есть. Я хотела бы это взять. Для мистера Астора.

Последние слова, как я уже успела понять, действовали безотказно. Вдова сняла цепочку с шеи — медленно, неохотно, будто снимала с себя кожу — и протянула мне маленький серебряный ключ. Я открыла замок. Он открылся легко, мягко, с тихим щелчком.

Тихим. Как у табакерки.

Я замерла с ключом в замке. Где-то в памяти шевельнулось: «Шёлк скользит по стеклу. И щелчок. Тихий». Я обернулась к мистеру Астору. Он сидел с закрытыми глазами и ничего не заметил.

Я подняла колпак. Достала из сумки сложенный вчетверо лист бумаги — чистый, из моего нового блокнота, — и шпилькой, вынутой из волос, аккуратно смела крошки на бумагу. Четыре крошки. Я сложила лист конвертом, как когда-то учила меня мадам Корвен складывать записки, чтобы ничего не высыпалось, надписала карандашом «Витрина. Красн. крошки. Внутри» и убрала в блокнот.

Потом закрыла колпак, заперла замок и вернула ключ вдове. Она надела цепочку обратно, не глядя на меня. Пальцы у неё дрожали.

— Что там было? — спросила она.

— Пыль, — сказала я. — Возможно, важная. Мистер Астор посмотрит.

Это была не совсем правда. Мистер Астор ничего не посмотрел. Он вообще не узнал об этих крошках до самой ночи, когда я наконец положила их перед ним на стол, — а тогда он уже не хотел ничего видеть, кроме того, что придумал сам. Но тогда я ещё не знала, что так получится. Тогда я просто думала, что расскажу ему вечером, на чердаке, когда он придёт в себя.

Вошёл Бирс с подносом. За ним — горничная с другим подносом, на котором стояли чайник, сахарница и молочник из тонкого фарфора с тем же гербом — каплей над волнами. Бирс поставил свой поднос на столик у козетки и начал расставлять чашки.

Я смотрела, как он двигается. Двадцать один год службы — в каждом движении: чашка на блюдце, ручкой направо, ложечка параллельно ручке, сахарница чуть левее центра. Он был великолепен. Он был идеальной машиной для подачи чая. Когда он наклонился, чтобы поставить чашку перед вдовой, полы фрака разошлись, и я увидела его ботинки сбоку.

Носки начищены до зеркального блеска, как я и заметила на крыльце. А подошвы — нет. На подошвах, в рифлёных канавках, засохла глина. Серая, плотная, с мелкими вкраплениями чего-то блестящего — песка или слюды.

Не красная. Серая.

Тогда я не придала этому значения. Глина есть глина, подумала я. В конце концов, Бирс выходит на хозяйственный двор, а двор вымощен старым камнем, между которым наверняка забилась грязь. Я записала в блокнот: «Бирс — глина на подошвах», и не уточнила цвет.

Это была моя первая ошибка в этом деле. Не последняя.

Потом Бирс выпрямился и отошёл к двери, на своё место. Вдова Марш взяла чашку, но не пила, а держала обеими руками, как держат грелку.

— Мой Себастьян, — сказала она вдруг, ни к кому не обращаясь, — показывал гостям фокусы. С монетами. Вы знали? Он мог вынуть сольд из-за уха у любого ребёнка на Лилейной террасе. На детских праздниках его ждали больше, чем сладкого. Он говорил, что научился этому у деда, а дед — у своего деда. Будто бы сам Венн умел так делать. — Она слабо улыбнулась. — Это, конечно, неправда. Себастьян любил придумывать.

Я помнила. Я помнила высокого худого старика с длинными седыми усами, который наклонился ко мне на чьём-то дне рождения — мне было лет семь — и вынул у меня из-за уха серебряную монету, а потом отдал её мне. Я хранила её два года, пока не потеряла. Он тогда сказал: «Вот видишь, у тебя за ухом целое сокровище, а ты и не знала». Мне никто никогда больше не говорил ничего подобного.

Я не сказала об этом вдове. Не могла. Сказать — значило объяснить, откуда я знаю Себастьяна Марша, на чьём дне рождения я была, почему меня туда пригласили. Значило перестать быть секретарём сыщика и снова стать дочерью советника.

