Астор и Гласс. Тени соляного переулка

Я подумала, что он мёртв. Потом подумала, что он пьян. Потом увидела, что губы у него шевелятся, будто он что-то повторяет про себя.

— Простите, — сказала я.

— Тише, — сказал он, не открывая глаз. — Вы стучите.

— Я не стучу. Я стою.

— Каблуками. Вы стучите каблуками. Третий этаж слушает, а вы стучите. — Он помолчал. — Подождите. Ещё секунду. Она сейчас... Нет. Ушла. — Он открыл глаза и посмотрел на меня снизу вверх. Глаза у него были серые, но не светлые, как мои, а тёмные, грозовые, такого цвета бывает небо над каньоном перед тем, как сорвётся ливень. — Вы её спугнули.

— Кого?

— Мышь, — сказал он серьёзно. — На третьем этаже, в комнате господина Лоури, живёт мышь. Она приходит каждое утро в одно и то же время и грызёт его тапочки. Господин Лоури уверен, что это призрак его покойной тёщи. Я хотел убедиться.

— И что?

— Это мышь. — Он сел, отряхнул плащ, поморщился, потёр переносицу двумя пальцами. — Но господин Лоури мне всё равно не поверит. Призрак тёщи ему почему-то милее. Люди вообще предпочитают призраков мышам, вы замечали? Призрак — это значительно. Мышь — это просто мышь.

Он поднялся на ноги — оказалось, что он высокий, выше, чем я думала, когда он лежал, — и посмотрел на меня внимательнее. Взгляд задержался на моём лице, на очках, на туго уложенных волосах, на сером платье. Задержался чуть дольше, чем было вежливо. Потом он слегка нахмурился, будто прислушиваясь к чему-то, — и нахмурился сильнее.

— Вы по объявлению, — сказал он.

— Да. Корнелия Гласс.

— Даниэль Астор. — Он протянул руку, заметил на ней чернильное пятно, попытался вытереть его о плащ, сделал хуже и всё-таки протянул. Я пожала её. Рука была холодная и сухая. — Садитесь. Нет, не туда! — Он поймал меня за локоть, когда я направилась к единственному свободному от бумаг креслу у печки. — Туда нельзя. Там сидят.

Я посмотрела на кресло. В кресле никто не сидел. Кресло было старое, обитое выцветшим бархатом, с продавленным сиденьем, и на нём не было даже бумаг.

— Кто сидит? — спросила я.

Даниэль Астор открыл рот, закрыл его, снова потёр переносицу и сказал:

— Это долгая история. Садитесь на диван. Только сдвиньте счета.

Я сдвинула счета. Сорок девять сольдов, если считать проценты.

Мистер Астор сел за стол напротив, и между нами оказалась гора бумаги высотой в две ладони. Он отодвинул её в сторону, гора поползла, он поймал её, придержал локтем и так и остался сидеть — одной рукой придерживая бумаги, другой потирая висок, будто у него болела голова.

Где-то в стене за моей спиной что-то тихо щёлкнуло. Мистер Астор быстро посмотрел туда, через моё плечо, и сказал в пустоту, сквозь зубы:

— Не сейчас.

Я обернулась. За моей спиной была стена. Обычная каменная стена с трубами потоков, ледяными, как надгробие.

Я повернулась обратно. Мистер Астор смотрел на меня с выражением человека, который очень надеется, что ничего странного не произошло.

Я сложила руки на коленях и решила, что пока не буду ничего считать. Пока.

3

Собеседование мистер Астор проводил так, как, по его представлениям, проводят собеседования великие сыщики. Я поняла это не сразу, а примерно на третьем вопросе, когда он откинулся на спинку стула, сложил кончики пальцев домиком и посмотрел на меня поверх них долгим, проникающим взглядом, от которого, вероятно, должна была растаять моя скрытность.

Скрытность не растаяла. Растаяла только моя уверенность в том, что я пришла по адресу.

