Астор и Гласс. Тени соляного переулка

У люка я обернулась.

Мистер Астор стоял посреди чердака и тёр переносицу двумя пальцами, как тогда, когда я пришла. Но выражение лица у него было другое. Он хмурился, но не от боли, а от удивления. Он прислушивался к чему-то. Потом осторожно, будто боясь спугнуть, убрал руку от лица, постоял, наклонив голову. Потом посмотрел на бархатное кресло у печки.

— Тихо, — сказал он креслу. Негромко, почти растерянно. — Ты слышишь? Тихо.

Кресло, разумеется, ничего не ответило. Я спустилась по стремянке, не наступив ни на одну скрипучую ступень, и вышла на улицу, где ветер чуть не сорвал с меня шляпку во второй раз за день.

Только у часовни Первого Камня, уже спускаясь к Хрустальной, я поняла, что весь день у меня не болела голова от туго затянутых волос. Я подумала, что это от свежего воздуха.

Мистер Астор, как я узнала гораздо позже, тоже думал, что дело в воздухе. Он ошибался. Мы оба ошибались. Но он, в отличие от меня, начал догадываться в тот же вечер.

Глава 2

Чердак на улице Соляных Ветров

1

На следующее утро я поднялась по ста сорока семи ступеням за двадцать две минуты — на четыре минуты быстрее, чем накануне. Ветер был тот же, канат тот же, пропасть слева та же. Изменилась только я: теперь я знала, где ступени выщерблены, а где можно не смотреть под ноги, и шла, как человек, у которого есть работа.

Это удивительное ощущение. Его не объяснишь тем, у кого работа была всегда. Как будто под ногами вместо воздуха появился пол.

Мадам Пэк открыла дверь раньше, чем я успела постучать. Сегодня на ней был изумрудный халат с журавлями, а тюрбан сменился шёлковой косынкой, повязанной так, как, по-видимому, повязывала её Королева Соли в третьем акте.

— Вы вернулись, — сказала она с удовлетворением, словно выиграла пари. — Я так и сказала Лоури: эта вернётся. У неё спина.

— Доброе утро, мадам Пэк. Мистер Астор у себя?

— Мистер Астор, — сказала мадам Пэк, понизив голос до театрального шёпота, — вчера вечером ходил в контору потоков. Сам. Я видела, как он уходил, и видела, как вернулся. Он вернулся с таким лицом, будто заплатил за весь верхний ярус. — Она помолчала. — Тепло дали. Два часа в день, с шести до восьми утра. Они там считают, что этого достаточно, чтобы человек не замёрз насмерть, пока не заплатит остальное. Бесчеловечно. Я говорю вам, бесчеловечно. Поднимайтесь. Он уже не спит. Он, кажется, вообще не спал.

Я поднялась, не наступив на седьмую, двенадцатую и тридцатую ступени. У стремянки я остановилась: сверху тянуло теплом. Слабым, едва заметным — как тянет от остывающей печки. Но всё-таки теплом.

На чердаке трубы потоков вдоль стены были тёплыми. Я положила на них ладонь и подержала, как держат руку на спине доброй собаки. Потом посмотрела на часы — карманные, на столе, — и увидела, что они показывают семь пятьдесят шесть. Значит, через четыре минуты тепло снова уйдёт до завтрашнего утра.

Мистер Астор сидел за столом и что-то писал. Он поднял голову, когда я выбралась из люка, и на секунду лицо у него стало растерянным, словно он не ожидал меня увидеть. Потом он вспомнил, что ожидал, и встал.

— Мисс Гласс, — сказал он. — Доброе утро. Вы точны.

— Я пришла на четыре минуты раньше, — сказала я. — Чтобы застать тепло.

Он посмотрел на трубы, потом на часы, потом снова на меня.

— Вы знаете расписание потоков в этом доме?

— Мадам Пэк сказала.

— А. — Он, кажется, немного разочаровался. — Я думал, вы вычислили.

