Астор и Гласс. Тени соляного переулка

Александра Адаменко

Астор и Гласс. Тени соляного переулка

Глава 1

Секретарь, умеющий считать

1

В то утро у меня оставалось четыре сольда и семнадцать медяков, и я пересчитала их трижды, прежде чем встать с кровати.

Это не было жадностью. Это была привычка. Есть люди, которые по утрам молятся, есть люди, которые по утрам смотрят в окно и решают, какая сегодня погода, а я по утрам считаю. Цифры успокаивают меня лучше молитв и честнее погоды. Погода в Весери-Сити врёт постоянно: с утра обещает ясность, к полудню натягивает с гор холодный ветер, а к закату со дна каньона поднимается розовая мга и глушит всё, включая обещания. Цифры не врут никогда. Четыре сольда и семнадцать медяков — это четыре сольда и семнадцать медяков, как ни переворачивай кошелёк.

Комната, которую я снимала третий год, располагалась под самой крышей узкого дома в переулке Ткачей, на среднем ярусе. Средний ярус — это место, где город перестаёт быть красивым, но ещё не начинает быть страшным. Наверху, на верхних террасах, живут те, кому принадлежат потоки тепла и света. Внизу, у реки, живут те, кто эти потоки добывает. А посередине живём мы: конторщики, швеи, мелкие торговцы, гувернантки без места и одна девица из хорошей семьи, которая однажды решила, что хорошая семья ей не нужна.

Я до сих пор не уверена, что это было разумное решение. Но это было моё решение, и я платила за него каждый месяц — восемь сольдов за комнату, вперёд.

Я села на кровати и посмотрела на стену напротив. На стене висел листок с моими расчётами, приколотый портновской булавкой. Аренда — восемь. Хлеб, сыр, иногда рыба — около трёх в неделю. Свечи — полсольда. Мыло. Чернила. Проезд на фуникулёре, если без него нельзя. Холодный настой горной мяты — две крупицы за пакетик у старухи на углу. Внизу листка красным карандашом было написано: «Работа. Срочно». Это я написала месяц назад, когда меня уволили из красильной мастерской господина Тиля.

Уволили меня, если быть точной, за то, что я хорошо работала.

Господин Тиль нанял меня вести счета, потому что прежний счетовод уехал к сестре на нижний ярус и не вернулся. Я вела счета полгода. На четвёртый месяц я заметила, что мастерская покупает втрое больше квасцов, чем расходует, а лишние квасцы куда-то исчезают, как исчезают и деньги, отложенные на налог в городскую казну. На пятый месяц я поняла, куда. На шестой месяц я положила господину Тилю на стол аккуратную таблицу, из которой это было видно, и предложила исправить отчёт, пока налоговый инспектор не сделал этого сам. Господин Тиль поблагодарил меня, выплатил жалованье за неделю вперёд и попросил больше не приходить. Через две недели налоговый инспектор пришёл сам. Мастерскую опечатали. Мою таблицу, насколько я знаю, изъяли как доказательство. Меня никто ни о чём не спросил.

С тех пор я поняла одну вещь о Весери-Сити. Здесь ценят людей, которые умеют считать, но только до тех пор, пока они считают в пользу того, кто платит.

Я встала, умылась ледяной водой из кувшина — тепло в наш дом подавали по расписанию, и утреннее расписание начиналось через час после того, как я обычно уже выходила, — и надела своё единственное приличное платье. Серое, шерстяное, с белым воротничком, который я сама перешила из старой нижней юбки. В платье я выглядела как гувернантка, у которой умер наниматель. Это было лучше, чем выглядеть как дочь советника, у которой умерло всё остальное.

Очки я протёрла краем рукава. Волосы заплела и уложила так туго, что заломило виски. Строгая причёска — это доспехи. Мать говорила, что приличная девушка должна выглядеть так, будто ей ничего не нужно. Я выглядела так, будто мне нужна работа и я готова за неё драться. Но аккуратно.