Первый вопрос был нормальным.

— Сколько вам лет, мисс Гласс?

— Двадцать пять.

— Где вы работали прежде?

— В красильной мастерской господина Тиля на среднем ярусе. Вела счета.

— Почему ушли?

— Меня попросили уйти.

— Почему?

— Я нашла в счетах то, чего господин Тиль не хотел, чтобы я находила.

Мистер Астор поднял брови. Кажется, это был первый ответ, который его по-настоящему заинтересовал. Но вместо того чтобы спросить, что именно я нашла, он закрыл глаза, помолчал секунд десять — я считала — и спросил:

— Скажите, мисс Гласс. Когда вы входите в комнату, что вы слышите первым?

Я подумала.

— Скрип половиц, если они скрипят. Голоса, если там кто-то разговаривает. Тиканье часов. Здесь, например, я слышу фуникулёры.

— Нет-нет, — сказал он с лёгким нетерпением, не открывая глаз. — Не ушами. Что вы слышите... внутри?

— Внутри чего?

— Внутри себя. Когда вы входите в незнакомое помещение. Какой... отклик?

Я честно попыталась понять, чего он от меня хочет. В Весери-Сити существует множество разговоров о даре, и все они ведутся особым тоном, особыми словами — «отклик», «звучание», «резонанс души». В детстве я слышала эти слова постоянно. Целители, которых приглашала мать, говорили именно так: «Каков её отклик? Она звучит? Хотя бы чуть-чуть?» Каждый раз я старалась прислушаться к себе изо всех сил. И каждый раз внутри было тихо, как в пустом колодце.

— Никакого, — сказала я. — Внутри я слышу, что хочу есть. И иногда — что мне жмут туфли. Если это считается откликом, то он у меня весьма определённый.

Мистер Астор открыл глаза. Мне показалось, что он хочет рассмеяться, но сдерживается из профессионального достоинства.

— Понимаю, — сказал он. — Хорошо. Следующий вопрос. Вы родились при высокой или при низкой воде?

— Простите?

— Прилив. Весер. В день вашего рождения река стояла высоко или низко?

— Понятия не имею. Мне никто не говорил. Это важно?

— Говорят, что рождённые при высокой воде лучше чувствуют соль, — сказал он неуверенно. — Впрочем, я не уверен, что это правда. Это говорила моя няня.

— Если хотите, я могу посчитать, — предложила я. — Мне нужна только дата и таблица приливов за тот год. Таблицы печатают в «Альманахе Весерских мореходов». Он есть в городской библиотеке.

Мистер Астор посмотрел на меня так, будто я предложила ему разобрать часовню Первого Камня, чтобы посчитать блоки.

— Не нужно, — сказал он. — Это неважно.

Он помолчал, побарабанил пальцами по столу — бумаги под его локтем снова поползли, он снова их поймал — и, видимо, решил сменить тактику. Он встал, прошёл к окну, остановился спиной ко мне, заложив руки за спину. На фоне зелёного стекла и далёкой реки его силуэт выглядел очень значительно. Я подумала, что он, наверное, долго репетировал эту позу.

— Мисс Гласс, — сказал он, не оборачиваясь. — Работа в агентстве требует особого склада ума. Мы имеем дело с тем, что скрыто. С тенями. С голосами, которые остались в камне, когда люди, их произнёсшие, ушли. Не каждый способен это вынести. Скажите мне... — Он обернулся. Медленно. — Что говорит вам эта комната?

Я огляделась.

Комната говорила мне многое. Она говорила, что её хозяин спит здесь же, на продавленном диване, потому что в углу под ворохом бумаг виднеется скатанное одеяло, а другой кровати на чердаке нет. Она говорила, что он ест нерегулярно — на подоконнике стояла тарелка с засохшей горбушкой, а рядом три пустые кружки с тёмным осадком на дне. Она говорила, что он много пишет и мало пользуется промокательной бумагой, — пятна на столе, пятна на манжетах. Что он читает газеты от корки до корки, но не выбрасывает. Что окно застряло давно, не меньше месяца, потому что газета, подложенная под створку, пожелтела и порвалась. Что когда-то у него были деньги — плащ хороший, ботинки дорогие, пусть и стоптанные, на мизинце левой руки кольцо с гербом, которое он не продал, хотя мог бы. И что денег у него сейчас нет совсем.

