Астор и Гласс. Тени соляного переулка

— Кто порекомендовал?

Вдова задумалась.

— Не помню. Кто-то на благотворительном вечере. Может быть, госпожа Аверилл? Или Кольвин? Нет... — Она поморщилась. — Не помню. Это важно?

— Может быть, — сказал мистер Астор. — Почему он был в гостиной один?

— У меня разболелась голова, — сказала вдова. — Он сказал, что ему нужен час, чтобы осмотреть кристалл, взвесить, проверить чистоту. Что это скучно и мне не обязательно присутствовать. Я открыла ему витрину и ушла к себе. Эфа принесла мне капли. — Она нахмурилась. — Бирс был в доме. В коридоре.

— Витрину открыли вы?

— Я. Ключом. — Вдова коснулась цепочки на шее. — Потом, когда он закончил, я пришла и закрыла. Слеза была на месте. Я проверила. Я даже приложила её к уху. Она шептала.

Мистер Астор кивнул и молча подошёл к витрине. Опустился на колени. Положил ладонь на паркет у журавлиной лапы — там, где лежал утром, слушая ноктюрн. Закрыл глаза.

Я тем временем обошла витрину кругом. Медленно, глядя под ноги.

Утром я смотрела на витрину сверху — на замок, на петли, на подушечку. Сейчас я смотрела вниз. На паркет. Горный кедр, уложенный ёлочкой, натёртый воском до медового блеска. Хороший, дорогой воск, пахнущий мёдом и смолой. Им натирали весь пол в гостиной, и весь пол был одинаково гладким и блестящим.

Весь, кроме одного места.

У левой задней ножки витрины, со стороны, обращённой к окну — там, где утром, как я помнила, стоял Огюст, открывая форточку, — на паркете было пятно. Небольшое, с ладонь. Матовое. Будто кто-то натёр пол другим воском — более светлым, более твёрдым, без медового запаха. Я наклонилась и потрогала пятно пальцем. Шероховатое. Под ногтем осталась крошечная белая крупинка.

Я понюхала. Воск. Но не медовый, не тот, которым натирают полы. Резкий, чуть горьковатый. Такой воск я видела у отца на столе: им запечатывали официальные письма Совета. Но запечатывали красным. Этот был белый.

Белый воск. Ювелирный. Его используют, чтобы снимать слепки.

— Мистер Астор, — сказала я тихо.

Он открыл глаза.

— Посмотрите. Здесь.

Он посмотрел. Потрогал пятно. Нахмурился.

— Воск, — сказал он.

— Ювелирный, — сказала я. — Для слепков. Им снимают формы с колец, с печатей. И с замков. Если прижать комок к скважине — получится отпечаток. По нему можно сделать ключ. Здесь кто-то уронил воск. Или работал с ним прямо здесь, на полу. Потом убрал, но не до конца. Он въелся в старый воск на паркете.

Мистер Астор посмотрел на пятно. Потом на замок витрины. Потом на меня.

— Час двадцать минут, — сказал он медленно. — Один. С открытой витриной. Он мог снять слепок не только с замка. Он мог снять слепок со всего.

— Или просто с замка, — сказала я. — Чтобы кто-то потом мог открыть витрину без ключа. Тихо. Как табакерку.

Мы посмотрели друг на друга. Я видела, что он вспомнил то же, что и я: «Шёлк скользит по стеклу. И щелчок. Тихий. Как будто закрыли табакерку».

— Ювелир, — сказал мистер Астор.

— Ювелир снял слепок, — сказала я. — Это ещё не значит, что ювелир украл. В ночь салона его здесь не было. Его нет в списке гостей.

— Но слепок у него.

— Слепок у него, — согласилась я. — Или был у него. Или он сделал ключ и отдал кому-то. Или продал.

Вдова Марш, стоявшая у окна, смотрела на нас со всё нарастающим ужасом.

— Вы хотите сказать, — проговорила она, — что я сама впустила его? Сама открыла ему витрину? Сама ушла?

— Вы не могли знать, госпожа Марш, — сказал мистер Астор мягко.

