Астор и Гласс. Тени соляного переулка

От него пахло. Я не сразу разобрала все составляющие этого запаха, но мистер Астор, сидевший рядом со мной, поморщился сразу, а я, вдохнув второй раз, поняла. Табачный дым — не дорогой, сигарный, а дешёвый, трубочный, такой, каким дымят в низких залах с закопчённым потолком. Кислое вино. Пот. И что-то ещё, сладковато-солёное, — запах жареных соляных хлопьев, которые подают бесплатно в игорных домах, чтобы гости больше пили.

Я знала этот запах. Я однажды, в шестнадцать лет, искала по просьбе матери одного нашего дальнего родственника, который не пришёл к обеду, и нашла его в игорном доме на Звоннице. От него пахло точно так же. Мать тогда сказала, что я не должна была туда заходить. Я сказала, что иначе я бы его не нашла. Мы обе были правы.

— Садитесь, господин Марш, — сказал мистер Астор.

Огюст сел — не на кушетку, а на край стола, прямо на зелёное сукно, рядом с колодой дяди. Положил ногу на ногу. Улыбнулся. У него была прекрасная улыбка — открытая, мальчишеская, с ямочкой на одной щеке. Такой улыбкой выпрашивают деньги у тётушек.

— Ну, — сказал он. — Спрашивайте. Я весь ваш. Где я был, что видел, кого подозреваю. Я, кстати, подозреваю всех. Это ужасно интересно, правда? Настоящее преступление! В нашем доме! Тётушка, конечно, в отчаянии, бедняжка, но признайтесь, это же лучшее, что случалось на Лилейной террасе за последние десять лет.

— Где вы были во время ноктюрна? — спросил мистер Астор.

— У дверей, — сказал Огюст. — Я всегда стою у дверей. Не могу сидеть, когда играют музыку, — ноги затекают и хочется спать. А если стоять, можно в любой момент выйти. Очень удобно.

— Вы выходили?

— Нет. — Он улыбнулся. — Хотя хотелось. Ноктюрн Фонтейна — это семь минут смертной тоски. Но тётушка обиделась бы.

— Господин Бирс говорит, что в середине ноктюрна вы прошли через комнату к окну.

— А, это! — Огюст махнул рукой. — Было душно. Медузы в полумраке всегда чадят, вы замечали? От них идёт какой-то запах, когда их поворачивают к стене. Рыбный. Я открыл форточку. Это преступление?

— Окно рядом с витриной, — сказала я.

Огюст повернулся ко мне. Кажется, до этой минуты он меня не замечал. Он оглядел меня с ног до головы — быстро, привычно, как оглядывает женщин мужчина, который делает это слишком часто, — и, видимо, решив, что я не стою его внимания, снова улыбнулся мистеру Астору.

— Окно рядом с витриной, — согласился он. — И что? Я открыл форточку и вернулся к двери. Секунд двадцать. Я не останавливался у витрины. Я на неё даже не посмотрел. Я вообще эту Слезу терпеть не могу.

— Почему? — спросил мистер Астор.

— Потому что из-за неё в этом доме нельзя дышать. — Огюст пожал плечами, и улыбка на миг стала острее. — Двести лет она стоит в гостиной, и двести лет вокруг неё ходят на цыпочках. Дядя Себастьян желал ей спокойной ночи. Тётушка смотрит на неё чаще, чем на меня. Её хотел купить городской музей — дядя отказал. Её хотел купить Совет Потоков — за сумму, на которую можно было бы купить половину Аркадной улицы! — дядя отказал. «Это не продаётся, Огюст. Это наследие». Наследие! А я, между прочим, тоже наследие. Только меня никто не хочет купить.

Он засмеялся. Мистер Астор не засмеялся. Я тоже.

— Вы произнесли тост за Слезу, — сказал мистер Астор. — В девять вечера. Господин Бирс помнит ваши слова: «За то, что делает этот дом этим домом».