— Он, наверное, был очень добрым человеком, — сказала я вместо этого.

Вдова Марш посмотрела на меня. Впервые за весь день — не как на мебель и не как на помеху, а как на собеседника.

— Он был невыносимым человеком, — сказала она. — Упрямым, рассеянным, вечно опаздывал к обеду. Он разговаривал со Слезой. Каждый вечер, перед сном, подходил к витрине и говорил ей «спокойной ночи». Как ребёнку. — Она замолчала и поставила чашку на блюдце, так и не отпив. — Я рада, что он не дожил до этого. Он бы не перенёс.

Я ничего не ответила. Иногда самое вежливое, что можно сделать, — промолчать и подлить человеку горячего чая. Я подлила.

И в этот момент в гостиную вошла Эфа Ловелл. Я не видела, как она ушла от окна, — она просто оказалась на кухне и вот теперь вернулась, неся маленький серебряный поднос с засахаренными фруктами. Она подошла к вдове и поставила поднос на столик, рядом с чайником.

— Ваши любимые, госпожа, — сказала она. Голос у неё был тихий, чуть хрипловатый, будто она давно не говорила вслух. — Абрикосы и горная вишня.

Вдова Марш рассеянно кивнула, не глядя на неё.

Эфа выпрямилась. Её руки — я заметила это, потому что смотрела на руки всех в этой комнате, — были красными, обветренными, с потрескавшейся кожей на костяшках. Так выглядят руки человека, который часто моет их в холодной воде. Или долго стоит на холодном ветру. Руки компаньонки на Лилейной террасе так выглядеть не должны: компаньонки подают шали и читают вслух, а посуду моют горничные. Я хотела это записать. Я уже поднесла карандаш к блокноту.

Потом Эфа подняла на меня глаза.

Это был короткий взгляд, не дольше секунды. Светлые глаза, большие, почти прозрачные, с тёмными кругами под ними, будто она не спала ночь. В них не было ни страха, ни вызова. В них было что-то другое — что-то, что я узнала мгновенно, потому что видела это в зеркале каждое утро последние три года.

Это был взгляд человека, которого никто не замечает. Человека, который стоит у окна, сливаясь со шторой, и знает, что, если он исчезнет, никто не спросит, куда. Взгляд человека, который всю жизнь подаёт чужие шали и знает, что никогда не наденет свою.

Эфа отвела глаза и отошла к своему окну. Встала там, сложив красные руки на животе, и снова стала частью шторы.

Я опустила карандаш.

Позже, через много дней, я буду думать об этой секунде и спрашивать себя: почему я не записала? Я записывала всё. Я записала тост Огюста Марша и стихи поэта Фея. Я записала, что Бирс дважды выходил в буфетную. Я записала цвет бархата на подушечке. Я не записала руки Эфы Ловелл.

Я думаю, это было что-то вроде солидарности. Глупой, неосознанной, непрофессиональной солидарности двух незаметных женщин в зелёной шёлковой гостиной, где все остальные были заметны. Я посмотрела на неё и не захотела, чтобы она стала строчкой в моём блокноте. Я не хотела делать с ней то, что делали со мной всю жизнь: замечать только тогда, когда что-то пропало.

Тогда я не понимала, что это и есть самый верный способ что-то пропустить.

В блокноте за этот день у меня остались три записи, которые потом окажутся главными. Первая: «Бирс — глина на подошвах». Вторая: «Витрина. Красн. крошки. Внутри». Третьей записи не было. На её месте осталась пустая строчка, которую я потом, через несколько дней, заполню мелким почерком, с нажимом, почти прорвав бумагу: «Эфа Ловелл. Руки».

Но это будет потом.

А тогда я просто взяла чашку чая, которую протянул мне Бирс — чашку с гербом, из тонкого фарфора, лучшего, чем был в доме моих родителей, — и села на край козетки, рядом с вдовой Марш. Мистер Астор у камина открыл глаза и посмотрел на меня. Я кивнула ему: всё в порядке. Он кивнул в ответ и снова закрыл глаза.

За окнами гостиной, на краю каньона, солнце перевалило за полдень. Медузы в люстрах спали. Где-то внизу, на нижних ярусах, у реки, лежала завёрнутая в плотную ткань Слеза мэра, и тот, кто её унёс, берёг её для чего-то.