— Я бы вычислила, — сказала я, — но мне понадобился бы день наблюдений. Мадам Пэк быстрее.

Он кивнул с серьёзным видом, как будто я сообщила ему важный методологический принцип, и сел обратно. Я сняла шляпку, повесила её на гвоздь у люка — других гвоздей на чердаке не было, на этом висел его старый шарф, и шляпка повисла поверх шарфа, — и огляделась.

За ночь чердак не изменился. Те же стопки бумаги, тот же веер счетов на полу, тот же череп, который вчера был выложен для клиента, а сегодня почему-то лежал на подоконнике и смотрел на каньон. Пустых кружек с тёмным осадком стало четыре. Одеяло на диване было скатано, но скатано так, как скатывают в спешке, когда на диване и не спали вовсе, а просто сидели всю ночь, завернувшись в него.

Ещё на столе лежала моя вчерашняя бумага — счёт прачки, на обороте которого я записывала показания господина Ладлоу. Мистер Астор что-то дописал под моими строчками. Я прочла вверх ногами: «Фиалк. черн. — нижн. ярус. Белошв. складка. Кольцо — утро у двери». И ниже, крупнее, подчёркнуто дважды: «Почему тихо???»

Он заметил, куда я смотрю, и быстро перевернул лист.

— С чего мне начать? — спросила я.

— С чего хотите, — сказал он и сделал широкий жест рукой, охватив стол, пол, подоконник, диван и, кажется, весь каньон за окном. — Здесь всё. Записи по делам, счета, переписка, газеты. Я собирался разобрать, но...

— Но?

— Но слушать интереснее, чем разбирать, — признался он. — Делайте, как считаете нужным. Я не буду мешать. Мне всё равно нужно... — Он посмотрел на стену. — Подумать.

Он ушёл на диван, сел, завернулся в одеяло и закрыл глаза. Мне показалось, что он заснул через минуту. Позже я узнаю, что это было не так: он не спал, а слушал дом, как другие люди по утрам слушают новости. Мадам Пэк на первом этаже жарила гренки. Господин Лоури на третьем ругался с мышью. Внизу, на станции № 7, сменялась бригада канатчиков. Он слышал всё это сквозь камень, сквозь стены и перекрытия, и сортировал, и откладывал, как я откладываю бумаги в стопки.

Я начала с бумаг.

Сначала я просто собрала всё с пола. На это ушло сорок минут: бумаг оказалось больше, чем я думала, они лежали под диваном, под столом, за печкой, одна обнаружилась в пустой кружке. Потом я разложила их по видам. Счета — налево. Письма — направо. Газетные вырезки — на подоконник. Записи по делам — на стол, отдельной стопкой.

Записи по делам заслуживают особого описания, потому что именно тогда я впервые поняла, как работает голова мистера Астора.

Он вёл их на чём придётся. На обороте счетов, на полях газет, на салфетках из настойной, на билете в театр, на обрывке обоев. Почерк у него был быстрый, размашистый, с сильным наклоном вправо, будто буквы торопились куда-то убежать. Записей было много, и все они выглядели примерно так:

«Лавка Мирт. Крик, ночь, 2 ч. Не мужской. Кошка??? — Нет. Девочка, плачет. Кто? Спросить».

Или так:

«Дом Беллов. В подвале — гнев. Старый. 10 лет? 20? Под гневом — страх. Под страхом — что-то металлическое, стук. Лопата? Если лопата — что копали?»

Или вот так, на обрывке обоев, крупно, с тремя восклицательными знаками:

«ЗВЕНИТ!!! Стена в кухне звенит, как струна. Почему? Не знаю. Записать — потом подумать».

Под этой записью ничего не было. Видимо, «потом» так и не наступило.

Я перечитала несколько десятков таких заметок, и картина постепенно сложилась. Мистер Астор слышал невероятно много. Он слышал то, чего не мог услышать никто: крики в пустых лавках, гнев в подвалах, звон в кухонных стенах. Но он не умел ничего с этим делать. Его записи были как кусочки мозаики, которые высыпали из коробки на пол и так и оставили. Красные к красным, синие к синим — в лучшем случае. Обычно и того не было.