Но всё это показалось мне не тем, что он хочет услышать.

— Она говорит, — сказала я, — что вы должны конторе городских потоков двадцать восемь сольдов за тепло, угольщику — одиннадцать, прачке — четыре, а ещё кому-то, чей счёт лежит под вашим левым локтем, — шесть. Всего сорок девять сольдов с процентами. И что вам холодно.

Мистер Астор замер с поднятой рукой. Рука, видимо, собиралась сделать какой-то значительный жест и передумала.

— Вы прочли мои счета, — сказал он.

— Вы предложили мне сесть на них.

— Я предложил вам их сдвинуть.

— Невозможно сдвинуть счета, не посмотрев на них, — сказала я. — Простите. Это профессиональное.

Мы смотрели друг на друга. За стеной что-то снова негромко щёлкнуло — так щёлкает остывающий камень. Мистер Астор, не отрывая от меня взгляда, сказал в сторону стены:

— Я слышу. Помолчи.

Я посмотрела на стену. Потом на него. Он сделал вид, что ничего не сказал.

И в этот момент снизу, из люка, донёсся скрип. Седьмая ступень. Потом, после паузы, двенадцатая. Потом тридцатая. Кто-то поднимался по лестнице, не зная, на какие ступени нельзя наступать.

Мистер Астор мгновенно преобразился. Он одним движением сгрёб со стола половину бумаг и сунул их в ящик, другую половину смахнул на пол за стол, где их не было видно. Оправил плащ. Провёл рукой по волосам, отчего те встали ещё более дыбом. Схватил со стола лупу в медной оправе и положил её на видное место. Подумал и положил рядом с лупой череп.

Я не заметила черепа раньше. Он был небольшой, желтоватый, с аккуратной трещиной на лбу.

— Чей это? — спросила я шёпотом.

— Не знаю, — так же шёпотом ответил мистер Астор. — Купил на Красном причале за два медяка. Клиентам нравится. — И добавил, уже громко, глубоким голосом, глядя на люк: — Войдите!

Из люка показалась сначала шляпа-котелок, потом голова под ней, потом плечи в сером конторском сюртуке. Человек выбрался на чердак, отдуваясь, и остановился, держась за край люка. Ему было лет сорок пять. Невысокий, полноватый, с аккуратными бакенбардами, с лицом, которое я бы назвала добрым, если бы на нём сейчас не было написано такое отчаяние. На лацкане у него был значок страховой конторы «Весерская Надёжность» — серебряный якорь на фоне соляного кристалла.

— Мистер Астор? — спросил он, тяжело дыша. — Сыщик? Который слышит?

— Это я, — сказал мистер Астор, слегка поклонившись. — Прошу вас. Садитесь.

Человек огляделся. Единственное свободное место, кроме моего края дивана, было то самое бархатное кресло у печки. Человек шагнул к нему.

— Не туда! — одновременно сказали мы с мистером Астором.

Человек вздрогнул и остановился. Мистер Астор посмотрел на меня с удивлением. Я посмотрела на него без всякого выражения. Я сама не знала, зачем это сказала. Просто мне показалось, что если кому-то нельзя сидеть в этом кресле, то нельзя никому.

— Сюда, пожалуйста, — сказала я и подвинулась на диване.