А у третьего окна стояла тихая девушка с красными руками и смотрела на каньон так, будто ждала, что он ей ответит.

Глава 4

Двенадцать гостей и одна ложь

1

Допрашивать решили по одному, в маленькой комнате рядом с гостиной, которую в доме Маршей называли «кабинетом покойного господина». Это была идея мистера Астора. Точнее, идея была моя, но высказал её он, и высказал так убедительно, что вдова Марш согласилась сразу.

Произошло это так. После чая, когда мистер Астор немного пришёл в себя и кровь из носа окончательно остановилась, он встал, прошёлся по гостиной, постоял у витрины, у рояля, у окон, и наконец объявил, что ему нужно «послушать людей». Вдова Марш спросила, каких людей. Мистер Астор сказал: «Всех». Вдова Марш сказала, что гости разъехались ещё вчера ночью и она не собирается вызывать советника Дрю на допрос, как карманника. Мистер Астор растерялся.

Я подошла к нему и тихо сказала:

— Начните с тех, кто в доме. Прислуга, компаньонка, племянник, если он здесь живёт. И с самой госпожи Марш. Гостей можно потом. По одному. В отдельной комнате, где нет посторонних. Тогда они скажут больше.

Мистер Астор посмотрел на меня, потом повернулся к вдове и произнёс почти слово в слово, только значительным голосом:

— Госпожа Марш. Мне нужно поговорить с теми, кто живёт в этом доме. Каждым в отдельности. В комнате, где нет посторонних ушей и посторонних голосов. Только так я услышу правду.

Вдова Марш, подумав, предложила кабинет. Мистер Астор поблагодарил её поклоном и, проходя мимо меня, едва заметно подмигнул. Я сделала вид, что не заметила. Но в блокноте отметила: «Подмигивает. Не всегда уместно».

Кабинет покойного господина Марша был маленьким, тёплым и пах табаком, который никто не курил уже год. Книжные шкафы до потолка, письменный стол с зелёным сукном, два кресла, кушетка у окна. На столе — всё, как, видимо, оставил хозяин: пресс-папье в виде соляного журавля, нож для бумаг, стопка нераспечатанных писем, перевязанных лентой, колода карт в бархатном футляре. Последнее меня тронуло: фокусы с монетами, фокусы с картами. Человек, который вынимал сольды из-за ушей у чужих детей.

Мистер Астор сел за стол — в кресло хозяина. Я хотела сесть на кушетку, в угол, чтобы не мешать, но он покачал головой и показал на второе кресло, рядом с собой, сбоку от стола.

— Здесь, — сказал он. — Чтобы я вас видел.

— Зачем?

Он подумал.

— Не знаю, — сказал он честно. — Мне так спокойнее.

Я села.

Пока вдова Марш распоряжалась, чтобы к нам по очереди присылали домочадцев, мистер Астор взял со стола колоду карт в бархатном футляре, вынул её и медленно перетасовал. Карты были старые, с потёртыми рубашками, на которых был нарисован тот же герб — капля над волнами. Он тасовал их неловко: две карты выскользнули и упали на сукно. Король бубен и дама треф. Он посмотрел на них, хмыкнул и положил обратно.

— Он здесь сидел каждый вечер, — сказал он негромко, не глядя на меня. — Покойный господин Марш. Раскладывал пасьянсы и разговаривал сам с собой. Я слышу. Тихо, но слышу. Он говорил картам «ну же, ну же, голубушка», когда пасьянс не сходился. И смеялся, когда сходился. — Мистер Астор положил колоду в футляр. — Хороший был голос. Тёплый.

— Вы слышите это всё время? — спросила я. — В каждой комнате?

— В каждой. — Он пожал плечами. — В старых домах больше, в новых меньше. На чердаке у мадам Пэк есть Финч, и от него никуда не деться. Здесь — господин Марш и его пасьянсы. В гостиной — двести лет приёмов. В кухне — двести лет кухарок. — Он помолчал. — Иногда это даже приятно. Как будто дом рассказывает о себе. Но иногда хочется, чтобы все замолчали. Хотя бы на минуту.

— А сейчас?