— Я должна была знать! — Голос её сорвался. — Себастьян бы знал. Себастьян никогда никого не оставлял со Слезой одного. Никогда. Даже меня. А я... у меня болела голова.

Мистер Астор встал, отряхнул колени. Посмотрел на меня. Я кивнула: да, надо ехать к ювелиру. Бронзовая улица, средний ярус. Сегодня же. Пока он не...

И в этот момент снизу, с улицы, донёсся звук, который я узнала бы среди тысячи. Резкий, пронзительный, на двух нотах — свисток стражи. Потом скрип колёс. Потом топот сапог по ступеням крыльца.

Вдова Марш побелела.

— Нет, — прошептала она. — Я же не вызывала. Я никому не говорила.

Внизу хлопнула дверь. Раздался голос Бирса — ровный, почтительный, — и другой голос, громкий, хриплый, раздражённый, с тем особым выговором средних ярусов, от которого учителя на Лилейной террасе морщились и поправляли учеников:

— Инспектор Тобиас Крейн, городская стража. Где хозяйка? Мне сообщили о краже. И, говорят, у вас тут уже какой-то шарлатан по полу ползает.

Мистер Астор закрыл глаза. Я увидела, как он беззвучно произнёс одно слово, и, кажется, это было имя.

— Вальдемары, — сказала вдова Марш с ненавистью. — Изольда. Это она. Она всегда первой узнаёт о чужих несчастьях — и всегда первой о них рассказывает.

По лестнице поднимались тяжёлые шаги. Я быстро закрыла блокнот, сунула его в сумку вместе с конвертом красных крошек и встала рядом с мистером Астором — так, как, я надеялась, стоят секретари, которые здесь по праву.

Мистер Астор, не открывая глаз, сказал мне очень тихо:

— Мисс Гласс. Что бы он ни говорил — не спорьте с ним. Он не любит, когда с ним спорят.

— А вы?

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В серых грозовых глазах мелькнуло что-то похожее на озорство.

— А я спорю с ним всегда, — сказал он. — Это наша традиция.

Шаги приближались. Тяжёлые, неровные: левая нога ступала твёрже правой, будто когда-то её повредили и с тех пор она берегла себя. На каждой площадке шаги останавливались, и раздавалось громкое сопение — человек, поднимавшийся по лестнице, не привык к лестницам верхних террас, где ступени выше, а пролёты длиннее, чем на средних ярусах. Вдова Марш поправила жемчуг. Я поправила воротничок. Мистер Астор не поправил ничего — только встал чуть ровнее и сложил руки за спиной, точь-в-точь как Бирс.

Дверь гостиной распахнулась.

Глава 5

Инспектор Крейн

1

Инспектор Тобиас Крейн вошёл в гостиную Маршей так, как входит в посудную лавку человек, которому заранее сказали, что он всё разобьёт, и который решил не разочаровывать.

Он был невысокий, широкий, плотный, с короткой толстой шеей, на которой сидела крупная голова в форменной фуражке стражи. Фуражку он не снял. Лицо красное, обветренное, с крупным носом и густыми рыжеватыми усами, кончики которых, видимо, когда-то закручивал, а потом махнул рукой. Глаза маленькие, светло-карие, цепкие, почти без ресниц — они обежали гостиную за одну секунду, и я была уверена, что он запомнил всё: витрину, люстры, рояль, вдову, нас. Мундир синий, форменный, застёгнутый на все пуговицы, кроме самой нижней: видимо, она не сходилась на животе. На ногах — тяжёлые сапоги, которые оставили на медовом паркете две цепочки грязных следов. Левый след был глубже правого.

За ним вошли двое стражников помоложе — длинные, тощие, в таких же мундирах, с одинаково испуганными лицами, — и Бирс, который смотрел на следы на паркете с выражением тихого страдания.

Крейн остановился посреди гостиной, широко расставив ноги, и оглядел нас — вдову у окна, меня у витрины, мистера Астора рядом со мной.

— Ну конечно, — сказал он. — Конечно. Астор.

— Инспектор, — сказал мистер Астор и вежливо поклонился. — Какая неожиданная радость.