— Помнит, — сказал Огюст. — Конечно, помнит, Бирс помнит всё, это его проклятие. Да, я сказал тост. Тётушке было приятно. Мне — нетрудно. Это называется вежливость, мистер Астор. На верхних террасах она в ходу.

— А что вы имели в виду?

Огюст посмотрел на него чуть внимательнее. Улыбка стала тоньше.

— Ровно то, что сказал. Этот дом — это Слеза. Без Слезы это просто старый дом с плохим отоплением и тётушкой, которая всё ещё носит траур по человеку, умершему год назад. Без Слезы Марши — это просто Марши. Одна из пятидесяти старых семей. Ни денег, ни влияния, ни места в Совете. Только кристалл с шёпотом, который никто не может разобрать.

— Никто? — переспросила я.

— Никто, — сказал Огюст. — Он почти выдохся. Дед ещё мог разобрать слова. Дядя — уже нет. Последние годы он прикладывал его к уху и говорил, что слышит, но, по-моему, он просто притворялся. Ради тётушки. А в прошлом году, когда дядя умер, тётушка попросила оценщика посмотреть, и тот сказал, что...

Он вдруг осёкся.

— Что сказал оценщик? — спросила я.

Огюст посмотрел на меня. Я видела, как в его глазах что-то быстро просчитывается — так просчитывают ставку за игорным столом, когда карта уже легла, а сказать «пас» поздно.

— Ничего, — сказал он легко. — Что он старый. Кристаллы стареют. Это все знают. — Он снова улыбнулся, ямочка вернулась на щёку. — Спросите тётушку. Это её дело, не моё. Я в этом доме только живу.

Я записала: «Оценщик. В прошлом году. Что сказал?» И подчеркнула.

— Господин Марш, — сказал мистер Астор, — как вы думаете, кто мог её взять?

Это был правильный вопрос. Огюст Марш, как и многие люди, которым нечего делать, обожал говорить о других. Он оживился, соскочил со стола, прошёлся по кабинету и заговорил быстро, с видимым удовольствием:

— Кто угодно! Банкир Кольвин — у него в банке, говорят, дыра размером с каньон, он бы продал собственную бабушку, если бы за неё дали хорошую цену. Госпожа Аверилл — кто она вообще такая? Явилась месяц назад, никто о ней ничего не знает, тётушка познакомилась с ней на благотворительном вечере и теперь носится с ней, как с родной. А этот поэт, Фей! — Огюст поморщился. — Тётушкин протеже. Ни гроша за душой, живёт на её подачки, пишет стихи о луне и соли. Ужасные стихи. Он сидел у её ног весь ноктюрн, в двух шагах от витрины. Если кто-то и мог её взять, то он. А капитан Орсо, кстати, играет. Я видел его у Мэддокса на Звоннице на прошлой неделе. Проигрывал.

— А вы? — спросил мистер Астор. — Вы тоже бываете у Мэддокса на Звоннице?

Огюст остановился посреди кабинета.

— С чего вы взяли?

— От вас пахнет, — сказал мистер Астор просто. — Трубочным табаком, соляными хлопьями и вином, которое подают только в одном месте на Звоннице. Я знаю этот запах. Там стены пропитаны ставками. Сто лет люди проигрывают там всё, что у них есть, и стены это помнят. От вас пахнет этими стенами.

Это была, как я потом узнала, наполовину правда. Мистер Астор не мог узнать по запаху, в каком именно игорном доме был Огюст. Но он однажды был у Мэддокса по делу — искал там пропавшего мужа одной прачки с нижнего яруса — и запомнил. А Огюст об этом не знал.

Молодой человек побледнел. Потом покраснел. Потом снова улыбнулся, но улыбка вышла кривой.

— Да, я бываю у Мэддокса, — сказал он. — Как и половина верхнего яруса. Это не запрещено. Я был там прошлой ночью. После салона. Уехал в полночь, вернулся под утро. Можете спросить кого угодно — меня там видели двадцать человек.

— Вы много проиграли? — спросила я.

Огюст посмотрел на меня. На этот раз — по-настоящему, не мимоходом.

— Вы кто? — спросил он.