Внизу, на кухне, хозяйка дома, вдова Хобб, уже грела на углях вчерашний чайник и читала вчерашнюю газету. Вдова Хобб была прачкой и считала себя знатоком городской жизни, потому что через её руки проходили рубашки половины квартала, а рубашки, по её словам, рассказывают о людях больше, чем лица.

— Опять ни свет ни заря, — сказала она, не поднимая глаз. — Вы бы поели, госпожа Гласс. На голодный желудок места не дают.

— Мне не дают места и на сытый, — ответила я. — Можно взглянуть на сегодняшний вестник, когда вы закончите со вчерашним?

Она хмыкнула и пододвинула ко мне свежий номер, ещё пахнущий типографской краской. «Весерский вестник» стоил полмедяка, и вдова Хобб покупала его каждый день, а потом складывала стопкой у очага на растопку. Я читала его бесплатно, и мы обе делали вид, что это одолжение с её стороны, а не с моей: я иногда объясняла ей, что значат цифры в разделе о ценах на соль.

Я развернула газету на столе, отодвинув миску с остывшей кашей. Первая полоса была посвящена Совету Потоков: очередное заседание, очередной спор о бюджете городского инженерного бюро, очередная фотография советников в мантиях. Среди советников я машинально нашла знакомое лицо. Советник Арчибальд Гласс стоял третьим слева, прямой, сухой, в очках, точь-в-точь как мои. Я перевернула страницу быстрее, чем следовало.

Вторая полоса — цены. Соль верхней очистки подорожала на два сольда за меру. Это означало, что через неделю подорожает хлеб: пекари топили печи потоками, а потоки зависели от соли. Я отметила это в уме.

Третья полоса — объявления. Требовались: прачка в дом на верхней террасе (только с рекомендациями), подмастерье в лавку канатов (только мальчики), сиделка к больному старику (только с крепкими нервами), гувернантка для двух девочек (только из хорошей семьи, с рекомендациями от прежних нанимателей). У меня была хорошая семья, но рекомендаций от неё ждать не приходилось. Последний раз отец рекомендовал меня кому-то, когда мне было шестнадцать, и это была рекомендация целителю, который должен был найти во мне хоть какой-нибудь дар.

Не нашёл.

На четвёртой полосе печатали городские происшествия и то, что редакция называла «очерками нравов». И здесь, в правом верхнем углу, под рисунком лупы и стилизованного соляного кристалла, шла колонка, которую в городе знал, кажется, каждый: «Подвиги сыщика Даниэля Астора». Автор подписывался скромно — «Ф. М.».

Я не собиралась её читать. Я собиралась перейти к частным объявлениям в нижней части полосы. Но взгляд зацепился за первую фразу, а у меня есть слабость: если в тексте есть ошибка, я не могу пройти мимо, как другие не могут пройти мимо криво висящей картины.

Первая фраза гласила: «Ещё одно таинственное дело было раскрыто вчера блестящим умом нашего знаменитого сыщика, мистера Даниэля Астора, обладающего редким даром слышать тайны камня».

Ошибок в ней не было, только лишние прилагательные. Я читала дальше.

Колонка рассказывала, как в шляпной лавке на среднем ярусе каждую ночь кто-то переставлял шляпы, а хозяйка была уверена, что в лавке поселился дух её покойного мужа, тоже шляпника. Мистер Астор, писал Ф. М., «приложил ладонь к стене и, услышав шёпот минувших ночей, объявил, что никакого духа в лавке нет». Виновником оказался племянник хозяйки, который по ночам примерял шляпы, потому что мечтал стать актёром, а на сцену его не брали из-за слишком маленькой головы.

История была милой. Ошибок в ней я насчитала три.