— Радость, — повторил Крейн. Голос у него был громкий, хриплый, привыкший перекрикивать рыночный шум. — У меня, Астор, от тебя радость, как от зубной боли. Только зубная боль проходит, а ты нет. Что ты здесь делаешь?

— Работаю.

— Работает он. — Крейн повернулся к вдове Марш и стянул наконец фуражку, обнажив короткие рыжие волосы с проседью на висках. Поклонился он плохо — неловко, по-простому, всем туловищем, как кланяются на средних ярусах. — Госпожа Марш. Инспектор Крейн, городская стража, отдел краж и пропаж. Мне сообщили, что у вас вчера вечером украли какую-то... реликвию. Почему вы не обратились в стражу?

— Кто вам сообщил? — спросила вдова Марш ледяным голосом.

— Это служебная информация, госпожа.

— Вальдемары, — сказала вдова. Это был не вопрос.

Крейн чуть заметно поморщился, и это было ответом.

— Неважно кто, госпожа. Важно, что кража есть, а стражи нет. А вместо стражи есть он. — Крейн ткнул большим пальцем в сторону мистера Астора, не глядя на него. — Госпожа Марш, при всём уважении. Этот человек — не сыщик. Он фокусник. Он лежит на полу, прикладывает ухо к стенам и рассказывает людям сказки про голоса в камнях. Иногда ему везёт, и сказка совпадает с правдой. Чаще — не совпадает. А газетчики потом пишут, что он гений.

— Инспектор, — сказал мистер Астор мягко. — В прошлом месяце, на Бондарной улице, сказка совпала с правдой.

Крейн медленно повернулся к нему. Лицо у него стало ещё краснее.

— На Бондарной улице, — сказал он раздельно, — я три недели искал пропавшего ростовщика. Три недели. Опросил сорок человек. Проверил все долговые расписки. А потом пришёл ты, полежал на полу в его подвале и сказал: «Он здесь». И он был там. За ложной стеной. — Крейн помолчал. — Ты сказал, что слышал, как он стучит.

— Он стучал, — сказал мистер Астор. — Неделю. Сначала громко, потом тише. Потом перестал.

— Он был мёртв, когда мы его нашли.

— Я знаю, — сказал мистер Астор тихо. — Я пришёл слишком поздно. Меня позвали слишком поздно.

На секунду в гостиной стало тихо. Крейн смотрел на мистера Астора. Мистер Астор — на Крейна. Я — на обоих. И вдруг я поняла, что между ними есть что-то, чего я не знаю: не вражда, а что-то сложнее. История. Подвал на Бондарной улице, мёртвый ростовщик за ложной стеной, неделя стука, который никто не услышал, кроме одного человека.

— Ладно, — сказал Крейн наконец, отводя глаза. — Неважно. Это другое дело. А здесь — моё. Кража на верхней террасе — дело стражи. Госпожа Марш, я прошу вас рассказать мне всё. С самого начала.

Вдова Марш посмотрела на мистера Астора. Мистер Астор едва заметно кивнул. Вдова вздохнула и начала рассказывать — во второй раз за день, — но уже короче, суше, без слёз: салон, двенадцать гостей, ноктюрн, пустая подставка. Про трещину она не сказала ни слова. Про охрану сказала: «Отпустила, чтобы не мешали гостям». Про страховку промолчала. Крейн слушал, широко расставив ноги, и один из его тощих стражников записывал в форменную книжку. Записывал он медленно, шевеля губами, и я видела, что он пропускает половину.

Мне захотелось подойти и забрать у него книжку. Я сдержалась.

Когда вдова закончила, Крейн подошёл к витрине. Обошёл её кругом. Наклонился к замку — так близко, что его усы почти коснулись хрусталя. Потрогал замок толстым пальцем. Поскрёб ногтем петли.

— Не взломано, — сказал он. — Значит, ключ.

— Ключ у меня, — сказала вдова. — Всё время. На шее.

— Значит, второй ключ, — сказал Крейн. — Или дубликат. Кто ещё имеет доступ к вашей шее, госпожа?