Он посмотрел на меня. Странно посмотрел — будто вопрос застал его врасплох.

— Сейчас тише, — сказал он. — Почему-то.

Я хотела спросить почему. Но в дверь постучали.

Первым пришёл Бирс.

Он вошёл, закрыл за собой дверь и остановился в двух шагах от стола, сложив руки за спиной, прямой, как в гостиной. Садиться он не стал, хотя мистер Астор предложил ему кушетку. Дворецкие не садятся в кабинете хозяина, даже если хозяин мёртв, а за столом сидит чужой человек.

— Господин Бирс, — начал мистер Астор. — Вы служите в этом доме двадцать один год?

— Двадцать один год в феврале, сэр.

— Значит, вы хорошо знаете Слезу мэра.

— Знаю, сэр. Я вытираю с витрины пыль каждое утро. Уже двадцать один год.

— Вы когда-нибудь держали её в руках?

Бирс помолчал.

— Однажды, сэр. Пятнадцать лет назад. Покойный господин уезжал на воды и велел перенести витрину в сейф. Я переносил. Кристалл я нёс в ладонях, на бархатной подушке. Он был тёплый.

— Тёплый? — переспросил мистер Астор с внезапным интересом.

— Тёплый, сэр. Как живой. — Бирс чуть помедлил. — И он шептал. Я не разобрал слов. Но шептал. Покойный господин сказал, что так бывает, когда Слеза волнуется. Что она не любит, когда её трогают чужие.

Я записала. Мистер Астор задумчиво постучал пальцами по зелёному сукну.

— А вчера, господин Бирс. Расскажите ещё раз, где вы были во время ноктюрна.

— У двери, сэр. В гостиной.

— Всё время?

— Во время ноктюрна — всё время, сэр. — Голос дворецкого не изменился ни на тон. — Я выходил в буфетную дважды, но до и после. Во время музыки прислуга не выходит. Это неприлично.

— Вы видели, кто подходил к витрине? В полутьме?

— Многие подходили, сэр. — Бирс говорил ровно, глядя на стену над головой мистера Астора. — Госпожа сидела рядом. Господин Фей сидел у её ног. Госпожа Ловелл приносила шаль. Господин Огюст стоял у дверей, но в середине ноктюрна прошёл через комнату к окну, чтобы открыть форточку. Было душно. Госпожа Аверилл вставала поправить юбку. Полковник Брэм ходил к роялю, чтобы перевернуть ноты музыкантам, — он всегда так делает, он любит музыку. Было темно, сэр. Розово и темно. Все двигались.

— А вы? Вы двигались?

— Нет, сэр. Я стоял у двери.

Мистер Астор закрыл глаза и положил ладонь на стол. Я уже начала узнавать это движение. Он слушал. Не Бирса — стены кабинета, пол, мебель. Слушал, как звучит в этой комнате голос дворецкого, и, может быть, как звучали здесь другие голоса за двадцать один год.

— Господин Бирс, — сказал он, не открывая глаз. — Где вы были вчера днём? До приёма.

Вот тут дворецкий впервые запнулся. Совсем чуть-чуть. Если бы я не смотрела на его руки, я бы не заметила. Но я смотрела. Руки, сложенные за спиной, сжались — так, что побелели костяшки, видные мне сбоку.

— Я был в доме, сэр. Готовил приём.

— Весь день?

— Почти весь, сэр. Я выходил утром.

— Куда?

— По делам, сэр.

— По каким делам?

Пауза. Маятник часов в гостиной за стеной отбил два качания.

— По своим, сэр.

Мистер Астор открыл глаза.

— Господин Бирс, — сказал он мягко. — У вас на подошвах глина.

Дворецкий посмотрел на свои ботинки. Я тоже посмотрела. С того места, где я сидела, глина была видна отлично: серая, засохшая в рифлёных канавках, с блёстками.

— Я гулял, сэр, — сказал Бирс.

— Где?

— По окрестностям, сэр.

— На Лилейной террасе нет глины, господин Бирс. Здесь камень, песок и садовая земля. Садовая земля — чёрная. А у вас на подошвах глина, и она не отсюда.

Я подняла глаза. Это было хорошо сказано. Это было, честно говоря, очень хорошо сказано — для человека, который ещё вчера не мог разобраться в собственных счетах. Мистер Астор, кажется, это тоже понял, потому что слегка выпрямился в кресле.