Я взяла чистый лист — точнее, оборот очередного счёта, потому что чистых листов на чердаке не нашлось — и начала составлять опись. Дело. Дата, если можно установить. Клиент. Что услышано. Чем кончилось. Оплачено или нет.

Из сорока трёх дел, которые мне удалось восстановить по записям, оплачено было одиннадцать. Девятнадцать были, судя по всему, раскрыты — то есть мистер Астор нашёл, кто виноват, или убедился, что никто не виноват. Из девятнадцати раскрытых оплачено было восемь. Остальные одиннадцать он, по-видимому, раскрыл бесплатно.

Я долго смотрела на этот столбец.

Потом нашла ещё одну закономерность. Бесплатные дела почти все были с нижнего или среднего яруса. Лавка Мирт — нижний ярус, рыбный рынок. Дом Беллов — средний, переулок Медников. Вдова-прачка с Береговой улицы, у которой пропал сын, и сын нашёлся. Старик, у которого крали дрова. Девочка, которую боялись оставлять одну, потому что «в стенах кто-то плачет». Ни одно из этих дел не попало в колонку Ф. М. В колонку попадали только верхние — шляпная лавка, фамильные кольца, призраки в особняках.

Я записала это внизу описи мелким почерком, для себя: «Платят верхние. Нуждаются нижние. Он работает для вторых, а пишут о нём для первых».

Потом я взялась за счета.

Счета были проще. Счета всегда проще: в них нет крика, гнева и звона, только цифры. Я разложила их по датам и по кредиторам. Сорок девять сольдов, как я и сосчитала вчера. Минус два, которые мистер Астор вчера отнёс в контору потоков. Сорок семь. Плюс один сольд, который он, судя по квитанции, тоже вчера отдал угольщику — видимо, по пути, от широты души. Значит, сорок шесть.

Я составила план. Простой, в две колонки. Слева — кредиторы, в порядке того, насколько они опасны: контора потоков (отключает тепло), угольщик (перестаёт возить уголь для печки), прачка (перестаёт стирать, что неприятно, но не смертельно), неизвестный кредитор на шесть сольдов, чей счёт был подписан неразборчиво и не указывал, за что. Справа — сколько и когда можно отдавать, если в неделю будет хотя бы два клиента по три сольда.

Получалось, что через семь недель агентство выйдет из долгов. Через девять, если считать моё жалованье. Через одиннадцать, если мистер Астор и дальше будет раскрывать дела нижнего яруса бесплатно.

Я подумала и решила, что одиннадцать недель — это не так уж плохо.

Где-то в половине одиннадцатого мистер Астор открыл глаза, потянулся, встал с дивана и подошёл к столу. Он посмотрел на аккуратные стопки. На опись. На план выплат. Он долго молчал.

— Это всё было здесь? — спросил он наконец.

— Всё было здесь, — сказала я. — Только на полу.

— Я знаю, что на полу, — сказал он. — Я знаю, где что лежало. Вот здесь, — он показал на место под диваном, — было дело вдовы Тэйт. А вот здесь, — на угол у печки, — счета угольщика. Я находил всё, что нужно.

— За какое время?

Он подумал.

— Иногда за минуту, — сказал он. — Иногда за день.

— Теперь — за минуту всегда, — сказала я. — Счета — в этой папке, по датам. Дела — в этой, по алфавиту клиентов. Неоплаченные дела отмечены крестиком. Вырезки из газет — на подоконнике, я ещё не успела их разобрать.

Он взял папку с делами, открыл, полистал. Остановился на одной странице. Я знала, на какой: это была опись бесплатных дел.

— Вы это зачем посчитали? — спросил он.

— Я считаю всё, — сказала я. — Это не упрёк. Просто я должна знать, на что мы можем рассчитывать.

— Мы, — повторил он.