— Секретарь агентства, — сказала я.

— Секретари не задают вопросов.

— Этот задаёт, — сказал мистер Астор.

Огюст перевёл взгляд с меня на него и обратно. Потом вдруг рассмеялся, искренне, по-мальчишески, и снова сел на край стола.

— Много, — сказал он. — Достаточно, чтобы тётушка лишила меня содержания, если узнает. Но я не брал Слезу. Клянусь всем, что мне дорого.

— А что вам дорого? — спросила я.

Он подумал.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Я подумаю и сообщу вам.

Мистер Астор всё это время сидел, положив ладонь на зелёное сукно стола. Глаза у него были полуприкрыты. Когда Огюст сказал «клянусь», я увидела, как он чуть заметно поморщился — не от неприязни, а так, как морщатся от слишком громкого звука.

— Благодарю вас, господин Марш, — сказал он. — Вы можете идти.

Огюст встал, оправил сюртук, слегка поклонился — мистеру Астору ниже, мне выше, чем следовало бы, с ироничной галантностью — и направился к двери. У двери он обернулся.

— Знаете, мистер Астор, — сказал он весело. — Если вы её найдёте, тётушка, наверное, на радостях наконец перепишет завещание. В мою пользу. Так что я заинтересован в успехе вашего расследования больше, чем кто-либо. Найдите её, пожалуйста. Мне очень нужно.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с лёгким хлопком.

Мистер Астор открыл глаза.

— Он врёт, — сказал он.

— Про что?

— Про то, что не брал. — Мистер Астор нахмурился. — Нет. Не так. Когда он сказал «я не брал Слезу», стены остались спокойными. Это правда. А когда он сказал «клянусь всем, что мне дорого», — стены... зазвенели. Как фальшивая монета. — Он потёр висок. — Он не брал Слезу. Но что-то он взял. Что-то другое.

Я посмотрела на свою запись: «Оценщик. В прошлом году. Что сказал?» И ниже дописала: «Огюст — Мэддокс, Звонница. Проиграл много. "Что-то взял, не Слезу". Тётушкины драгоценности?»

Мистер Астор заглянул в мой блокнот.

— Драгоценности? — спросил он. — Почему драгоценности?

— У него в булавке для галстука, — сказала я, — не бриллиант, а страз. Хороший, дорогой страз, но страз. Бриллианты так не отражают свет медуз — они дают радугу, а страз даёт белый блик. На верхних террасах никто не носит стразы. Значит, бриллиант был, а потом его не стало. А из кармана жилета у него торчит квитанция. Розовая. Такие выдают в ломбарде Финнегана на Звоннице, рядом с Мэддоксом. Я видела, когда он сидел на столе.

Мистер Астор смотрел на меня долго.

— Вы удачно угадали, — сказал он наконец. — Опять.

— Да, — сказала я. — Мне сегодня везёт.

Он открыл рот, будто хотел что-то сказать. Потом закрыл. Потом сказал, глядя в сторону:

— Следующей позовите госпожу Марш. Мне кажется, она тоже нам кое-что не договаривает.

3

Вдова Марш вошла в кабинет мужа так, как входят в храм, где тебя когда-то венчали, а потом отпевали того, с кем венчали. На пороге она остановилась. Посмотрела на книжные шкафы, на кушетку, на стол. Увидела колоду карт в бархатном футляре и на секунду закрыла глаза.

— Я не была здесь с похорон, — сказала она. — Бирс вытирает пыль. Я не захожу.

Мистер Астор встал. Это было правильно, и я отметила, что он сделал это сам, не дожидаясь моего взгляда.

— Простите, госпожа Марш. Если вам тяжело, мы можем поговорить в другом месте.

— Нет. — Она выпрямилась. — Нет. Здесь. Он бы хотел быть при этом. Он всегда хотел быть при всём, что касалось Слезы.

Она села на кушетку у окна, расправив юбку, и положила руки на колени. Палантин она оставила в гостиной. Без него она казалась меньше и старше. Жемчуг на шее светился в сером свете из окна.