Человек сел рядом со мной, сняв котелок и пристроив его на коленях. От него пахло лавандовой водой для бритья, конторским клеем и, едва уловимо, чернилами. Не обычными чёрными чернилами, которыми пользуются в конторах, а другими — сладковатыми, с фиалковой нотой. Фиолетовые чернила. Их варят из болотных фиалок с нижнего яруса и продают в маленьких пузырьках с притёртой пробкой. Ими пишут поздравительные открытки, приглашения на свадьбы и, если хозяйка дома аккуратна, домашние расходные книги. Моя мать вела расходную книгу фиолетовыми чернилами.

— Моя помощница, мисс Гласс, — сказал мистер Астор, кивнув на меня, хотя пятнадцать минут назад я ещё не была его помощницей и, возможно, ею до сих пор не стала. — Она будет записывать. Мисс Гласс, будьте добры, возьмите бумагу.

Я взяла со стола лист, перевернула — на обороте был счёт от прачки на четыре сольда, — и приготовилась писать карандашом, который нашла в той же стопке.

— Меня зовут Амброз Ладлоу, — сказал человек. — Я служу в «Весерской Надёжности», старший конторщик отдела страхования от пожаров. Живу на среднем ярусе, на Ременной улице, в собственном доме. С женой. Детей у нас нет, слуги — приходящая кухарка, днём. Ночью в доме только я и жена.

— Продолжайте, — сказал мистер Астор, снова сложив пальцы домиком.

— Это началось три недели назад. — Господин Ладлоу сжал котелок так, что поля смялись. — Я получаю письма. От матушки. Она живёт в Каменных Ключах, это на той стороне каньона, и пишет мне раз в неделю, по вторникам. Я храню её письма в ящике бюро, в кабинете. Ящик запирается. Ключ я ношу при себе. — Он похлопал себя по жилетному карману. — Три недели назад письмо пропало. То, что пришло во вторник. Я положил его в ящик вечером, запер, а утром его там не было. Ящик был заперт. Ключ — при мне.

— Может быть, вы ошиблись? — спросил мистер Астор. — Положили в другое место?

— Я тоже так подумал. Но через неделю пропало следующее письмо. И ещё через неделю — третье. А вчера... — Господин Ладлоу понизил голос. — Вчера первое письмо вернулось. Лежит в ящике, на своём месте, будто никуда и не пропадало. Только конверт сложен иначе.

— Иначе?

— Матушка всегда складывает конверт пополам, вдоль. А этот был сложен втрое. Поперёк.

Мистер Астор медленно кивнул, будто это подтверждало какую-то его давнюю теорию.

— И вы считаете, — сказал он, — что это сделал...

— Призрак, — тихо сказал господин Ладлоу. — Мистер Астор, я человек не суеверный. Я страхую дома от пожаров двадцать лет, я верю в цифры и в договоры. Но в этом доме до нас жил мой брат. Покойный. Мы поссорились с ним из-за наследства, давно, ещё при жизни матушки, то есть... матушка жива, я хотел сказать, при жизни отца. Брат умер, не помирившись со мной. Дом достался мне. И я думаю... — Он сглотнул. — Я думаю, это он. Он не хочет, чтобы я читал матушкины письма. Матушка всегда любила его больше.

На чердаке стало очень тихо. Даже фуникулёры за окном, кажется, на секунду перестали гудеть.

— Вы принесли письмо? — спросил мистер Астор. — То, которое вернулось?

— Принёс.

Господин Ладлоу достал из внутреннего кармана сюртука конверт и положил его на стол, на счёт от угольщика, который мистер Астор не успел убрать. Конверт был обычный, серый, почтовый, с маркой Каменных Ключей и адресом, написанным старческим, дрожащим почерком. И действительно — сложенный втрое, поперёк. Складки были свежие, чёткие, аккуратно прижатые ногтем. Женская рука. Мужчины так тщательно не складывают.

Мистер Астор взял конверт двумя пальцами. Подержал. Закрыл глаза. Лицо у него стало сосредоточенным, отрешённым, и я увидела, как у него на виске вздулась тонкая жилка.

— Я начинаю слушать, — сказал он. — Прошу полной тишины.