— Агентство, — поправилась я.

Он закрыл папку и положил на стол. Мне показалось, что он хочет что-то сказать — что-то вроде «эти люди не могли заплатить» или «так было правильно». Но он не сказал. Он просто взял свою пустую кружку, посмотрел на неё, словно удивляясь, что она пустая, и пошёл к печке, где на горелке стоял закопчённый медный котелок.

Котелок этот я буду помнить, наверное, всю жизнь. Он был старый, с вмятиной на боку и ручкой, обмотанной бечёвкой, чтобы не обжигать пальцы. В нём мистер Астор варил свой настой из обжаренных речных кореньев — горький, густой, тёмный, как смола. Он заваривал его по особому рецепту, который мне так и не удалось до конца понять: сначала котелок долго стоял на горелке, почти доходя до кипения, потом мистер Астор снимал его, ждал, снова ставил. Кипеть настою было нельзя: по его словам, тогда он «становится злым».

— Хотите? — спросил он, наливая себе кружку. Запах — жжёный сахар и мокрая кора — заполнил чердак.

— Нет, спасибо. — Я достала из сумки свёрток, в котором был пакетик сушёной горной мяты, и стеклянную бутыль с холодной водой, которую несла от самого переулка Ткачей. — Я пью мяту. Холодную.

— Холодную? — Он посмотрел на меня с подозрением. — Зимой?

— Сейчас не зима.

— Сейчас осень. Почти зима. На этом чердаке всегда почти зима.

— Тем более, — сказала я. — Если всегда холодно, лучше пить холодное. Не будет разочарования.

Он хмыкнул — тем же мальчишеским смешком, что и вчера, — и сел на подоконник рядом с черепом, держа кружку обеими руками.

— Мисс Гласс, — сказал он, глядя на каньон. — Вчера. С Ладлоу. Вы ведь знали ещё до того, как я начал слушать?

Я подумала, не солгать ли. Но решила, что лгать на второй день работы — дурная привычка.

— Я поняла, когда он положил конверт на стол, — сказала я. — Но мне нужно было проверить.

— А почему вы мне не сказали? Сразу?

— Вы начали слушать, — сказала я. — Было бы невежливо перебивать.

Он повернулся и посмотрел на меня поверх кружки. Долго. И снова — как вчера — у него на лице появилось то выражение, которое я не умела прочесть: удивлённое, немного беззащитное и ещё какое-то, чему у меня тогда не было названия.

— Вежливо, — сказал он. — Да. Вы правы. Очень вежливо.

Он отвернулся к окну. А трубы вдоль стены, остывшие ещё в восемь, тихо щёлкнули, словно напоминая нам обоим, что тепло на этом чердаке теперь выдаётся по расписанию, а всё остальное — как придётся.

2

Он пришёл около полудня, и я услышала его раньше, чем увидела.

Точнее, я услышала то, чего не услышала. По лестнице кто-то поднимался — неторопливо, размеренно, — и под ногами у него не скрипнула ни седьмая ступень, ни двенадцатая, ни тридцатая. Кроме нас с мистером Астором и мадам Пэк, никто в доме не знал, на какие ступени нельзя наступать. А мадам Пэк, судя по шагам, весила вдвое меньше и ходила вдвое быстрее.

Вместе с шагами по лестнице поднимался ещё один звук. Негромкий, сухой, чёткий: тук — тук-тук. Пауза. Тук — тук-тук. Так стучит о камень трость, если человек привык ставить её строго в такт, через каждые три шага.

Мистер Астор, сидевший на подоконнике с газетой, поднял голову и улыбнулся. Я впервые видела, чтобы он улыбался вот так: не значительно, не растерянно, а просто, как ребёнок, который услышал на лестнице знакомые шаги.

— Крёстный, — сказал он. — Сегодня вторник. Он всегда приходит по вторникам.

