Астор и Гласс. Тени соляного переулка

У ворот стоял ещё один экипаж — изящный, светло-серый, запряжённый парой механических лошадей на пружинном ходу, последней модели, такие делали только в мастерских Ренна. На дверце — три соляных кристалла под короной.

Вальдемары.

Вдова Марш нахмурилась, увидев его.

— Изольда, — сказала она с досадой. — Я же просила никого не принимать. Она вчера была у меня на салоне, она одна из двенадцати, и вот — приехала. Наверняка опять за сплетнями. Вальдемары всегда первыми узнают о чужих несчастьях. Это у них семейное.

Экипаж остановился. Кучер распахнул дверцу. Вдова Марш вышла первой, опираясь на его руку. Мистер Астор — следом. Я — последней.

И в ту же секунду из дверей особняка вышла молодая женщина.

Высокая, тонкая, в бледно-голубом платье для визитов, с белокурыми волосами, уложенными в модную причёску «каскад», какую в прошлом сезоне ввела жена председателя Совета. На руках — длинные перчатки цвета сливок. Лицо у неё было почти не изменившимся: те же светлые глаза, тот же маленький рот, та же привычка чуть приподнимать подбородок, будто она смотрит на мир через невидимую изгородь.

Изольда Вальдемар. Мы учились у одного учителя музыки, мадам Корвен, с семи до четырнадцати лет. Сидели за одним инструментом, когда мадам Корвен учила нас играть в четыре руки. Изольда играла верхнюю партию, я — нижнюю. Она всегда сбивалась на третьем такте, а я всегда ждала её, отсчитывая паузу, чтобы мы закончили вместе. Однажды, когда нам было по девять, она призналась мне, что боится темноты, а я призналась ей, что не слышу в себе никакого дара. Она обещала никому не говорить. Через неделю об этом знала вся Лилейная терраса.

Мы не виделись с тех пор, как мне исполнилось двадцать два. Ей тогда было двадцать один, и она танцевала на балу в честь моего совершеннолетия, на который я не пришла. Об этом тоже знала вся Лилейная терраса.

Изольда спустилась с крыльца, подошла к вдове Марш, поцеловала воздух у её щеки.

— Корделия, дорогая, — сказала она звонким голосом. — Я не могла не приехать. Я всю ночь не спала. Это ужасно, просто ужасно. Мама велела передать, что она в отчаянии. Если что-то нужно — что угодно...

— Спасибо, Изольда, — сказала вдова Марш сухо. — Ничего не нужно. У меня сыщик.

Изольда повернулась к мистеру Астору. Оглядела его — плащ, манжеты в чернилах, щетину, — и на её лице появилось то выражение лёгкого, вежливого любопытства, с каким на верхних террасах рассматривают уличных акробатов.

— Это и есть знаменитый мистер Астор? — спросила она. — Который слышит камни? Я читала о вас в газете. Это правда, что вы разговариваете с призраками?

— Иногда они разговаривают со мной, — сказал мистер Астор вежливо. — Но редко по делу.

Изольда засмеялась — серебристым, отработанным смехом, которому её учила та же мадам Корвен, что учила нас музыке. Потом её взгляд скользнул дальше. На меня.

Я стояла в двух шагах позади мистера Астора, в своём сером платье с перешитым воротничком, в туфлях, которые жали, с карандашом за ухом, который я забыла вынуть. Изольда смотрела на меня секунду. Две. Три. Я считала. Лицо её не изменилось ни на волос. Ни тени узнавания. Только чуть дрогнули ресницы — так дрожат ресницы у человека, который увидел что-то неприятное и решил, что не видел.

— А это ваша... — Изольда сделала паузу, подбирая слово.

— Мой секретарь, — сказал мистер Астор.

— Как мило, — сказала Изольда. И отвернулась. — Корделия, я заеду завтра. Или пришлю записку. Мама просила узнать, не нужно ли... ну, ты понимаешь. Если что — мы рядом.