Первая: Ф. М. писал, что лавка находится «на улице Шёлковой, близ станции фуникулёра № 4». Станция № 4 находится на улице Ременной, а Шёлковая отходит от станции № 6. Я это знала, потому что на улице Шёлковой когда-то жила моя учительница музыки.

Вторая: по словам Ф. М., племянник «тайно проникал в лавку через окно второго этажа». Чуть ниже в той же колонке сообщалось, что лавка одноэтажная, «ютится под скалой, как ласточкино гнездо».

Третья ошибка была самой интересной. Ф. М. писал, что мистер Астор раскрыл дело «за один вечер, не выходя из лавки». Но в начале колонки говорилось, что хозяйка обратилась к сыщику «во вторник утром», а развязка наступила «в четверг, в предрассветный час». Между вторником и четвергом — не один вечер. Кто-то либо не умел считать дни, либо очень хотел, чтобы его герой выглядел быстрее, чем был.

Был ещё глагол «прошелестел», употреблённый о шляпе. Такого глагола в отношении шляп, насколько я знала, не существует, но я решила, что это не ошибка, а стиль, и простила его.

— Опять этот ваш сыщик? — спросила вдова Хобб, заглядывая мне через плечо. — Хороший мальчик. Красивый, говорят. И бедный, как церковная мышь. Мне его рубашки раз носила одна девица с верхнего яруса. Манжеты вечно в чернилах, а ворот целый, без латок. Значит, рубашек мало, но он их бережёт.

— Я не читала, — сказала я. — Я искала объявления.

— Ну-ну, — сказала вдова Хобб и вернулась к чайнику.

Я опустила глаза ниже колонки. Частные объявления шли мелким шрифтом, тесно, одно под другим: продаётся пианино без двух клавиш, ищу попутчиков для поездки к соляным источникам, утерян медальон с портретом, вознаграждение гарантировано. И прямо под колонкой «Подвиги сыщика Даниэля Астора», так близко, что казалось частью её, стояло короткое объявление в рамке:

«Агентству требуется секретарь, умеющий считать. Жалованье по договорённости. Обращаться лично: улица Соляных Ветров, дом 9, чердак. Спросить мистера Астора. В стену не стучать».

Я перечитала его дважды.

Первое, что я отметила, — «жалованье по договорённости». Это значило, что денег у агентства нет или почти нет. Люди, у которых есть деньги, пишут сумму, потому что сумма привлекает. Люди, у которых денег нет, пишут «по договорённости» и надеются, что договорятся.

Второе — «умеющий считать». Не «грамотный», не «с хорошим почерком», не «с рекомендациями». Просто — умеющий считать. Кто-то в этом агентстве очень нуждался в человеке, который умеет считать, и при этом не стыдился в этом признаться. Это мне понравилось.

Третье — «в стену не стучать». Это я не поняла вовсе и решила, что разберусь на месте.

Улица Соляных Ветров находилась на верхнем ярусе, у самого края. Туда я не поднималась три года. Я посмотрела на свой листок с расчётами, приколотый к стене наверху, мысленно, и посчитала: фуникулёр до верхнего яруса стоил шесть медяков в одну сторону. Пешком по канатным лестницам и вырубленным в скале ступеням — бесплатно, но около часа подъёма и испорченные туфли. Туфли стоили дороже шести медяков.

Если я поеду, у меня останется четыре сольда и пять медяков, если поеду в обе стороны. Это одиннадцать дней жизни. Двенадцать, если отказаться от мяты.

От мяты я отказываться не собиралась.

— Вдова Хобб, — сказала я, — вы позволите вырезать объявление?

— Из моей газеты? — Она подозрительно прищурилась. — Это которое?

Я показала. Вдова Хобб наклонилась, пошевелила губами, читая.

— Секретарь, — сказала она. — У сыщика. Госпожа Гласс, вы девица из приличных, вам бы гувернанткой.

— Для гувернантки нужны рекомендации, — сказала я. — А для секретаря у сыщика, судя по всему, нужно только уметь считать.