Господин Ладлоу затаил дыхание.

Я тоже затаила дыхание — из вежливости. Но пока мистер Астор слушал, я смотрела. На конверт в его пальцах: в левом нижнем углу, у самого сгиба, было крошечное пятнышко — не чёрное, а фиолетовое. На руки господина Ладлоу, сжимавшие котелок: на безымянном пальце правой руки — обручальное кольцо, гладкое, золотое, и на внутренней стороне кольца, там, где оно прилегало к соседнему пальцу, виднелся едва заметный фиолетовый след. Будто кто-то, у кого были испачканы пальцы, утром держал его за руку.

Я посмотрела на конверт ещё раз. На пятнышко. На складки втрое.

И вдруг поняла, что мне уже всё ясно, а мистер Астор ещё только начинает слушать.

4

Мистер Астор слушал долго.

Я видела, как он это делает, впервые, и, признаюсь, зрелище было странное. Он сидел неподвижно, с закрытыми глазами, держа конверт двумя пальцами перед собой, как держат стакан с водой, в которой может оказаться яд. Губы его чуть шевелились. Жилка на виске пульсировала. Через минуту он положил конверт на стол и прижал к нему ладонь, а другой рукой — к столешнице, будто проверял, не идёт ли сквозь дерево какой-то звук. Ещё через минуту он наклонился и приложил к столу ухо.

Господин Ладлоу смотрел на него с благоговением и ужасом одновременно. Я смотрела на часы. На чердаке было два хронометра: один — большие настенные часы в деревянном корпусе, остановившиеся, судя по всему, давно, на без четверти три; второй — маленькие карманные, лежавшие на краю стола крышкой вверх. По ним я и считала.

Прошло четыре минуты.

— Бумага, — сказал наконец мистер Астор, не поднимая головы от стола. Голос у него стал глуше. — Бумага почти не держит. Это не камень, это мёртвое дерево. Но конверт лежал в ящике, а ящик стоит у стены, и стена... Подождите.

Он поморщился. Пальцы, лежавшие на конверте, дрогнули.

— Здесь была женщина, — сказал он медленно. — Не та, что писала. Другая. Моложе. Она держала его и... плакала? Нет. Не плакала. Сердилась. Очень сердилась. И ещё... Мужской голос. Далеко. Старый. Или не старый? — Он прижал пальцы к виску. — Слишком много. Тут всё перемешано: стол, ваш котелок, улица под окном, станция... Я слышу, как кто-то торгуется на Красном причале. Это не отсюда. Это налипло к марке.

— Брат? — прошептал господин Ладлоу. — Мужской голос — это брат?

Мистер Астор открыл глаза. Глаза были влажные, покрасневшие, как у человека, который долго смотрел на яркий свет. Под носом у него показалась тонкая красная капля. Он смахнул её тыльной стороной ладони, быстро, как привычное, и я заметила, что манжета на этом рукаве испачкана не только чернилами.

— Мне нужно быть в вашем доме, — сказал он. — Конверт слишком мал. Мне нужна стена, у которой стоит бюро. Ночью. Когда всё затихает. Если там есть... кто-то, я услышу. Но это займёт время. Может быть, не одну ночь.

Я подумала о трёх днях, за которые в колонке Ф. М. был раскрыт «один вечер» в шляпной лавке.

— Сколько это будет стоить? — спросил господин Ладлоу, и лицо у него стало ещё несчастнее.

Мистер Астор открыл рот, чтобы назвать сумму. Я видела, что он собирается назвать маленькую сумму — слишком маленькую, судя по сорока девяти сольдам долга, — и что ему стыдно называть любую.

— Простите, — сказала я. — Можно мне задать господину Ладлоу три вопроса? Для протокола.

Оба посмотрели на меня. Господин Ладлоу — с недоумением. Мистер Астор — с чем-то, чего я тогда не разобрала. Позже я узнаю, что это была досада, которую быстро вытеснило любопытство. Тогда мне показалось, что он просто устал.