Она ещё раз поцеловала воздух у щеки вдовы, кивнула мистеру Астору, прошла мимо меня, не повернув головы — так близко, что меня обдало запахом её духов, «Ночная лилия», флакон стоил шесть сольдов, — и села в свой светло-серый экипаж. Механические лошади мягко тронулись, и экипаж покатился вниз по серпантину.

Я стояла и смотрела ему вслед. Не потому, что мне было больно. Мне не было больно. Мне было... никак. Как бывает никак, когда долго держишь руку в холодной воде и перестаёшь её чувствовать.

Я подумала, что она, конечно, узнала меня. Изольда никогда не была глупой. Она была трусливой, но не глупой. Она узнала меня и решила не узнавать. Потому что узнать Корнелию Гласс, дочь советника, в серой гувернантской одежде, с карандашом за ухом, у дверей чужого дома, значило бы завтра рассказать об этом маме. А мама рассказала бы своей подруге. А подруга — моей матери. А это, наверное, было бы неловко. Для всех.

Так что Изольда меня не узнала. Это было с её стороны почти любезностью.

Я вынула карандаш из-за уха и убрала в карман.

Странно, но в ту минуту я думала не об Изольде, а о мадам Корвен. О том, как она ставила нас с Изольдой рядом за роялем и говорила: «Нижняя партия — это не хуже, чем верхняя, Корнелия. Это фундамент. Без неё верхняя партия — просто красивый шум». Мне было девять, и я ей не верила. Нижняя партия была скучной: аккорды, аккорды, аккорды, а мелодию играла Изольда, и все хвалили Изольду. Но мадам Корвен говорила это каждый урок, и однажды я поверила. Не потому, что убедилась, а потому, что мне больше нечего было выбрать.

Теперь, стоя у ворот особняка Маршей с карандашом в кармане, я вдруг подумала, что мадам Корвен, возможно, была права. Изольда уехала в своём светло-сером экипаже — красивый шум. А я осталась. С блокнотом, со счетами, с сыщиком, который слышит камни.

— Мисс Гласс? — Мистер Астор стоял у крыльца, обернувшись ко мне. Вдова Марш уже поднималась по ступеням. — Вы идёте?

— Иду, — сказала я.

Он посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно. На моё лицо. Потом — в сторону, куда уехал экипаж Вальдемаров. Потом снова на меня. Он ничего не спросил. Он вообще не спросил ничего — ни тогда, ни потом. Позже я узнаю, что он заметил всё: как я отвернулась от дома с журавлями, как Изольда не узнала меня, как я вынула карандаш из-за уха. Но он не спросил, потому что, как он сказал мне через много месяцев, «некоторые вещи нельзя спрашивать — их можно только услышать, а вас я не слышу». Тогда я не поняла этих слов. Тогда я вообще ничего о нём не понимала.

Я поднялась по ступеням особняка Маршей следом за ним. На верхней ступени, у самых дверей, стоял дворецкий: высокий, седой, прямой, как столб, в чёрном фраке, с лицом, на котором двадцать лет службы выработали одно-единственное выражение — почтительного терпения. Он поклонился вдове Марш, поклонился мистеру Астору и, после едва заметной паузы, поклонился мне. Чуть ниже, чем кучер. Чуть выше, чем горничной.

Я поклонилась в ответ. Его ботинки были начищены до зеркального блеска. Все, кроме подошв.

2

Гостиная Маршей была из тех комнат, в которых сразу понимаешь, сколько стоит каждый предмет, и сразу же стыдишься того, что понимаешь.

Она занимала почти весь второй этаж южного крыла — длинная, высокая, с тремя окнами до пола, выходящими на каньон. Стены затянуты бледно-зелёным шёлком с узором из ивовых ветвей. Паркет — из горного кедра, уложенный ёлочкой, натёртый до тёмного медового блеска. Под потолком — три люстры, в каждой по двенадцать хрустальных сфер со светящимися медузами; днём медузы спали, свернувшись бледными комочками, и сферы казались пустыми. Вдоль стен — кресла и козетки, обитые тем же зелёным шёлком. У дальней стены — рояль из чёрного дерева, крышка закрыта. Ноты на пюпитре: «Ноктюрн мги», сочинение Аделарда Фонтейна, переложение для квартета.