Вдова Марш задохнулась от возмущения. Я опустила глаза в пол, чтобы никто не увидел моего лица. Мистер Астор кашлянул.

— Я имею в виду, — поправился Крейн, нисколько не смутившись, — кто мог снять ключ, пока вы спите? Или пока моетесь? Или пока не смотрите? Горничная? Компаньонка? Камердинер покойного мужа?

— Никто, — сказала вдова Марш. — Я сплю с ним. Я моюсь с ним. Я не снимаю его никогда.

— Никогда — это долго, госпожа, — сказал Крейн. — Люди всегда что-нибудь снимают.

Он отошёл от витрины и встал посреди гостиной, сунув большие пальцы за ремень. Огляделся ещё раз — медленно, тяжело, как оглядывается бык, решающий, куда бежать.

— Значит, так, — сказал он. — Витрина не взломана. Чужих в доме не было, кроме гостей. Гостей двенадцать, все из хороших семей, все друзья хозяйки. Ни один из них не станет красть фамильную реликвию у вдовы, с которой обедает каждую среду. Это не их стиль. Они воруют иначе: на бирже, в Совете, в договорах. А это — простая кража. Значит, кто-то из своих. Из дома. Прислуга. Или родственник.

Вдова Марш открыла рот, чтобы возразить. Крейн поднял ладонь.

— Я не обвиняю, госпожа. Я рассуждаю. Двадцать лет в страже. В девяти случаях из десяти, когда у богатой вдовы пропадает ценность из запертой комнаты, её берёт кто-то, кто живёт в этом доме. Это не сказки про голоса в стенах. Это статистика.

— А десятый случай? — спросил мистер Астор.

Крейн посмотрел на него.

— Десятый случай, Астор, — сказал он, — это когда приходишь ты и говоришь, что её унёс призрак.

Один из тощих стражников хихикнул. Крейн бросил на него взгляд, и тот поперхнулся.

— Я не говорю, что её унёс призрак, — сказал мистер Астор спокойно. — Я говорю, что её унесли вниз. Через служебную лестницу, через кухню, через задний двор, в переулок, к Звоннице. А оттуда — на нижние ярусы. К реке. Я это слышал.

— Слышал, — повторил Крейн.

— Слышал.

— Где доказательства?

— Мои уши.

— Твои уши, — сказал Крейн с видимым наслаждением, — в суде не принимают, Астор. Твои уши нельзя приложить к делу. Твои уши нельзя показать присяжным. Если я приду к судье и скажу, что Даниэль Астор слышал, как кристалл кричал на служебной лестнице, судья спросит, давно ли я пью. А если я приду и скажу, что у дворецкого на подошвах глина с нижнего яруса и он не может объяснить, где был в понедельник утром, — тогда это дело. — Крейн повернулся к Бирсу. — У вас ведь глина на подошвах, господин Бирс?

Бирс, стоявший у двери, не шелохнулся. Только жилка на виске снова дёрнулась.

Я перевела взгляд на мистера Астора. Он смотрел на Крейна с удивлением.

— Откуда вы знаете про глину? — спросил он.

— А я не знаю, — сказал Крейн. — Я угадал. Посмотрел на его ботинки, когда он открывал мне дверь. Двадцать лет в страже, Астор. Ботинки — это первое, на что смотришь. Ботинки не врут.

Я подумала, что ботинки — это то, на что смотрю и я. И что Крейн, при всей своей грубости, посмотрел туда же, куда и я, и увидел то же, что и я. Только я записала «глина», а он сказал вслух при всех. И мне вдруг стало неприятно — не от того, что он это сказал, а от того, что я не успела первой подумать, что из этого следует.

А следовало, как потом выяснится, совсем не то, что подумали мы все.

— Значит, так, — повторил Крейн, повернувшись к вдове. — Госпожа Марш, с этого момента расследование ведёт стража. Я прошу всех домашних не покидать дом без моего разрешения. Гостей я опрошу сам. А вы, Астор, — он повернулся к мистеру Астору, — можете идти домой и лежать на своём полу. Здесь вам больше делать нечего.