Мистер Астор сел обратно. Я осталась в своём кресле, сбоку, с блокнотом на коленях.

— Госпожа Марш, — начал мистер Астор осторожно, — вы сказали утром, что Слеза «теперь слышно хуже». Что вы имели в виду?

— То, что сказала. — Она не смотрела на него, она смотрела в окно, на каньон. — Она старая. Двести лет. Голос слабеет. Это естественно.

— Насколько слабеет?

— Достаточно.

— Можно ещё разобрать слова?

Пауза. Я видела, как её пальцы на коленях сжали ткань юбки.

— Иногда, — сказала она. — Если очень тихо. Если приложить к самому уху. Себастьян разбирал. Он говорил, что разбирает.

— А вы?

Вдова Марш повернулась к нему, и в глазах у неё было то, что я видела у отца, когда кто-то на заседании Совета задавал ему вопрос, на который он не хотел отвечать: холодная, тщательно отшлифованная вежливость, за которой — стена.

— Мистер Астор, — сказала она. — Я наняла вас, чтобы вы нашли Слезу. Не для того, чтобы вы оценивали её состояние.

— Её состояние может объяснить, почему её украли, госпожа Марш, — сказал мистер Астор мягко. — Если кто-то знал, что голос слабеет, он мог захотеть... успеть.

— Успеть что?

— Не знаю. Услышать то, что в ней. Пока это ещё можно услышать.

Вдова Марш замолчала. Она снова отвернулась к окну, и я увидела в стекле её отражение — бледное, с плотно сжатыми губами.

Мистер Астор положил ладонь на стол и прикрыл глаза. Я уже знала, что он сейчас делает. Он слушал не её — комнату, в которой она говорит. Как звучат здесь её слова. Как отзываются на них стены, которые помнили её мужа.

— Госпожа Марш, — сказала я, когда пауза стала слишком долгой. — Огюст упомянул, что в прошлом году, после смерти вашего мужа, вы приглашали оценщика.

Вдова резко обернулась ко мне.

— Огюст, — сказала она таким тоном, будто выплюнула косточку. — Конечно. Огюст. Он всегда говорит то, чего говорить не следует, и молчит, когда нужно говорить. — Она помолчала. — Да. Приглашала. После похорон. Нотариус сказал, что для описи наследства нужна оценка. Пришёл человек из Гильдии ювелиров. Посмотрел. Послушал.

— И что он сказал?

— Что голос уходит, — сказала вдова Марш тихо. — Что кристалл треснул. Внутри. Трещину не видно снаружи, она идёт от сердцевины. Через неё голос... вытекает. Как вода через щель в кувшине. Он сказал, что через год, может быть, через два, Слеза замолчит совсем. Станет просто куском соли. Красивым, прозрачным. Но просто солью.

На кабинет опустилась тишина. Даже маятник в гостиной за стеной, кажется, качнулся тише.

— Я никому не говорила, — продолжала вдова Марш, и голос у неё стал совсем другим — не надменным, а усталым, старым. — Никому. Даже Огюст узнал случайно, подслушал под дверью. Если бы город узнал, что Слеза мэра умирает... Мистер Астор, вы не понимаете, что это значит для нас. Марши — старая семья. Но у нас нет денег. Себастьян не умел их делать, он умел только тратить, и он тратил на приёмы, на благотворительность, на поэтов вроде этого бедного Фея. У нас нет места в Совете — его отец продал наше место тридцать лет назад, чтобы заплатить долги. У нас есть только имя. И Слеза. Пока Слеза в доме Маршей — мы Марши. Нас приглашают. Нас помнят. А если она замолчит...

Она не договорила.

Я подумала о своей семье. О голубой гостиной, о чае, о печенье. О том, как мать говорила: «Мы — Глассы. Глассы всегда служили Совету. В роду Глассов не было ни одного человека без дара». А потом посмотрела на меня. И больше этого не говорила.

Я понимала вдову Марш лучше, чем мне хотелось бы.