— Конечно, — сказал он и сделал широкий жест рукой. — Протокол — это важно.

Я повернулась к господину Ладлоу.

— Первый вопрос. Ваша супруга ведёт домашнюю расходную книгу?

— Ведёт, — растерянно сказал он. — Каждый вечер. Она очень аккуратна. А что?

— Какими чернилами?

— Фиолетовыми. — Он моргнул. — Фиалковыми, с нижнего яруса. Она их очень любит. Говорит, чёрные — для контор, а дом должен быть написан красивым цветом. Но какое это имеет...

— Второй вопрос, — сказала я. — Простите, если он покажется бестактным. Ваша матушка в своих письмах упоминает вашу супругу?

Господин Ладлоу покраснел. Покраснел так, как краснеют полные добродушные люди, — сразу весь, от ворота до корней волос.

— Иногда, — сказал он. — То есть... довольно часто. Матушка не одобряла мой брак. Она считает, что Мирабель... что моя жена из простой семьи и... не умеет вести дом. Хотя она прекрасно ведёт дом! Матушка просто... она пишет, что в мои годы пора бы иметь наследника. И что, может быть, это Мирабель... — Он не договорил и уставился в свой котелок.

— Третий вопрос, — сказала я мягче. — Где вы держите ключ от бюро ночью?

— В жилетном кармане. Жилет я вешаю на спинку стула в спальне.

— А кто утром складывает ваши вещи и готовит вам свежую рубашку?

— Мирабель, — сказал господин Ладлоу. — Она всегда... — Он замолчал. Лицо его медленно менялось. — Она всегда складывает рубашки втрое. Её мать была белошвейкой. Она так приучена. Втрое, поперёк, и прижимает складку ногтем, чтобы...

Он не договорил. Он смотрел на конверт на столе — на аккуратные, тщательно прижатые ногтем складки.

На чердаке снова стало тихо. На этот раз тишина была другого рода.

— Господин Ладлоу, — сказала я, — я думаю, ваш брат здесь ни при чём. Я думаю, ваша супруга знает, что ваша матушка о ней пишет. Возможно, однажды вы оставили письмо на столе, или кто-то из соседей пересказал, или она просто догадалась по вашему лицу во вторник вечером. Ей больно. И ей нужно было знать, что именно там написано. Ночью она брала ключ из жилета, открывала бюро и читала. А потом не смогла положить письма обратно, потому что тогда пришлось бы признать, что она их читала. Она носила их с собой, перечитывала. Вчера ей, видимо, стало стыдно, и она вернула первое. Но сложила по привычке — как складывает всё, что берёт в руки. А пятнышко на конверте — от её фиалковых чернил. Такое же у вас на обручальном кольце. Вероятно, утром она взяла вас за руку, когда вы уходили.

Господин Ладлоу поднял правую руку и долго смотрел на кольцо. На внутренней стороне, у самого пальца, действительно виднелся бледный фиолетовый след. Он потёр его большим пальцем. След не стёрся.

— Она держала меня за руку, — сказал он тихо. — Да. Вчера, у двери. Она давно так не делала. Я подумал... я подумал, ей просто холодно.

Сыщик, считающий себя гением, и девица без дара смотрели, как немолодой страховщик сидит на продавленном диване и плачет, не стесняясь. Не от горя. От облегчения. Мне кажется, он плакал оттого, что его брат наконец перестал быть призраком, а жена перестала быть чужой.

Мистер Астор молчал. Он не смотрел на меня. Он смотрел на свои руки на столе, и у него было странное лицо: удивлённое и немного беззащитное, как у человека, который долго нёс тяжесть и вдруг заметил, что её больше нет.

— Что мне делать? — спросил наконец господин Ладлоу, вытирая лицо платком.