Вдова Хобб посмотрела на меня долгим взглядом, каким смотрела на рубашку с пятном неизвестного происхождения, и протянула мне ножницы.

Я вырезала объявление аккуратно, по рамке, стараясь не задеть колонку над ним. Колонка всё равно пострадала: от последнего абзаца, где Ф. М. восхвалял «непревзойдённую интуицию мистера Астора», остался кусок со словами «непревзойдённую инту». Я сложила вырезку вдвое и убрала в кошелёк, к четырём сольдам и семнадцати медякам.

Потом подумала, достала её снова и положила в карман платья. Если меня ограбят на станции, я лишусь денег, но не адреса.

На улице было холодно и прозрачно. Утро в Весери-Сити всегда прозрачное: ночная мга уходит обратно в каньон, к реке, и до полудня город стоит чистый, как вымытое стекло. С края нашего переулка был виден весь средний ярус — уступы крыш из соляной корки, матовое зелёное стекло мансард, натянутые над пропастью канаты фуникулёров, по которым уже ползли первые кабины. Медузы в подвесных фонарях к утру тускнели и висели в своих сферах вялыми бледными цветами. Фонарщик с длинным шестом обходил улицу и поворачивал сферы так, чтобы медузы не видели солнца: от солнца они болеют. Ниже, далеко внизу, на самом дне каньона, светилась река Весер — тяжёлая, зеленоватая, похожая на расплавленное стекло. Даже днём она светилась. Говорят, кто родился у реки, потом всю жизнь не может спать в полной темноте.

Я родилась наверху. Я спала в полной темноте прекрасно.

Станция фуникулёра № 6 находилась в десяти минутах ходьбы. Я шла быстро, считая шаги, — четыреста двенадцать до станции, если не обходить лужи, и четыреста тридцать, если обходить, — и думала о том, что скажу. Мне двадцать пять лет. Я умею вести бухгалтерские книги, составлять таблицы, писать деловые письма на трёх языках, если считать язык Совета Потоков отдельным языком. Я знаю, как устроены налоги, соляные пошлины и расписания фуникулёров. Я не боюсь цифр, крыс и чиновников. У меня нет рекомендаций. У меня нет дара.

Последнее я решила не упоминать. В Весери-Сити это не принято упоминать, как не принято упоминать отсутствие руки или глаза. Об этом просто молчат, и все делают вид, что не заметили.

На станции я отдала кассиру шесть медяков и получила медный жетон с выбитой цифрой. Кабина подошла через четыре минуты — по расписанию её ждали через три, и я отметила опоздание. Я села у окна. Напротив сидел пожилой господин в котелке, читавший тот же номер «Весерского вестника», и на четвёртой полосе, там, где у меня теперь была дыра, у него была колонка о шляпной лавке.

Он дочитал, покачал головой и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Гений. Чистый гений. Слышит камень, подумать только.

Кабина дёрнулась и поплыла вверх, над пропастью, к верхним террасам, к улице Соляных Ветров, к чердаку, в стену которого почему-то нельзя было стучать.

Я сжала в кармане вырезку и подумала, что гений, который за один вечер раскрывает дело, длившееся три дня, — это, возможно, не совсем гений. Возможно, это просто человек, которому нужен кто-то, кто умеет считать.

Тогда я ещё не знала, насколько была права. И насколько ошибалась.

2

Фуникулёр высадил меня на станции «Верхняя Терраса», и первое, что я почувствовала, выйдя из кабины, был запах. Наверху пахнет иначе. Внизу, у реки, пахнет йодом, рыбой и мокрым камнем. На среднем ярусе — дымом, щёлоком и людьми. А наверху пахнет ветром. Сухим, холодным, горным, с привкусом соли на губах и чего-то ещё, чему я в детстве не знала названия, а потом поняла: так пахнут деньги, которые не нужно считать.

