Астор и Гласс. Тени соляного переулка

Он повернулся и пошёл к лестнице, увлекая за собой стражника и Огюста. На ходу, не оборачиваясь, бросил:

— Домашним — не покидать дом. Племянника я забираю в участок на допрос. Завтра проверю ломбард. Если найду там Слезу, Астор, — пришлю тебе приглашение на суд. Будешь слушать стены зала заседаний.

Шаги загрохотали по парадной лестнице вниз. Хлопнула входная дверь. Заскрипели колёса. Свисток.

В гостиной стало тихо.

Мистер Астор стоял у стены, всё ещё прижимая к ней ладонь, хотя слушать было уже нечего. Лицо у него было белое, неподвижное, как маска.

— Он прав, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Он всегда прав. Я слышу кусочки. Я не умею складывать.

Мне захотелось сказать что-нибудь утешительное. Что-нибудь вроде «он неправ» или «вы умеете». Но я не умею говорить того, во что не верю. Это мой недостаток. Мать говорила, что из-за него у меня никогда не будет подруг.

— Он прав наполовину, — сказала я вместо этого. — Вы слышите кусочки. Это правда. А складывать — это не дар. Это работа. Её можно делать вдвоём.

Мистер Астор медленно повернул голову и посмотрел на меня.

— Вдвоём, — повторил он.

— Вы слушаете. Я записываю. Потом мы смотрим, что получилось. — Я пожала плечами. — Так ведут бухгалтерию в больших конторах. Один считает приход, другой расход. Потом сверяют. Если сходится — хорошо. Если не сходится — ищут ошибку.

— А если не сходится? — спросил он. — Если у меня одно, а у вас другое?

— Значит, кто-то из нас ошибся, — сказала я. — Или оба. Тогда ищем дальше.

Он смотрел на меня ещё несколько секунд. Потом убрал ладонь от стены и выпрямился.

— Хорошо, — сказал он. — Вдвоём. — И добавил, почти весело, с прежней искрой в глазах: — Только Крейну не говорите. Он умрёт от смеха.

— Не скажу, — пообещала я.

Тогда я ещё не знала, что это обещание продержится ровно до той минуты, когда Крейн сам об этом догадается. А догадается он раньше, чем мы оба думали.

3

Мы вернулись на чердак в восьмом часу вечера, когда над каньоном уже поднималась мга.

Я впервые видела её сверху, с самого края, с улицы Соляных Ветров, и остановилась на последней ступени лестницы, держась за канат. Внизу, на дне каньона, река Весер светилась зелёным, как всегда. Но над ней, медленно, тяжело, как тесто в квашне, поднималось что-то розовое. Сначала тонкой полосой у самой воды. Потом шире, гуще. Мга заливала нижние ярусы, стирая очертания крыш и фонарей, подбиралась к средним, обтекала уступы, как вода обтекает камни. Медузы в подвесных фонарях, уже проснувшиеся к вечеру, светили сквозь неё размытыми пятнами, будто звёзды под водой. Звуки снизу — колокольчики фуникулёров, крики торговцев, плеск — становились глуше, глуше, пока не растворились совсем.

На средних ярусах, где я жила, мга была частью вечера: её не замечали, как не замечают сумерки. Сверху она выглядела иначе. Как будто весь город медленно опускали под воду.

— Красиво, — сказала я.

Мистер Астор, поднимавшийся следом, остановился рядом.

— Красиво, — согласился он. — И тихо. В мге ничего не слышно. Для меня — совсем ничего. Она глушит всё: стены, камни, голоса. Когда она поднимается до чердака — а она иногда поднимается, в сырые вечера, — я становлюсь как все. Глухим.

Он сказал это без грусти. Даже с каким-то облегчением.

— Это плохо? — спросила я.

Он подумал.

— Не знаю, — сказал он. — Это как... представьте, что вы всю жизнь носите очень тяжёлое пальто. И однажды вечером его снимают. Легко. Но холодно. И непонятно, кто вы без пальто.

Мы поднялись на чердак. Мадам Пэк, встретив нас в прихожей, сообщила, что господин Лоури поймал мышь и отпустил её на улицу, потому что «вдруг это всё-таки тёща». Мистер Астор сказал, что это очень гуманно. Мадам Пэк сказала, что это очень глупо, потому что мышь вернётся. Они спорили об этом всю лестницу. Я не наступала на седьмую, двенадцатую и тридцатую ступени и думала о красных крошках.

На чердаке было холодно — тепло давали только утром, — и мистер Астор разжёг печку. Печка была маленькая, чугунная, с кривой трубой, выведенной в окно, и топилась углём, который приносили раз в неделю, если угольщику было заплачено. Сегодня угольщику было заплачено, и мистер Астор с видимым удовольствием насыпал в печку полный совок. Через десять минут на чердаке стало почти тепло. Он поставил на горелку свой медный котелок.

Я села за стол, зажгла лампу и разложила свои записи.

Записей за день было много. Слишком много, чтобы держать их в голове, и я сделала то, что всегда делаю, когда цифр слишком много: составила таблицу. Большой лист — оборот счёта от угольщика, который я на этот раз сохранила специально, — разделённый на графы. Слева — имена. Все, кто был в доме Маршей в понедельник вечером: двенадцать гостей, вдова, Бирс, Томас, кухарка, две горничные, четверо музыкантов. Двадцать один человек. Дальше — графы: «Где был во время ноктюрна». «Мог ли подойти к витрине». «Мотив». «Что скрывает». «Куда ходит».

Последнюю графу я придумала только что. Она появилась из-за Бирса, из-за его понедельников и глины. Если Слезу унесли вниз, то кто-то должен был спуститься вниз. А чтобы спуститься вниз и не вызвать вопросов, нужно было иметь привычку туда ходить.

Я начала заполнять.

Это было медленно. Мистер Астор сначала сидел на подоконнике с кружкой, смотрел на мгу и молчал. Потом, видимо, ему стало скучно, и он подошёл и стал смотреть мне через плечо. Он смотрел долго. Потом взял стул, поставил его рядом с моим и сел.

— Что это? — спросил он, показывая на графу «Куда ходит».