— Поэтому вы отпустили охрану, — сказала я негромко. — В тот вечер.

Вдова посмотрела на меня. Долго. Потом кивнула.

— Охранники стоят у витрины, — сказала она. — Всегда. Двое. Один из них — сын Бирса, Томас. Он умный мальчик. Слишком умный. За последние месяцы он несколько раз видел, как я подхожу к витрине по ночам и прикладываю Слезу к уху. И плачу. Он ничего не сказал. Но я видела, как он смотрит. А на салоне я хотела показать Слезу госпоже Аверилл. Поднести к её уху. Чтобы она услышала шёпот. — Вдова судорожно вздохнула. — А шёпота почти нет. Я боялась, что госпожа Аверилл ничего не услышит. И скажет об этом вслух. При охране. При всех.

— Поэтому вы отпустили охрану, — повторила я. — Чтобы, если госпожа Аверилл ничего не услышит, вы могли сказать, что Слеза просто устала. И никто не стал бы спорить.

— Да.

— А потом Слеза исчезла.

— А потом Слеза исчезла. — Вдова Марш вдруг рассмеялась — коротко, страшно, сухим смехом без капли веселья. — И знаете, что я почувствовала, когда увидела пустую подставку? Первую секунду? Облегчение. Чистое, постыдное облегчение. Теперь никто никогда не узнает, что она умирала. Теперь она просто пропала. Украдена. Это трагедия, а не позор. — Она закрыла лицо руками. — А потом я поняла, что лучше бы позор. Лучше бы весь город знал, что она треснула. Только бы она была здесь.

Мистер Астор молчал. Я тоже. В такие минуты я никогда не знаю, что сказать. Мать знала бы. Мать сказала бы что-нибудь правильное и велела бы подать ещё чаю. Я не знала.

Я встала, подошла к кушетке и села рядом с вдовой. Не близко. Просто рядом. Я не взяла её за руку — не посмела. Просто сидела.

Через минуту она отняла ладони от лица. Глаза у неё были сухие.

— Благодарю вас, мисс Гласс, — сказала она. Очень официально. И я поняла, что она благодарит не за слова, а за то, что слов не было.

Мистер Астор открыл глаза.

— Госпожа Марш, — сказал он. — Ещё один вопрос. После смерти вашего мужа кто-нибудь предлагал купить Слезу?

Вдова Марш нахмурилась.

— Многие. Как всегда. Музей — снова. Коллекционеры. Какой-то господин из Каменных Ключей. А, и ещё было письмо... — Она задумалась. — Из Совета. Вернее, не из самого Совета. Из какого-то бюро при нём. Официальное, на гербовой бумаге. Предлагали выкупить Слезу для «городского архива голосов». Говорили, что в архиве есть особые условия, чтобы сохранить старые записи, что там Слезу можно спасти. Предлагали хорошие деньги.

— Какое бюро? — спросила я.

— Не помню. — Вдова пожала плечами. — Какое-то инженерное. Или архивное. Там было много печатей. Я не дочитала. Я сразу отказала. Себастьян сказал перед смертью: «Не продавай её, Корделия. Ни за какие деньги. Она должна остаться в семье». И я обещала.

— Письмо сохранилось?

— Наверное. В бумагах Себастьяна. — Она кивнула на стол. — Бирс знает. Он всё складывает.

Я записала: «Письмо. Бюро при Совете. Выкуп для архива голосов. Найти». Подчеркнула дважды.

Мистер Астор смотрел на вдову с выражением, которого я у него раньше не видела: серьёзным, сосредоточенным, без всякой театральности.

— Госпожа Марш, — сказал он медленно. — Я слушал вас, пока вы говорили. Стены этой комнаты помнят вашего мужа. Они помнят его голос, когда он говорил о Слезе. И они откликаются на ваш голос — потому что вы говорите о том же. Вы боитесь. Вы очень боитесь. Но не того, что вас уличат. Вы боитесь потерять. — Он помолчал. — Вы её не брали.

Вдова Марш смотрела на него.