Три года я сюда не поднималась. Я думала, что, вернувшись, почувствую что-нибудь значительное — тоску, гнев, хотя бы стыд. Но почувствовала только, что туфли мне жмут, а ветер задувает под воротник. Видимо, значительные чувства тоже требуют денег, и у меня на них не хватило.

Я спросила у станционного служителя дорогу на улицу Соляных Ветров. Он посмотрел на моё серое платье, потом на мои туфли, потом снова на платье — и решил, судя по лицу, что я иду наниматься в прислугу.

— Это на самом краю, барышня, — сказал он. — Фуникулёр туда не ходит. Пройдёте по Хрустальной до конца, свернёте у часовни Первого Камня, а дальше по лестнице. Там увидите. Только держитесь за поручень, там ветер.

«Там ветер» было преуменьшением, достойным Совета Потоков.

Хрустальная улица оказалась именно такой, какой я её помнила: широкая, мощённая светлым пористым камнем, с домами, у которых окна были больше, чем мои комната и кухня вдовы Хобб вместе взятые. На балконах цвели горные лилии в кадках. У подъездов дежурили лакеи в серых ливреях. Механический экипаж на пружинном ходу проплыл мимо меня, мягко подпрыгивая на резиновых колёсах, и я узнала на дверце герб — три соляных кристалла под короной. Герб семьи Вальдемар. Их младшая дочь училась со мной у одного учителя музыки. Я отвернулась к витрине кондитерской раньше, чем успела подумать, зачем.

В витрине кондитерской лежали пирожные с соляной карамелью по полтора сольда за штуку. Я посчитала: за одно такое пирожное я могла бы прожить полтора дня. Я посмотрела на него ещё немного, отдавая должное его красоте, и пошла дальше.

Часовня Первого Камня стояла в конце улицы, приземистая и старая, сложенная из грубых соляных блоков, которые за двести лет стали почти прозрачными. Говорят, это первое здание, построенное в Весери-Сити, — ещё до мэра Венна, до фуникулёров, до потоков. Говорят, если прижать ухо к её стене, услышишь, как пели строители. Я никогда не пробовала. Мне было бы нечего услышать.

За часовней Хрустальная улица кончалась, а вместе с ней кончался и приличный верхний ярус. Дальше начиналась лестница.

Лестница была вырублена прямо в скале и уходила вверх, к самому гребню каньона, где на последнем уступе, на самом краю, лепились друг к другу старые дома. Сбоку вместо перил был натянут толстый канат, отполированный ладонями до блеска. Ступени были узкие, неровные, местами выщербленные. Справа — скала. Слева — ничего. Совсем ничего, только воздух, далеко внизу — крыши среднего яруса, ещё ниже — смутная полоса нижнего, а на самом дне — зелёное свечение реки.

Я взялась за канат и начала считать.

Сто сорок семь ступеней. На сорок второй ветер сорвал с меня шляпку, и я поймала её у самой пропасти, не успев испугаться. На девяносто третьей я остановилась перевести дух и увидела, что по лестнице мне навстречу спускается мальчишка лет двенадцати, босой, с мотком верёвки через плечо. Он не держался за канат. Он шёл по самому краю ступеней, приплясывая, будто по мостовой.

— Барышня, вам помочь? — спросил он, поравнявшись со мной. — За медяк донесу вас до самого верха. Ну, не вас. Вашу шляпку.

— Спасибо, я справлюсь.

— Как знаете. — Он пожал плечами. — А вы к кому?

— К мистеру Астору.

Мальчишка присвистнул.

— Наниматься? — спросил он. — Или по делу?

— Наниматься.

— Тогда удачи, — сказал он с искренним сочувствием. — Последняя не продержалась и дня. Сказала, что он сумасшедший. Но вы не верьте. Он не сумасшедший. Он просто слышит.

— Что слышит?

Но мальчишка уже скакал вниз, через две ступени, и только махнул рукой, не оборачиваясь.