Мистер Астор не шелохнулся.

— Госпожа Марш наняла меня, инспектор, — сказал он. — Не вас. Она заплатила задаток. Я работаю на неё.

— А я работаю на город.

— Город не вернёт ей Слезу, — сказал мистер Астор. — А я верну.

Крейн побагровел. Вдова Марш, стоявшая у окна, вдруг выпрямилась во весь свой невысокий рост и сказала тем голосом, каким, наверное, когда-то её свекровь разговаривала с поставщиками:

— Инспектор. Мистер Астор останется. И его секретарь тоже. Это мой дом. И моя Слеза. И я решаю, кто будет её искать.

Крейн посмотрел на неё. Потом на мистера Астора. Потом — впервые с той минуты, как вошёл, — на меня. Долго. Оценивающе. Будто только сейчас заметил, что в комнате есть ещё кто-то.

— Секретарь, — сказал он. — У Астора теперь секретарь. — И вдруг криво усмехнулся. — Сочувствую, барышня. Искренне.

— Благодарю, инспектор, — сказала я. — Мне пока нравится.

— Пока, — сказал Крейн. — Все так говорят. Пока.

Он надел фуражку, махнул стражникам и тяжело зашагал к двери, оставляя на паркете новые грязные следы. У порога он обернулся.

Стражники потянулись за ним. Тот, что записывал, на ходу захлопнул форменную книжку, и из неё выпал листок. Я подняла его. Это был список гостей — неполный, с ошибками: госпожа Аверилл была записана как «Аврил», полковник Брэм — как «Брамм», а Изольды Вальдемар не было вовсе. Видимо, в доме Вальдемаров, откуда пришёл донос, решили, что Изольду упоминать не обязательно. Я сложила листок и протянула стражнику. Он взял, покраснел до ушей и пробормотал «спасибо, барышня». Крейн, стоявший у двери, видел это. Он ничего не сказал, но я заметила, как дёрнулся его рыжий ус.

— Астор. Если ты опять полезешь в мои дела, я тебя арестую за препятствование следствию. Мне всё равно, что напишут газеты.

— Вы меня уже трижды арестовывали, инспектор, — сказал мистер Астор. — И каждый раз отпускали.

— В четвёртый раз не отпущу, — сказал Крейн.

И вышел, хромая на правую ногу, — левая, как я теперь поняла, ступала твёрже потому, что он её берёг меньше.

2

Крейн, разумеется, никуда не ушёл. Он вышел из гостиной, чтобы, как он выразился в коридоре достаточно громко, чтобы мы услышали, «заняться настоящей работой». Настоящая работа заключалась в том, что он велел Бирсу собрать всех домашних в людской и по очереди вызывал их в малую столовую — ту самую, где накануне подавали форель в соляной корке.

Мы с мистером Астором остались в гостиной. Вдова Марш ушла к себе, сославшись на головную боль. Эфа Ловелл ушла вместе с ней — бесшумно, как тень, которую уводят за собой, — и я заметила это, только когда её окно опустело.

— Он нас выгнал, — сказал мистер Астор, глядя на дверь, за которой скрылся Крейн. — Формально.

— Формально, — согласилась я. — Но госпожа Марш нас оставила. Тоже формально.

— Значит, мы в доме, но не в деле.

— Значит, мы в доме, — сказала я. — А дело — это то, что мы из него сделаем.

Мистер Астор посмотрел на меня с любопытством.

— Вы так говорите, будто занимались этим всю жизнь.

— Я всю жизнь занималась счетами, — сказала я. — Это то же самое. Есть приход, есть расход, где-то разница. Нужно найти, куда ушла разница. Здесь разница — Слеза.

Он хмыкнул.

Малая столовая была за стеной. Стена была толстая, старая, сложенная из того же песчаника, что и весь дом, и обычный человек ничего бы сквозь неё не услышал. Но мистер Астор не был обычным человеком. Он подошёл к стене, приложил к ней ладонь и закрыл глаза. Через минуту он начал пересказывать мне вполголоса — с паузами, иногда сбиваясь, иногда поправляясь, — то, что происходило по ту сторону.