А в центре комнаты, между вторым и третьим окном, стояла витрина.

Она была сделана из того же чёрного дерева, что и рояль, на четырёх резных ножках в виде журавлиных лап. Стеклянный колпак — не обычное стекло, а горный хрусталь, отшлифованный так, что сквозь него всё казалось чуть резче, чем есть. Внутри, на подушечке из тёмно-синего бархата, стояла подставка — тоже хрустальная, в форме раскрытой ладони. Пустая.

Вдова Марш остановилась в дверях и не пошла дальше. Я увидела, как дрогнули её губы.

— Вот, — сказала она. — Вот здесь.

Мистер Астор пошёл к витрине. Медленно, будто по льду. Я заметила, что он не смотрит на неё, — он смотрит в пол, на стены, на окна, будто прислушивается к комнате целиком, прежде чем подойти к главному.

Я осталась у двери, рядом с вдовой Марш, и достала из сумки блокнот. Настоящий блокнот, не оборот счёта: я купила его утром, по дороге на чердак, в лавке канцелярских товаров у станции № 6, за три медяка. Серый, в клеёнчатой обложке, на сорок листов. Позже их станет много — серых блокнотов, исписанных моим почерком. Но этот был первый.

— Госпожа Марш, — сказала я негромко, — вы позволите мне задать несколько вопросов вашему дворецкому?

Вдова посмотрела на меня рассеянно, будто не сразу вспомнив, кто я.

— Бирсу? Зачем?

— Мистеру Астору нужно знать, как всё было расставлено вчера вечером, — сказала я. — Где кто сидел. Когда что подавали. Это поможет ему... слушать.

Последнее я сказала наугад. Но вдова Марш, кажется, сочла это убедительным.

— Бирс! — позвала она. — Подойдите. Отвечайте мисс... мисс Гласс на всё, что она спросит.

Дворецкий подошёл. Вблизи он оказался ещё выше, чем на крыльце, и ещё седее. Лицо у него было длинное, с глубокими продольными морщинами, как у старой лошади, и такое же терпеливое. Он остановился передо мной, сложив руки за спиной.

— Слушаю, мисс.

— Как вас зовут, господин Бирс? Полностью.

Он чуть удивился. Видимо, его давно никто не спрашивал полного имени.

— Гарольд Бирс, мисс.

— Сколько лет вы служите в этом доме?

— Двадцать один год в феврале, мисс.

— Расскажите мне о вчерашнем вечере, — сказала я. — С самого начала. Во сколько начали приезжать гости?

Гарольд Бирс заговорил. Он говорил так, как говорят хорошие дворецкие, — ровно, точно, без лишних слов, с той особой памятью на детали, которая вырабатывается за двадцать лет наблюдения за чужими приёмами. Я записывала.

Первой, без пяти семь, приехала госпожа Тиммс, давняя подруга хозяйки, — пожилая дама с тростью и слуховым рожком. Ровно в семь — советник Дрю с супругой. В семь пять — супруги Кольвин, он банкир, она бывшая певица. В семь десять — полковник Брэм, в отставке, вдовец. В семь пятнадцать — вдова Сторм с Аркадной улицы. В семь двадцать — молодой поэт Лисандр Фей, которого вдова Марш «опекала», как выразился Бирс, с едва уловимой интонацией. В семь двадцать пять — капитан Орсо, начальник смены на центральной станции фуникулёров. В семь тридцать — госпожа Аверилл, новая знакомая хозяйки, впервые в этом доме. В семь сорок — барышня Изольда Вальдемар. Последним, в восемь без пяти, когда уже садились за стол, — племянник хозяйки, господин Огюст Марш.

— Это одиннадцать, — сказала я, сверившись с записями.

— Двенадцатой была госпожа Ловелл, мисс, — сказал Бирс. — Компаньонка госпожи. Она живёт в доме, но за столом сидела как гостья. Госпожа всегда её сажает за стол на салонах.