Из люка показалась серебряная голова. Потом широкие плечи в тёмно-сером пальто дорогого сукна. Потом рука в перчатке тонкой кожи, державшая за ручку трость тёмного дерева с наконечником из чистого соляного кристалла, отполированного до прозрачности. В другой руке посетитель держал коробку, перевязанную лентой.

Он выбрался на чердак легко, совсем не так, как вчерашний господин Ладлоу, и выпрямился. Ему было лет под шестьдесят. Лицо крупное, умное, с глубокими складками у рта — из тех лиц, что хорошо смеются и хорошо слушают. Глаза светлые, внимательные, окружённые сеточкой морщин. Аккуратная седая бородка. От него пахло лавровишней, дорогим табаком и, едва уловимо, машинным маслом — как пахнет в мастерских, где делают точные механизмы.

— Мальчик, — сказал он с упрёком и нежностью сразу, оглядывая чердак. — Ты опять не спал. Не отпирайся, у тебя глаза как у совы. И холодно, как в склепе. Когда ты последний раз платил за... — Он замолчал, потому что увидел меня. — О. Прошу прощения. Я не знал, что у тебя клиент.

— Это не клиент, — сказал мистер Астор, спрыгивая с подоконника. — Это мисс Гласс. Моя... новый секретарь агентства. С сегодняшнего дня. Мисс Гласс, это магистр Оскар Ренн, главный инженер города. Мой крёстный.

Магистр Ренн. Я знала это имя, как его знал каждый в Весери-Сити. Его подпись стояла на половине городских чертежей. Его фуникулёры возили нас вверх и вниз по каньону. Его бюро прокладывало новые линии потоков, укрепляло террасы, рассчитывало мосты. В «Весерском вестнике» его называли «человеком, который держит город на канатах». Отец, помнится, произносил его имя с особым почтением, которое приберегал для людей полезных и опасных.

Я встала.

— Мисс Гласс, — повторил магистр Ренн, и в глазах у него мелькнуло что-то — быстрое, оценивающее, тут же спрятанное за любезностью. — Очень рад. Очень. — Он снял перчатку и протянул мне руку. Рука была тёплая, сухая, с жёсткими подушечками пальцев человека, который много лет держит в руках инструменты. — Я давно говорю этому упрямцу, что ему нужен кто-то, кто будет хотя бы открывать ему окна. Вижу, наконец послушался. Хотя бы раз в жизни.

— Окно не открывается, — сказала я.

— Знаю, — сказал магистр Ренн весело. — Я рассчитывал этот дом. То есть его реконструкцию, сорок лет назад, ещё студентом. Это окно я ставил своими руками. Оно никогда не открывалось как следует. Это мой первый инженерный провал, мисс Гласс, и я им горжусь: он научил меня скромности.

Он рассмеялся. Смех у него был глубокий и заразительный. Я невольно улыбнулась.

— Пирожные, — сказал магистр Ренн, ставя коробку на стол, прямо на мою аккуратную стопку счетов. — Из «Кондитерской Мельхиора» на Хрустальной. С соляной карамелью. Ты их любишь, мальчик, не отпирайся. Мисс Гласс, угощайтесь. Это не подкуп. Это традиция.

Я посмотрела на коробку. Я знала эти пирожные. Вчера я разглядывала их через витрину и считала, сколько дней можно прожить на деньги, которые стоит одно из них. Полтора сольда за штуку. В коробке их было шесть. Девять сольдов. Почти месяц моей прежней жизни, перевязанный шёлковой лентой.

Я сказала «спасибо» и взяла одно. Оно было восхитительным. Я старалась есть медленно.

Магистр Ренн тем временем, не снимая пальто, обошёл чердак. Он двигался по нему как человек, хорошо его знающий: обогнул бархатное кресло у печки, не взглянув на него, наклонился к трубам, приложил к ним ладонь, покачал головой. Остановился у стола, посмотрел на мои папки — аккуратные, надписанные — и поднял брови.

— Это вы? — спросил он меня.

— Это мисс Гласс, — ответил за меня мистер Астор с некоторой гордостью, будто это была его заслуга. — За одно утро.