Я дошла до сто сорок седьмой ступени с больными ногами и стойким убеждением, что любой, кто открывает контору в таком месте, либо очень беден, либо очень не хочет клиентов. Возможно, и то и другое.

Улица Соляных Ветров была короткой — всего одиннадцать домов, — и все они стояли так близко к краю, что казалось, будто их держит на месте только привычка. Дома были старые, из пористого камня, посеревшего от времени и ветра. Крыши из соляной корки потрескались и местами были залатаны жестью. Между домами были натянуты верёвки с бельём, и бельё хлопало на ветру, как флаги осаждённой крепости. Название улица оправдывала полностью: ветер здесь дул непрерывно, со всех сторон сразу, и пах солью так сильно, что у меня защипало в глазах.

Дом номер девять был предпоследним. Четырёхэтажный, узкий, с зелёными ставнями, выкрашенными, видимо, ещё при первом мэре. У двери висела медная табличка, начищенная до блеска, — единственная вещь на всей улице, которую кто-то регулярно чистил. На табличке было выгравировано: «Ориель Пэк. Комнаты внаём. Без животных, без музыкальных инструментов, без политики».

Ниже, на клочке картона, прибитом гвоздиком, было написано от руки другим почерком — размашистым, с наклоном и кляксой на конце: «Агентство Астор. Частный сыск. Чердак».

Я постучала.

Дверь открылась так быстро, будто за ней ждали. На пороге стояла женщина лет шестидесяти, высокая, прямая, в лиловом шёлковом халате, расшитом драконами, и в тюрбане того же цвета. Лицо у неё было из тех, что когда-то называли незабываемыми: крупный нос, тёмные подведённые глаза, рот, привыкший улыбаться публике. В руке она держала мундштук без папиросы.

Она оглядела меня с головы до ног — медленно, профессионально, как оглядывают актрису, пришедшую на пробы. Задержалась на воротничке. Задержалась на туфлях. Задержалась на очках.

— По объявлению, — сказала она. Это был не вопрос.

— По объявлению, — подтвердила я. — Меня зовут Корнелия Гласс.

— Гласс, — повторила она, будто пробуя имя на вкус. — Хорошая фамилия. Звонкая. Как разбитый бокал. Я мадам Пэк, хозяйка этого дома. Тридцать лет на сцене «Зеркальной террасы», пока колени не сказали мне, что пора. Вы держите спину лучше, чем девица, которая приходила на прошлой неделе. Та сутулилась. Сутулые здесь не выживают.

— Здесь — это у мистера Астора?

— Здесь — это на этой улице. — Мадам Пэк посторонилась, пропуская меня в прихожую. — У мистера Астора не выживает никто. Но вы проходите, проходите. Чердак наверху. Четыре этажа. Лестница скрипит на седьмой, двенадцатой и тридцатой ступени, на них не наступайте: он не любит, когда скрипит.

— Он слышит лестницу?

— Он слышит всё, — сказала мадам Пэк и вдруг посмотрела на меня серьёзно, без всякой сценической игры. — Вы должны кое-что знать, милая, прежде чем подниметесь. Он не опасен. Я говорю это всем, кто к нему идёт, потому что некоторые пугаются. Он не опасен. Он просто разговаривает со стенами.

— Со стенами, — повторила я.

— И стены, кажется, ему отвечают. — Мадам Пэк пожала плечами, и драконы на её халате шевельнулись. — Я сдаю ему чердак четыре года. За четыре года он ни разу не задержал плату больше чем на месяц. Ну, почти ни разу. Он вежлив, не пьёт, не водит женщин и не играет на музыкальных инструментах. Иногда он кричит по ночам. Но тихо.

— Кричит тихо?

— Вы поймёте, — сказала мадам Пэк. — Или не поймёте. Это уж как повезёт. Ступайте. И не стучите в стену.

Я начала подниматься.