Бирс молчал. Лицо у него было неподвижным. Только жилка на виске, которую я заметила ещё на заднем дворе, снова начала биться.

— Я гулял, сэр, — повторил он. — По окрестностям. Это моё личное время. У меня бывает личное время раз в неделю, по понедельникам. Вчера был понедельник. Я гулял.

— Где? — повторил мистер Астор.

— Я не обязан отвечать на этот вопрос, сэр.

Это было сказано не грубо. Это было сказано так, как говорят люди, которые двадцать лет не позволяли себе ничего лишнего и вот впервые позволили. Голос Бирса не дрогнул, но что-то в нём сломалось — тихо, как ломается старая ветка, на которую слишком долго давил снег.

Мистер Астор посмотрел на меня. Я едва заметно покачала головой: не дави. Не сейчас. Он, кажется, понял.

— Хорошо, господин Бирс, — сказал он. — Благодарю вас. Вы можете идти.

Бирс поклонился — так же ровно, как кланялся на крыльце, — и вышел. Дверь за ним закрылась без единого звука.

Мистер Астор откинулся на спинку кресла и выдохнул.

— Он лжёт, — сказал он.

— Он что-то скрывает, — поправила я. — Это не одно и то же.

— Есть разница?

— Лгут, чтобы получить что-то. Скрывают, чтобы что-то защитить. — Я посмотрела на дверь. — Он не врал про ноктюрн. Он врал только про понедельник.

Мистер Астор задумчиво посмотрел на меня.

— Откуда вы знаете?

— Когда он говорил про ноктюрн, у него руки были спокойные. Когда про понедельник — сжались. — Я пожала плечами. — Это не магия. Просто руки.

— А я слышал, — сказал он медленно, — как в этой комнате, когда он говорил про понедельник, стены... не знаю, как сказать. Сжались. Как будто им стало тесно. Это страх. Он боится. Очень боится.

— Чего?

— Не знаю. — Он потёр переносицу. — Страх не говорит, чего боится. Он просто боится.

Мы помолчали. В тишине кабинета было слышно, как за стеной, в гостиной, вдова Марш что-то резко говорит горничной, а горничная отвечает дрожащим голосом. Где-то внизу хлопнула дверь. С улицы донёсся звонок фуникулёра, далёкий, как из другого мира.

— Глина, — сказал мистер Астор задумчиво. — Глина не отсюда. Слеза ушла вниз, к реке. Он ходит по понедельникам куда-то, где есть глина. Вчера был понедельник.

Я открыла блокнот на странице с надписью «Бирс — глина на подошвах». Посмотрела на неё. Рядом лежал сложенный конвертом лист с красными крошками из витрины. Я хотела сказать что-то — о том, что в витрине глина была красной, а у Бирса серой. Я даже открыла рот.

Но в этот момент в дверь постучали — быстро, нетерпеливо, дробно, четыре коротких удара, — и, не дожидаясь ответа, в кабинет вошёл молодой человек, от которого пахло так, что мистер Астор чуть заметно поморщился, а я сразу поняла, где он провёл прошлую ночь.

— Вы меня вызывали? — весело спросил Огюст Марш. — Говорят, вы слышите камни. Надеюсь, они не наговорили обо мне ничего лишнего?

Я закрыла рот и закрыла блокнот. Красные крошки остались в нём, сложенные конвертом.

Это была моя вторая ошибка в этом деле.

2

Огюст Марш был из тех молодых людей, про которых на верхних террасах говорят «очаровательный», а на средних — «пропащий». Ему было около тридцати. Высокий, с тонким лицом, светлыми волнистыми волосами, небрежно зачёсанными назад, и глазами того неопределённого серо-голубого цвета, который в зависимости от освещения кажется то мечтательным, то хитрым. Одет он был дорого и небрежно: бархатный сюртук винного цвета, шёлковый шейный платок, завязанный кое-как, жилет с вышивкой. Всё хорошее, всё модное, всё — чуть-чуть несвежее. Как будто он не переодевался со вчерашнего вечера. Так и было: я узнала сюртук, Бирс описал его, перечисляя гостей.