Магистр Ренн открыл папку со счетами, полистал. Задержался на моём плане выплат — две колонки, кредиторы и сроки. Потом открыл папку с делами. Я подумала, что он сейчас наткнётся на опись бесплатных дел, и почему-то почувствовала неловкость, будто он заглянул в мой личный дневник. Но он лишь пробежал глазами первую страницу и закрыл папку.

— Какой почерк, — сказал он. — Мисс Гласс, у вас инженерный почерк. Ровный, без украшений, цифры не спутаешь. Вас учили черчению?

— Меня учили считать, — сказала я. — Почерк получился сам.

— Это лучший способ, — сказал он. — Почерк, который получился сам, не врёт. — Он посмотрел на меня внимательнее. — Гласс. Позвольте, я ведь знаю эту фамилию. Не из Глассов ли с Лилейной террасы? Советник Арчибальд Гласс случайно не...

— Я не обсуждаю родственников на работе, магистр Ренн, — сказала я. Вежливо. Ровно. Тоном, которым мать говорила с поставщиками.

На чердаке стало тихо. Мистер Астор посмотрел на меня с удивлением. Магистр Ренн — с чем-то другим. Секунду я была уверена, что он обидится. Потом он медленно, с явным удовольствием, улыбнулся.

— Превосходно, — сказал он. — Превосходный ответ. Я сам двадцать лет пытаюсь научиться так отвечать на заседаниях Совета, и у меня до сих пор не выходит. Прошу прощения, мисс Гласс. Это было нескромно. Больше не повторится.

Он повернулся к мистеру Астору, и я поняла, что разговор обо мне окончен. Но тот быстрый, оценивающий взгляд, мелькнувший, когда он только увидел меня, я запомнила. Я тогда подумала, что так смотрят на новую деталь в знакомом механизме: подойдёт или нет.

— Ну, мальчик, — сказал магистр Ренн, опускаясь на край дивана — того самого, где я сидела вчера, — и положив трость на колени. — Рассказывай. Как голова?

— Нормально, — сказал мистер Астор.

— Врёшь, — сказал магистр Ренн добродушно. — Ты всегда врёшь про голову. Мне твоя мать жаловалась: в прошлую среду ты пришёл к ней на обед и сидел, держась за виски, как будто у тебя там колокол. Она плакала, когда ты ушёл.

— Мама плачет, когда я прихожу, и когда ухожу, — сказал мистер Астор. — Это её способ общения.

— Её способ общения — это то, что от твоего отца у неё остался только ты, и ты сам себя убиваешь этими стенами, — сказал магистр Ренн тихо, и в голосе у него не было ни капли весёлости. — Я обещал Эдмунду присматривать за тобой. Я присматриваю. Ты пьёшь эту дрянь, — он кивнул на котелок, — вместо того чтобы спать. Ты лежишь на полу и слушаешь мышей. Ты берёшь дела, за которые никто не платит. Ты...

— Крёстный.

— Я знаю, знаю. — Магистр Ренн поднял руку. — Ты взрослый. Тебе двадцать семь. Ты сам знаешь, что делаешь. Я старый ворчун, который приходит по вторникам с пирожными и читает нотации. — Он улыбнулся снова, и тепло вернулось в его лицо так же быстро, как ушло. — Но голова-то как? Честно?

Мистер Астор помолчал. Потом, как-то неуверенно, будто сам удивляясь ответу, сказал:

— Сегодня лучше. Сегодня... тише. Не знаю почему.

Магистр Ренн посмотрел на него. Потом — очень быстро, почти незаметно — посмотрел на меня. И снова на него.

— Тише, — повторил он задумчиво. — Может быть, погода. С гор идёт сухой фронт. Сухой воздух хуже проводит.

— Может быть, — сказал мистер Астор.