Лестница в доме мадам Пэк была узкая, крутая и тёмная. Она вилась внутри дома, как раковина улитки, и с каждым этажом становилась всё уже. На стенах висели театральные афиши в рамах — пожелтевшие, с выцветшими буквами: «Ориель Пэк в роли Королевы Соли», «Ориель Пэк — Дама в зелёном», «Последний выход Ориель Пэк». Я считала ступени. На седьмой, как и обещали, под ногой жалобно скрипнуло, хотя я наступила на самый край. На двенадцатой я переступила. На тридцатой — тоже. Всего ступеней было девяносто шесть, и последние двадцать вели уже не по лестничной клетке, а по деревянной стремянке, приставленной к люку в потолке.

Люк был открыт. Из него тянуло холодом и запахом, который я не сразу узнала: горький, густой, землистый, похожий одновременно на жжёный сахар и на мокрую кору. Позже я узнаю, что так пахнет настой обжаренных речных кореньев, который в Весери-Сити называют кофе и который пьют только рыбаки, студенты и люди, которым больше нечем согреться. Мистер Астор пил его литрами. Но тогда я этого ещё не знала и подумала, что наверху что-то горит.

Я поднялась по стремянке и выбралась на чердак.

Первое, что я заметила, — холод. На чердаке было холоднее, чем на улице: здесь не было ветра, но не было и тепла, а каменные стены, казалось, вытягивали из воздуха последние остатки тепла и прятали их куда-то в свою толщу. Вдоль одной стены шли трубы потоков — тёплые трубы, по которым в дома верхнего яруса подаётся тепло из глубин каньона. Я приложила к ним ладонь. Трубы были ледяные.

Второе, что я заметила, — бумага. Бумага была везде. На письменном столе у окна она лежала стопками, перевязанными бечёвкой, и стопками, ничем не перевязанными. На полу у стола она лежала просто так, веером, как будто кто-то бросил её и забыл. На подоконнике — свёрнутые трубкой газеты. На продавленном диване у стены — исписанные листы, какие-то карты, рисунки. Я наклонилась и подняла ближайший лист. Это был счёт. Ниже лежал ещё один счёт. И ещё. Счёт от угольщика. Счёт от прачки. Счёт от конторы городских потоков — за тепло за три месяца, с пометкой красными чернилами «Подача прекращена до полной уплаты». Я подняла ещё несколько и быстро сложила в уме. Получилось сорок шесть сольдов и девять медяков долга. Если считать проценты конторы потоков — сорок девять.

Я положила счета на место. Аккуратно, стопкой.

Третье, что я заметила, — окно. Окно было большое, круглое, из матового зеленоватого стекла в свинцовом переплёте, и выходило прямо на каньон. Через него было видно всё: противоположную стену каньона с её террасами, канаты фуникулёров, тонкие, как паутина, и далеко внизу — светящуюся реку. Одна створка окна была приоткрыта на ладонь и, судя по всему, застряла: кто-то подложил под неё свёрнутую газету, чтобы она не хлопала на ветру. Через щель доносился гул — низкий, ровный, механический. Фуникулёры. Станция № 7 находилась прямо под нами, на уступе ниже, и я слышала, как тросы поют на блоках.

Четвёртое, что я заметила, — его самого.

Точнее, сначала я заметила ноги. Ноги в стоптанных ботинках торчали из-за дивана. Потом, обойдя диван, я увидела всё остальное: человек лежал на полу, на спине, раскинув руки, прижавшись ухом к доскам. Глаза у него были закрыты. На нём был длинный светлый плащ из плотной ткани, какие носят на верхних ярусах от соли, — когда-то, видимо, дорогой, а теперь потёртый на локтях, — и манжеты рубашки, выглядывавшие из рукавов, были испачканы в чернилах. Тёмные волосы стояли дыбом, будто он долго ерошил их руками. Подбородок покрывала щетина недельной давности.