Я подняла глаза. В дальнем конце гостиной, у третьего окна, стояла молодая женщина, которую я до этого не заметила. Она стояла так тихо и так неподвижно, что сливалась со шторой. Лет двадцати трёх, худенькая, в тёмно-коричневом платье без украшений, с гладко зачёсанными русыми волосами. Лицо бледное, с острым подбородком и большими светлыми глазами. Руки сложены на животе. Она смотрела не на нас и не на мистера Астора, а в окно — на каньон.

Я записала: «Эфа Ловелл, компаньонка. 12-я».

— Что было дальше? — спросила я.

— В восемь сели за стол, мисс. В малой столовой, через коридор. — Бирс кивнул на дверь в противоположной стене. — Ужин из семи перемен. Суп из горных грибов. Форель с нижнего яруса в соляной корке. Утка с можжевельником. — Он перечислял ровным голосом, как перечисляют полки в кладовой. — Тосты. Первый тост — в восемь двадцать, советник Дрю, за хозяйку. Второй — в восемь сорок, полковник Брэм, за покойного господина Марша. Третий — в девять, господин Огюст, за Слезу мэра.

— За Слезу? — переспросила я.

— Да, мисс. Господин Огюст сказал: «За то, что делает этот дом этим домом». И поднял бокал в сторону гостиной. — Бирс помолчал. — Госпожа была тронута.

Я записала. Племянник, который пьёт за реликвию за час до её пропажи, — это стоило записать.

— В девять пятнадцать вернулись в гостиную, мисс, — продолжал Бирс. — Квартет уже был готов. Четверо музыкантов, приглашённых из «Зеркальной террасы». Сели вот здесь, у рояля. — Он показал. — Гости расположились в креслах. Госпожа — вот в этом кресле, у витрины. Подавали ликёры и засахаренные фрукты.

— Покажите, пожалуйста, кто где сидел.

Он показал. Я быстро набросала в блокноте план гостиной: окна, рояль, витрина, кресла. Кружками — гости. Стрелками — куда они смотрели. Вдова Марш — у витрины, в двух шагах. Справа от неё — госпожа Тиммс со слуховым рожком. Слева — госпожа Аверилл. Советник Дрю с супругой — у первого окна, далеко от витрины. Кольвины — на козетке у стены. Полковник Брэм — у рояля, он любил музыку. Вдова Сторм — рядом с ним. Поэт Лисандр Фей — на полу, на подушке, у ног хозяйки, «как полагается поэту», сказал Бирс без всякого выражения. Капитан Орсо — у второго окна. Изольда Вальдемар — в кресле у камина. Огюст Марш — стоя, у дверей, «он не любит сидеть, мисс, он говорит, что от сидения у него ноги затекают».

— А госпожа Ловелл?

Бирс чуть помедлил.

— Госпожа Ловелл, мисс, была при госпоже. Подавала ей шаль. Приносила ликёр. Ходила по комнате.

— То есть она не сидела на одном месте?

— Нет, мисс. Она редко сидит.

Я поставила в плане рядом с витриной маленький крестик и написала: «Э. Л. — подвижна».

— А вы, господин Бирс? Где были вы?

— У двери, мисс. Вот здесь. — Он показал на место у двери в коридор, в трёх шагах от того места, где стояли мы с вдовой. — Я всегда стою у двери, когда в гостиной гости. Чтобы подавать.

— Всё время?

Он чуть помедлил — едва заметно, на долю секунды, как вчера на чердаке медлила вдова, говоря «теперь».

— Почти всё время, мисс. Я выходил в буфетную за ликёрами. Дважды.

— Когда?

— В девять тридцать и около девяти пятидесяти, мисс.

Я записала. Потом спросила то, что меня больше всего интересовало с той минуты, как я увидела люстры с медузами и ноты на пюпитре.

— Господин Бирс, — сказала я. — «Ноктюрн мги». Его ведь играют в полутьме?