— А может быть, — сказал магистр Ренн уже весело, — мисс Гласс просто разложила твои бумаги, и теперь у тебя в голове тоже порядок. Порядок вокруг, порядок внутри. Это старое инженерное правило. Мисс Гласс, вы на него хорошо действуете. Вы заметили? Он сегодня ни разу не потёр переносицу. Обычно трёт каждые пять минут, как будто хочет её стереть.

Я заметила. Но я думала, что дело в пирожных.

Они говорили ещё с полчаса — о городе, о Совете, о новой линии фуникулёра, которую бюро магистра Ренна прокладывало на нижние ярусы. Я делала вид, что разбираю газетные вырезки, и слушала. Мистер Астор с крёстным был другим человеком: не мистиком, не позёром, а просто молодым человеком, который любит старшего, спорит с ним, дерзит ему и ловит каждое его слово. Магистр Ренн говорил с ним так, как, наверное, говорил бы отец: немного насмешливо, немного строго и с такой нежностью, которую не всякий отец позволяет себе показать.

Я подумала, что у мистера Астора, выходит, было не так уж мало. Мать, которая плачет. Крёстный, который приходит по вторникам. Дом, в котором стены отвечают. Это больше, чем было у меня.

В какой-то момент магистр Ренн рассказал историю — о том, как сорок лет назад, будучи студентом, он вместе со своим другом Эдмундом Астором лазил по старым тоннелям под нижними ярусами, чтобы своими глазами увидеть, как устроены соляные пласты.

— Твой отец, мальчик, мог по одному звуку молотка сказать, какой пласт под ногами — живой или мёртвый, — сказал он. — Без всякого дара. Просто слушал. Ты в него.

— Отец не слышал стен, — сказал мистер Астор.

— Отец слышал камень, — сказал магистр Ренн. — Это другое. Он слушал, чтобы понять. А ты слушаешь всё подряд. — Он постучал тростью по полу, мягко: тук — тук-тук. — Научись выбирать, что слушать, и голова перестанет болеть. Я тебе это двадцать лет повторяю.

Наконец он встал, надел перчатку и взял трость.

— До вторника, мальчик. Заплати за тепло. Остальное заплачу я, но тепло — сам, это вопрос самоуважения. — Он повернулся ко мне и поклонился — не церемонно, а легко, по-дружески. — Мисс Гласс. Счастлив знакомству. Держите его в руках. И окно не бейте слишком сильно — оно помнит мою молодость и обижается.

Он пошёл к люку. Мистер Астор — следом, проводить. Я осталась у стола.

У самого люка магистр Ренн обернулся. Мистер Астор в этот момент нагнулся, чтобы поднять уроненную кем-то газету, и не видел. Магистр Ренн посмотрел на меня — прямо, без улыбки, без любезности, — и сказал вполголоса, так, что слышала только я:

— Берегите его, мисс Гласс. Он слышит слишком много для одного человека. Когда-нибудь это его убьёт.

Он начал спускаться. Седьмая ступень под ним не скрипнула. Двенадцатая тоже. Я слушала, как удаляется вниз по лестнице ровный, мерный стук трости: тук — тук-тук. Тук — тук-тук. Пока не хлопнула внизу дверь.

Мистер Астор вернулся к столу, взял ещё одно пирожное, откусил половину и сказал с набитым ртом:

— Он лучший человек в этом городе. Вы же видите?

— Вижу, — сказала я.

И это была правда. Я видела. Он был обаятельный, умный, добрый и щедрый. Он любил своего крестника. Он принёс девять сольдов пирожных на чердак, где не платили за тепло.

Я не знаю, почему потом, вечером, разбирая вырезки, я записала на полях своей описи — мелко, для себя, без всякой видимой причины — эти слова: «Ренн. Вторник. Знает, на какие ступени не наступать».

Вероятно, просто потому, что я записываю всё.

3

После ухода магистра Ренна мистер Астор доел ещё одно пирожное, выпил ещё одну кружку своего злого настоя и устроился в углу за печкой с газетой. Я вернулась к вырезкам. Около часа на чердаке было тихо, если не считать гула фуникулёров и шелеста бумаги.