— Я бы на вашем месте, — сказала я, — пошла домой и сама показала ей письма. Все. И сказала бы, что вы с ними не согласны. А матушке написала бы, что впредь будете читать только те страницы, где нет вашей жены. Но это не сыскной совет. Это просто совет.

Господин Ладлоу встал. Надел котелок, снял его, снова надел. Потом полез во внутренний карман, достал кошелёк и, не считая, выложил на стол три серебряных сольда.

— Нет, — сказал мистер Астор быстро. — Это слишком много. Это... я ничего не сделал, это...

— Это плата за консультацию агентства, — сказала я и аккуратно пододвинула монеты к краю стола, подальше от его руки. — Агентство приняло клиента, выслушало, установило причину. Протокол составлен. — Я показала ему счёт прачки с карандашными записями на обороте. — Благодарим вас, господин Ладлоу.

Господин Ладлоу пожал руку мистеру Астору. Потом, поколебавшись, — мне. Потом ушёл, и мы слышали, как скрипнула под ним седьмая ступень, потом двенадцатая, потом тридцатая. Потом хлопнула внизу дверь, и мадам Пэк что-то крикнула ему вслед звучным сценическим голосом.

Мистер Астор долго смотрел на три сольда.

— Как вы это сделали? — спросил он наконец.

— Я посмотрела, — сказала я. — Чернила. Складки. Кольцо. И спросила то, что он и так знал, но боялся сложить вместе.

— Две минуты, — сказал он. — Это заняло у вас две минуты. Я слушал четыре.

— Вы считали? — удивилась я.

— Я не считал. Я слышал, как тикают мои часы. — Он кивнул на карманные часы на столе. — Двести сорок ударов, пока я слушал. Сто двадцать — пока вы спрашивали.

Мы помолчали. Мистер Астор взял один сольд, повертел в пальцах, положил обратно.

— Ну что ж, — сказал он, и голос у него снова стал значительным, тем, которым он говорил «Войдите!». — Вы удачно угадали, мисс Гласс. Очень удачно. Это редкое качество. Интуиция. Женская интуиция. Я сам во многом полагаюсь на интуицию, так что ценю её в других.

Я посмотрела на него. Он смотрел куда-то в сторону окна.

— Да, — сказала я. — Удачно угадала.

— Вы приняты, — сказал он. — Если хотите. Жалованье... — Он замялся. — Жалованье по договорённости.

— Шесть сольдов в неделю, — сказала я.

Он поморщился, будто я наступила на седьмую ступень.

— Три, — сказал он. — Сейчас. И три — когда будет следующий клиент.

— Четыре, — сказала я. — Из которых два вы сегодня же отнесёте в контору городских потоков, чтобы они дали тепло. Я не могу вести счета, когда у меня мёрзнут пальцы. Остальные два — мне. Остальное — когда будет следующий клиент. А он будет: я подам объявление.

— Агентству не нужны объявления, — сказал он с достоинством. — О нас пишут в газете.

— О вас пишут в газете, — согласилась я. — С тремя ошибками в одной колонке. Шляпная лавка находится у станции № 6, а не у № 4. И вы раскрыли то дело не за один вечер, а за три дня.

Он посмотрел на меня так, будто я заглянула ему в карман.

— Откуда вы...

— Я читаю внимательно, — сказала я. — Это тоже входит в умение считать.

Он открыл рот. Закрыл. И вдруг рассмеялся — коротко, растерянно, впервые по-настоящему. Смех у него оказался совсем не таким, как голос для клиентов: мальчишеский, немного хриплый.

— Хорошо, — сказал он. — Четыре. Приходите завтра в восемь. Окно открывается, если ударить по раме слева. Или не открывается. Как ему вздумается.

— Я разберусь, — сказала я.

Я встала, поправила воротничок, взяла со стола свои два сольда и положила в кошелёк, к четырём сольдам и пяти медякам. Шесть сольдов. Пятнадцать дней. Шестнадцать, если без мяты. Мята, разумеется, оставалась.