Дворецкий посмотрел на меня с новым выражением. Кажется, это было уважение.

— Да, мисс. Так задумал композитор. На время ноктюрна принято приглушать свет. Мы повернули сферы в люстрах к стене, чтобы медузы светили вполсилы. Госпожа любит, чтобы было как в мге, на закате. Розовато и тихо.

— Во сколько начался ноктюрн?

— В девять сорок, мисс. Он длится семь минут.

— Семь минут полутьмы, — сказала я. — В гостиной, где стоит витрина.

— Да, мисс.

Я подняла глаза от блокнота и посмотрела на вдову Марш. Она стояла рядом, слушая, и лицо у неё медленно бледнело.

— Я об этом не подумала, — сказала она тихо. — Я об этом совсем не подумала. Это было так красиво. Квартет играл, медузы светили розовым, я смотрела на Слезу... Она была там. Я уверена, что во время ноктюрна она была там. Я смотрела на неё. Свет падал на неё сквозь хрусталь, и она чуть светилась. Голубым.

— Вы уверены, что смотрели на неё всё время, госпожа Марш?

Вдова открыла рот. Закрыла его.

— Не всё время, — сказала она. — Лисандр... господин Фей читал мне на ухо свои стихи. Я поворачивалась к нему. И Эфа подавала мне шаль, становилось прохладно. Я надевала шаль. Но я смотрела. Почти всё время.

— А когда вы обнаружили, что её нет?

— Около десяти. Я встала, чтобы показать её госпоже Аверилл поближе. Подошла — а подставка пустая.

— Свет к тому времени уже вернули?

— Да. Сразу после ноктюрна. Бирс повернул сферы.

— Значит, между девятью сорока и девятью сорока семью, — сказала я, — гостиная была в полутьме. Между девятью сорока семью и десятью — при полном свете. А обнаружили пропажу около десяти. — Я посмотрела на витрину. — Витрина заперта. Ключ у вас на шее. Замок цел?

— Цел, — сказала вдова. — Я проверяла. Бирс проверял. Ключ всё время был на мне, я не снимала его даже ночью.

Я подошла к витрине. Мистер Астор стоял рядом с ней, на коленях, приложив ухо к паркету у самой журавлиной лапы. Глаза у него были закрыты. Он не заметил меня — или сделал вид. Я наклонилась над замком.

Замок был маленький, серебряный, с узорной скважиной. Никаких царапин. Никаких следов взлома. Петли стеклянного колпака — тоже целые, чистые. Если бы кто-то вскрывал витрину грубо, это было бы видно. Значит, вскрывали не грубо. Ключом. Или чем-то, что работает как ключ.

О ювелире-оценщике, который за неделю до кражи осматривал эту витрину, я узнаю только к вечеру, из книги визитов. Сейчас я знала только то, что видела: целый замок, целые петли, пустую подставку и семь минут розовой полутьмы, во время которых двенадцать гостей и одна компаньонка слушали ноктюрн.

Я сделала шаг назад и посмотрела на свой план. Двенадцать кружков. Одна звёздочка у витрины. Один крестик, подвижный. Дворецкий у двери, дважды выходивший. Тост за Слезу за сорок минут до ноктюрна. Квартет из театра, где, как я узнаю гораздо позже, кто-то уже начал скупать реактивы для консервации звука.

Тогда я ничего этого не знала. Тогда я просто стояла в зелёной шёлковой гостиной, держа в руках серый блокнот за три медяка, и впервые в жизни чувствовала, что моё умение считать нужно не для того, чтобы кто-то сэкономил на налогах, а для того, чтобы найти что-то, что действительно потерялось.

Это было странное чувство. Мне оно понравилось.

— Тише, — сказал вдруг мистер Астор с пола, не открывая глаз. — Пожалуйста. Все. Тише.

Мы замолчали. Вдова Марш, Бирс, я. Даже Эфа Ловелл у третьего окна, которая и так молчала, казалось, перестала дышать.

Мистер Астор лежал на паркете у витрины, прижав ухо к полу, и лицо у него было белым как бумага.