Это было удивительно. Это было, если честно, немного жутко. Он стоял у шёлковой обивки с ивовыми ветвями, с закрытыми глазами, и говорил голосами других людей, будто сам был стеной.

— Кухарка, — сказал он. — Марта. Боится. Говорит, что весь вечер была на кухне. Что видела, как Бирс выходил в буфетную. Что ничего не знает. Крейн спрашивает, кто ещё был на кухне во время ноктюрна. Она говорит: девочки, Лиззи и Нэн. И госпожа Ловелл заходила. За горячим кувшином, для грелки госпоже. — Он помолчал. — Крейн не обратил внимания. Спрашивает про Бирса. Про понедельники.

Я записала: «Э. Л. — кухня во время ноктюрна? За кувшином?» И остановилась. Посмотрела на запись. Это противоречило тому, что сказал Бирс: «Госпожа Ловелл была при госпоже». Но в полутьме, во время музыки, компаньонка могла выйти за кувшином и вернуться, и никто бы не заметил. Компаньонок никто не замечает.

Я хотела сказать об этом мистеру Астору. Но он уже слушал дальше.

— Горничные, — сказал он. — Лиззи плачет. Нэн злится. Говорят, ничего не видели. Говорят... — Он вдруг чуть улыбнулся. — Нэн говорит, что инспектор наследил на паркете и господин Бирс до ночи будет его оттирать. Крейн рявкнул на неё. Лиззи заплакала сильнее.

Потом был сын Бирса, Томас, охранник. Молодой голос, напряжённый. Мистер Астор пересказал: Томас в понедельник вечером был свободен, госпожа отпустила охрану, он ушёл в казарму на Аркадной, где его видели двадцать человек. Отца в понедельник утром он не видел. Где отец бывает по понедельникам — не знает. «Это его дело, сэр».

— Он врёт, — сказал мистер Астор. — Знает. Стены сжались, как у отца. Но не скажет.

Потом Крейн вызвал Огюста.

Огюст пробыл в малой столовой дольше всех. Мистер Астор пересказывал разговор почти дословно, и я записывала, и с каждой минутой мне становилось яснее, к чему ведёт Крейн. Он был груб, но не глуп. Он задавал Огюсту те же вопросы, что задавали мы, — где был, что видел, зачем открывал форточку, — но задавал их иначе: прямо, в лоб, повторяя один и тот же вопрос по пять раз, пока Огюст не начинал путаться.

— Он спросил, много ли он проиграл у Мэддокса, — пересказал мистер Астор. — Огюст сказал «немного». Крейн сказал: «Покажите карманы». Огюст отказался. Крейн сказал, что тогда позовёт стражников, и они покажут сами. Огюст показал. — Мистер Астор открыл глаза и посмотрел на меня. — Квитанции. Из ломбарда. Розовые.

— Финнеган, Звонница, — сказала я.

— Четыре штуки, — сказал мистер Астор. — Крейн читает вслух. Брошь с сапфиром. Серьги с жемчугом. Браслет. И кольцо с изумрудом. Всё — тётушкино. Всё заложено за последние два месяца. — Он помолчал. — Огюст говорит, что тётушка сама ему дала. Крейн смеётся. Огюст говорит, что выкупит. Крейн спрашивает, на какие деньги. Огюст молчит.

Я записывала, и рука у меня двигалась сама. Брошь, серьги, браслет, кольцо. Заложены, подменены стразами. Тётушка не заметила — или заметила и промолчала. Огюст в долгах у Мэддокса. Огюст открывал форточку рядом с витриной во время ноктюрна. Огюст пил за Слезу за сорок минут до кражи.

Если бы я была Крейном, я бы тоже поставила на Огюста.

Видимо, Крейн так и сделал. Через несколько минут дверь малой столовой распахнулась, и он вышел в коридор, торжествующий, с розовыми квитанциями в руке. За ним — бледный Огюст и один из тощих стражников, державший Огюста под локоть.

Крейн заглянул в гостиную.