— Конечно, не брала, — сказала она с прежней надменностью, которая, впрочем, сейчас звучала почти трогательно. — Зачем мне красть собственный кристалл?

— Ради страховки, — сказала я.

Она медленно повернулась ко мне.

— Слеза застрахована, — продолжила я, глядя в блокнот. — Иначе быть не может: реликвия такой ценности в доме без денег. Если она умирает и через год станет просто солью, страховка — единственный способ получить за неё хоть что-то. Кто-то на вашем месте мог бы об этом подумать.

Вдова Марш долго смотрела на меня. Потом сказала очень тихо:

— Кто-то на моём месте мог бы. Я — нет. Себастьян бы не простил. — Она встала. — Страховка в «Весерской Надёжности». Тридцать тысяч сольдов. Можете проверить. Я её не трогала. И не трону. Даже если Слезу не найдут.

Она пошла к двери. У порога остановилась, не оборачиваясь.

— Мисс Гласс, — сказала она. — Утром я спросила, кто вы. Ваше лицо мне кажется знакомым. Теперь я, кажется, вспомнила. Вы похожи на одну девочку, которая когда-то была у нас на детском празднике. Себастьян вынул у неё из-за уха сольд. Она так серьёзно на него смотрела. Как будто считала, сколько ещё там может быть.

Я не ответила. Вдова Марш постояла ещё секунду, потом вышла.

Мистер Астор смотрел на меня. Я смотрела в блокнот. Буквы в нём слегка расплывались, и я сняла очки, чтобы протереть их краем рукава.

— «Весерская Надёжность», — сказал наконец мистер Астор, будто ничего не произошло. — Это где работает Ладлоу. Наш вчерашний клиент.

— Да, — сказала я, надевая очки. — Отдел страхования от пожаров. Не от краж. Но он, наверное, знает, кто там занимается реликвиями.

— Вы спросите?

— Спрошу.

Он кивнул. Помолчал. Потом сказал, глядя в окно:

— Сольд из-за уха. Это правда?

— Я не обсуждаю родственников на работе, мистер Астор, — сказала я.

— Это не родственник. Это сольд.

Я подумала.

— Правда, — сказала я. — Я хранила его два года. Потом потеряла.

Он кивнул снова, очень серьёзно, будто я сообщила ему важную улику. И больше ничего не спросил.

Я перевернула страницу блокнота и написала сверху новую строчку: «Сольд. Два года. Потеряла». Потом зачеркнула её, потому что это не имело отношения к делу. Потом, подумав, обвела зачёркнутое карандашом. Иногда вещи, которые не имеют отношения к делу, — единственное, что имеет отношение ко всему остальному.

Мистер Астор, кажется, видел. Он ничего не сказал. Он только подвинул ко мне по зелёному сукну колоду покойного господина Марша, будто предлагая сыграть, и я, сама не зная зачем, сняла верхнюю карту. Это была дама треф.

4

Книгу визитов принёс Бирс.

Это была толстая тетрадь в переплёте из тёмно-зелёной кожи, с медными уголками и застёжкой, на корешке — тиснёный герб, капля над волнами. Бирс держал её обеими руками, как держат молитвенник, и положил на стол перед мистером Астором с таким видом, будто передавал ему ключи от дома.

— Всё здесь, сэр, — сказал он. — Каждый, кто переступал порог этого дома за последние шесть лет. Предыдущие тома — в библиотеке, если нужно. Начиная с первого года, когда покойный господин стал хозяином дома.

— Спасибо, господин Бирс, — сказал мистер Астор.

Бирс поклонился и вышел. Перед тем как закрыть дверь, он на мгновение задержался и посмотрел на меня. Я не поняла этого взгляда. Тогда — не поняла.

Мистер Астор открыл книгу, полистал, нахмурился. Страницы были исписаны аккуратным почерком дворецкого — дата, время, имя, цель визита, иногда короткая пометка. «Госпожа Тиммс. Чай. Принесла варенье из горной вишни». «Господин Фей. Обед. Читал стихи. Госпожа плакала». «Нотариус Хейворт. По делам наследства. Пробыл два часа». Мистер Астор листал всё быстрее, страницы шуршали, и я видела, как у него на лице появляется выражение человека, который пытается выпить реку.