3

Он лежал так долго, что вдова Марш начала нервно теребить жемчуг.

Я снова считала — на этот раз по маятнику больших напольных часов в углу гостиной, тяжёлых, в корпусе из того же чёрного дерева, что витрина и рояль. Маятник ходил медленно и торжественно, раз в две секунды. Я насчитала сто двадцать качаний. Четыре минуты. Потом двести. Почти семь.

Мистер Астор не шевелился. Только пальцы правой руки, лежавшей на паркете, иногда чуть подрагивали, будто он нащупывал что-то в дереве — трещину, шов, узел. Губы его беззвучно шевелились. Один раз он резко втянул воздух, будто его ударили, и вдова Марш вскрикнула. Он не обратил внимания.

Позже он объяснит мне, что происходило в эти минуты. Не тогда — тогда он ещё не умел объяснять, а я ещё не умела спрашивать. Но через несколько месяцев, сидя на чердаке поздно вечером, когда тепла уже не было и мы оба кутались — он в плащ, я в шаль мадам Пэк, — он рассказал. Я записала это потом в серый блокнот, почти дословно, потому что мне хотелось понять, как это выглядит изнутри.

«Старый дом, — сказал он, — это как колодец. Чем глубже опускаешься, тем старше голоса. Сверху — вчерашний день, он громкий, яркий, его слышно сразу. Чуть ниже — прошлая неделя, прошлый месяц. Ещё ниже — годы. А на самом дне — то, что было, когда дом только строили: удары кирок, песни каменщиков, ругань подрядчиков. В доме Маршей колодец глубокий, двести лет. И когда я лёг на пол, на меня сначала обрушилось всё сразу. Двести лет балов, ужинов, ссор, похорон, свадеб. Двести лет людей, которые смеялись в этой гостиной и плакали в ней. Это как если бы вас столкнули в реку и одновременно на вас вылили сто вёдер воды. Надо сначала не утонуть. Потом — найти верх и низ. Потом — найти вчерашний вечер. Потом — найти в нём одну ноту».

Вот это он и делал, пока я считала качания маятника.

На сто восемьдесят седьмом качании он заговорил. Не открывая глаз, не поднимая головы, тихо, будто сам с собой:

— Музыка. Скрипка. Две скрипки, альт, виолончель. Медленно. Красиво. Темнее... стало темнее. Шорох — платья. Много платьев. Кто-то кашлянул. Кто-то... шепчет. Стихи? Плохие стихи. — Уголок его рта дёрнулся. — Очень плохие стихи. Про луну и соль.

Вдова Марш покраснела.

— Сердца, — продолжал мистер Астор. — Много сердец. Спокойные. Одно быстрое. Очень быстрое. Где? Не могу... рядом. Совсем рядом. — Его пальцы сжались на паркете. — Шёлк. Шёлк скользит по стеклу. И щелчок. Тихий. Как... как будто закрыли табакерку.

Я записала: «Щелчок — тихий. Во время ноктюрна».

— А потом...

Он замолчал. Лицо у него вдруг исказилось — не от боли, а от чего-то похожего на испуг. Он резко поднял голову от пола, будто его ужалили, и снова прижался ухом, теперь уже к другому месту — ближе к двери, ведущей в коридор.

— Кричит, — сказал он. — Она кричит.

— Кто? — прошептала вдова Марш.

— Слеза. — Он открыл глаза. Они были мокрые, красные по краям, и смотрели не на нас, а куда-то сквозь пол, вниз. — Она кричит. Не как человек. Как... как кристалл, когда его вынимают из места, где он стоял двести лет. Она привыкла к этой подставке, к этой комнате, к этим стенам. Её оторвали — и она закричала. Тонко, высоко, как стекло, когда по нему проводят ногтем. Никто из вас не мог этого услышать. Это не для ушей. Но стены услышали. Стены помнят.