— А, вы ещё здесь, — сказал он, увидев нас. — Ну что, Астор? Как там твои голоса в стенах? Что они говорят про племянничка, который закладывает тётушкины бриллианты, чтобы расплатиться за карты?

— Они говорят, что он не брал Слезу, инспектор, — сказал мистер Астор.

— Конечно, — сказал Крейн. — А квитанции ему феи подложили. — Он помахал розовыми бумажками. — Четыре вещи из дома за два месяца, Астор. Четыре. А теперь пятая. Самая дорогая. Племянник по уши в долгах, проигрался у Мэддокса так, что ему уже не дают в кредит. Стоит рядом с витриной в темноте. Тётушка смотрит в другую сторону, слушает стишки. Племянник открывает форточку — для отвода глаз — и прихватывает кристалл. Утром несёт его вниз, к перекупщикам. Вот тебе и «вниз, к реке». Твои стены тебе не соврали, Астор. Они просто не сказали, кто именно нёс.

Это было убедительно. Это было, как ни неприятно мне было это признавать, гораздо убедительнее, чем всё, что мы с мистером Астором к тому времени установили. У Крейна был подозреваемый, мотив, возможность и розовые квитанции. У нас были крик кристалла, красные крошки, о которых я ещё никому не сказала, и пятно белого воска, которое я рассчитывала показать Крейну, но теперь передумала.

— Инспектор, — сказал мистер Астор. — В понедельник ночью Огюст Марш был у Мэддокса. С полуночи до утра. Его видели двадцать человек.

— А Слезу украли около десяти, — сказал Крейн. — У него было два часа, чтобы её спрятать. Или отдать сообщнику. А к Мэддоксу пошёл уже потом. Для алиби.

— Он не мог нести её через служебную лестницу. Он стоял у парадных дверей. Он ни разу не выходил из гостиной во время ноктюрна. Это видели все.

— Все видели в темноте, — сказал Крейн. — А в темноте, Астор, видно только то, что хочется видеть.

Огюст, стоявший за его спиной, поднял голову и посмотрел на меня. Не на мистера Астора — на меня. В его глазах не было ни улыбки, ни ямочки на щеке. Было что-то похожее на просьбу. Я не знала, о чём он просит. Я не знала, что ему ответить.

Я посмотрела на квитанции в руке Крейна. Розовые бумажки, четыре штуки, с печатью ломбарда Финнегана — синий якорь в круге. Брошь с сапфиром. Серьги с жемчугом. Браслет. Кольцо с изумрудом. Всё мелкое, всё такое, что можно унести в кармане жилета и не заметить. И ни одной вещи крупнее. Человек, который два месяца закладывает тётушкины украшения по одному, осторожно, подменяя стразами, чтобы никто не заметил, — такой человек не крадёт двухсотлетнюю реликвию из витрины посреди салона на глазах у двенадцати гостей. Это не его почерк. Я записала это в блокнот: «Огюст — мелко, по одному, тайно. Слеза — крупно, разом, при всех. Почерк не тот».

— Он не брал, — повторил мистер Астор упрямо. — Я слышал. Стены не сжимались, когда он говорил, что не брал.

— Стены, — сказал Крейн. — Опять стены. — Он покачал головой, почти сочувственно. — Астор, ты хороший парень. Честное слово. Ты нашёл того ростовщика. Ты нашёл сына прачки с Береговой. Ты помогаешь людям, у которых нет денег на стражу. Я это знаю. Но ты не сыщик. Ты... слушатель. Ты слышишь кусочки. А чтобы раскрыть дело, нужно сложить кусочки вместе. А этого ты не умеешь.

Мистер Астор побледнел. Я видела, как у него сжались челюсти.

— Я умею, — сказал он.

— Ну так сложи, — сказал Крейн. — Сложи, Астор. Ты говоришь — вниз, к реке. Ладно. Кто в этом доме ходит вниз, к реке? Кто может пронести кристалл через кухню и служебную лестницу, не вызвав вопросов? Кто ходит по понедельникам неизвестно куда и приносит на ботинках глину? Сложи. А я пока займусь племянником, у которого в кармане четыре квитанции.