— Позвольте мне, — сказала я.

Он посмотрел на меня, потом на книгу, потом снова на меня. И пододвинул её ко мне.

— Вы ведь всё равно это сделаете, — сказал он. — Лучше я буду знать заранее.

Прежде чем начать, я пролистала книгу целиком, просто чтобы понять, как она устроена. Бирс вёл её так, как вели бы бухгалтерию в хорошей конторе: каждый месяц начинался с новой страницы, сверху — название месяца, выведенное с завитком, снизу — итог: столько-то визитов, столько-то обедов, столько-то чаепитий. На последней странице каждого месяца была отдельная табличка, которую я сначала приняла за опись серебра. Оказалось — «Отлучки прислуги». Бирс записывал, кто из домашних когда отлучался из дома, — видимо, по старому правилу, заведённому ещё покойным господином.

«Г. Бирс — понедельник, с 9 до 13».

«Марта, кухарка, — воскресенье, после обеда».

«Лиззи и Нэн, горничные, — поочерёдно, суббота».

«Т. Бирс, охрана, — по графику смен».

«Г-жа Ловелл — среда и суббота, с утра до 4 пополудни. К брату, средн. ярус».

Я пробежала табличку глазами и перевернула страницу. Отлучки прислуги меня не интересовали: меня интересовали гости, люди, которые приходили в дом извне. Я тогда думала, что вор пришёл извне. Почти все так думают поначалу.

Через несколько дней я вернусь к этой табличке и буду смотреть на неё так долго, что Бирс спросит, не нужна ли мне лупа. Но это будет потом.

Я начала с конца — с последней записи, вчерашнего салона, где Бирс аккуратно перечислил всех двенадцать гостей с точным временем прибытия, — и пошла назад, день за днём. Мне не нужно было читать всё. Мне нужно было найти то, что выбивалось из ряда.

Ряд был такой. Визиты подруг — по средам и пятницам. Поэт Фей — почти каждый день, к обеду. Нотариус — раз в месяц. Поставщики — через заднюю дверь, отдельной графой. Огюст — не записан вовсе, видимо, потому что живёт в доме. Госпожа Аверилл — трижды за последний месяц, всегда к чаю, всегда с пометкой Бирса: «Новая знакомая госпожи. Из Каменных Ключей. Вдова». Капитан Орсо — однажды, две недели назад, «по делу о проезде фуникулёром для благотворительного вечера». Советник Дрю — однажды, три недели назад, «с супругой, с визитом соболезнования по случаю годовщины».

А ровно неделю назад, во вторник, в одиннадцать утра, стояло:

«Господин М. Талль, ювелир-оценщик, Гильдия Огранщиков, Бронзовая ул., средн. ярус. По приглашению госпожи. Осмотр Слезы для страховой описи. Пробыл в гостиной один час двадцать минут. Был один».

Я перечитала дважды. Потом подняла глаза на мистера Астора.

— Неделю назад, — сказала я. — Ювелир. Осматривал Слезу. Был в гостиной один. Час двадцать минут.

— Один? — переспросил мистер Астор. — Без хозяйки?

— «Был один», — прочла я. — Это пометка Бирса. Он пишет пометки, только когда что-то не так, как обычно. У остальных визитов такой пометки нет.

Мистер Астор встал.

— Спросим госпожу Марш, — сказал он.

Мы нашли её в гостиной, у витрины. Она стояла, положив ладонь на хрустальный колпак, и смотрела на пустую подставку. Когда мы вошли, она убрала руку — быстро, будто её застали за чем-то неприличным.

— Ювелир? — переспросила она, когда мистер Астор спросил. — Талль? Да. Он приходил на прошлой неделе. Страховая компания требует ежегодной оценки. Раньше приходил старый Гарвин, но он умер весной, и мне порекомендовали Талля. Молодой, говорили, но толковый.