Он встал на четвереньки, потом на колени, не отрывая ладони от пола, и пополз — медленно, как слепой, нащупывающий дорогу, — к двери в коридор. Вдова Марш отступила, давая ему дорогу. Бирс не шелохнулся. Эфа Ловелл у окна стояла неподвижно, только пальцы, сложенные на животе, сжались чуть сильнее.

— Сюда, — сказал мистер Астор у порога. — Крик идёт сюда. Удаляется. Кто-то несёт её... прочь.

Он выполз в коридор. Мы пошли за ним — вдова, я и, после секундного колебания, Бирс. Это было, должно быть, удивительное зрелище: сыщик в длинном светлом плаще, ползущий на четвереньках по ковровой дорожке особняка на Лилейной террасе, а за ним — хозяйка в мехах, секретарь с блокнотом и дворецкий во фраке. Если бы Ф. М. это видел, вышла бы прекрасная колонка. Я подумала, что никогда ему об этом не расскажу.

Коридор вёл направо — к парадной лестнице и налево — к служебной. Мистер Астор, не поднимая головы, повернул налево.

— Сюда, — сказал он. — Вниз.

Служебная лестница была узкой, каменной, без ковра, и пахла воском и кухней. По ней в дом носили дрова, бельё, подносы с ужином. По ней спускалась прислуга. Мистер Астор остановился на верхней ступени и прижал ладонь к стене.

— Вниз, — повторил он. — Крик уходит вниз. Слабеет. Её чем-то обернули... ткань. Плотная. Но она всё равно кричит. Вниз. Через кухню. Мимо кладовой. К заднему двору.

— Служебный ход, — сказал Бирс глухо. Это были его первые слова за всё время. — Задняя дверь выходит на хозяйственный двор. Оттуда — калитка в переулок. Ею пользуется прислуга и поставщики.

Вдова Марш повернулась к нему с таким выражением, будто он лично украл Слезу у неё из рук. Бирс стоял прямо, и лицо его не изменилось ни на волос. Но я, стоявшая ближе, увидела, как у него на виске дёрнулась жилка — так же, как у мистера Астора, когда тот слушал.

Мы спустились. Через кухню, где кухарка и две горничные замерли у плиты, глядя на нас с ужасом.

Кухарка — дородная женщина в белом чепце, с руками, красными от горячей воды, — уронила в кастрюлю половник, и бульон плеснул на плиту, зашипев. Младшая горничная, совсем девочка, лет пятнадцати, прижала ладони к щекам. Старшая сделала охранный знак, как делают на нижних ярусах: схватила с полки щепоть соли и бросила через левое плечо.

— Госпожа, — прошептала кухарка. — Это что же... это он слушает? Прямо тут? У меня на кухне?

— Тише, Марта, — сказал Бирс таким голосом, каким, наверное, говорил с ней двадцать лет. — Он работает.

Мистер Астор полз по каменному полу кухни, мимо плиты, мимо разделочного стола, на котором лежала нарезанная наполовину утка, и прижимал ладонь к каменным плитам. Я шла следом и думала о том, что в этой кухне тоже двести лет голосов: кухарки, поварята, судомойки, ругань из-за пригоревшего соуса, песни над тестом, слёзы над луком. Он слышал их все. И среди них искал один тонкий крик кристалла.

— Здесь шла быстро, — пробормотал он. — Здесь почти бежала. Кто-то нёс её быстро. Но осторожно. Мимо кладовой. К задней двери. Мистер Астор приложил ладонь к дверному косяку и стоял так, наверное, минуту.

— Здесь ещё слышно, — сказал он наконец. — Слабо. Дальше...

Он открыл дверь и вышел на хозяйственный двор. Двор был вымощен старым камнем, весь в щербинах, заставлен бочками и ящиками. В дальнем конце — калитка в каменной ограде. Мистер Астор дошёл до калитки, прижал ладонь к столбу, потом к земле. Потом выпрямился и долго стоял, глядя в переулок за калиткой.

Переулок уходил вниз. Узкий, крутой, мощённый ступенями, он спускался с Лилейной террасы куда-то к Звоннице, а оттуда — к станциям фуникулёров, к средним ярусам, к нижним.