Астор и Гласс. Тени соляного переулка

А потом он начал разговаривать.

Сначала негромко, будто про себя. Я не обратила внимания: многие люди бормочут, когда читают. Мой отец, например, читал отчёты Совета вслух, шёпотом, отделяя каждое слово, будто пробуя его на прочность. Но мистер Астор не читал. Газета лежала у него на коленях, а сам он смотрел в сторону бархатного кресла у печки и говорил с ним.

— Нет, — сказал он. — Нет, я не согласен. Это было не в восемьдесят втором, это было позже. — Пауза. — Откуда мне знать? Меня тогда не было. — Пауза. — Ты тоже не мог знать, ты к тому времени уже... ну да. Ладно. Да. Пусть в восемьдесят втором.

Я подняла голову.

Мистер Астор, заметив мой взгляд, на секунду смутился, потом сделал вид, что ничего не произошло, и уткнулся в газету. Через пять минут всё повторилось.

— Ты преувеличиваешь, — сказал он креслу. — Она не стучит. Ну, только каблуками. — Пауза. — Это не грубость, это обувь. Женщины ходят на каблуках. — Пауза. Он вдруг покраснел. — Это не твоё дело. И вообще, откуда ты знаешь, как ходили женщины в твоё время, если ты сто лет не выходил из дома?

Я положила вырезку на стол, взяла карандаш и на обороте счёта за чистку дымохода написала мелко, для себя: «Разговаривает с креслом. Регулярно. Проверить, не пьёт ли».

Потом подумала и добавила: «Кроме кореньев».

Потом подумала ещё и сказала вслух:

— Мистер Астор.

Он вздрогнул.

— Да?

— С кем вы разговариваете?

Он открыл рот. Закрыл. Посмотрел на кресло, словно ища у него поддержки. Потом вздохнул тем глубоким вздохом, каким вздыхают люди, которым приходится в сотый раз объяснять одно и то же, и каждый раз объяснение кончается плохо.

— Вы же всё равно не поверите, — сказал он.

— Я не обещаю поверить, — сказала я. — Но я обещаю послушать. Это я умею.

Он посмотрел на меня. Потом сложил газету, отложил её и сел на краешек дивана, напротив меня, упираясь локтями в колени.

— Его зовут Бартоломью Финч, — сказал он. — Он жил на этом чердаке. Около ста лет назад. Он был... я точно не знаю, кем он был. Он говорит, что переплётчиком, но врёт, переплётчики не разбираются в кладке так, как он. Он умер здесь. Не знаю как. Он не говорит. А когда человек долго живёт в одном месте и много говорит, стены впитывают его голос. Это обычное дело. В каждом старом доме есть такое. Но обычно это просто... запись. Обрывки. Как пластинка, которая повторяет одно и то же. А Финч...

— А Финч?

— А Финч отвечает, — сказал мистер Астор. — Это необычно. Это совсем необычно. Я не знаю, почему. Эхо не должно отвечать. Эхо — это то, что было, а не то, что есть. Но он отвечает. Спорит. Ворчит. Комментирует. Он невыносимый. — Мистер Астор помолчал. — Я к нему привык.

Я посмотрела на кресло. Кресло было пустым, бархатным и выцветшим. На подлокотнике виднелась протёртая полоса, будто кто-то годами держал на нём руку.

— Хорошо, — сказала я. — Допустим. Что значит «стены впитывают голос»?

— Вы правда хотите знать?

— Я работаю в агентстве, которое этим живёт. Я должна понимать, как оно работает. Иначе я не смогу правильно вести счета.

Он посмотрел на меня с подозрением, будто подозревая издёвку. Издёвки не было. Мне действительно было нужно знать. Я никогда не понимала, как устроен дар, — мне его только искали и не находили. А теперь передо мной сидел человек, у которого дара было, судя по всему, больше, чем ему хотелось.

— Соль помнит, — сказал он наконец. — Вы же знаете, что город стоит на соли. Камень, из которого сложены дома, — пористый, он насквозь пропитан солью. Крыши — соляная корка. Даже штукатурка — с солью. А соль... — Он поискал слова. — Соль запоминает. Звук. Дрожь. Удар. Если в комнате кричали, крик уходит в стены и остаётся там. Слабеет со временем, но остаётся. Если в комнате плакали годами — стены пропитываются плачем. Если в комнате убили человека... — Он замолчал. — Это слышно. Очень долго.

— И вы это слышите.

— Я это слышу. — Он коснулся пальцами виска. — Всё сразу. Всегда. Это как... представьте, что вы сидите в комнате, где играют сто оркестров одновременно, каждый своё, и все немного расстроены. И вас просят найти в этом одну скрипку. Одну ноту, которую кто-то взял не так двадцать лет назад.

— И вы находите?

— Иногда, — сказал он. — Иногда нахожу ноту, но не понимаю, что она значит. Иногда понимаю, что она значит, но не могу найти, откуда она. Иногда слышу всё сразу, и у меня из носа идёт кровь, и я ложусь на пол и жду, пока пройдёт. — Он криво улыбнулся. — Вы видели вчера.

Я видела. Я вспомнила тонкую красную каплю, которую он смахнул тыльной стороной ладони, и манжету, испачканную не только чернилами.

— Можно проверить? — спросила я.

— Что проверить?

— Что вы слышите то, что говорите, будто слышите. Простите. Это не недоверие. Это... метод.

Он рассмеялся — коротко, без обиды.

— Метод, — сказал он. — Хорошо. Проверяйте.

Я подумала, что можно проверить. Мне нужно было что-то, чего он не мог знать заранее и что я могла бы подтвердить. Я вспомнила вчерашний вечер. Когда господин Ладлоу уходил, внизу хлопнула дверь, и мадам Пэк крикнула ему вслед что-то звучным сценическим голосом. Я слышала крик, но не разобрала слов: я была на чердаке, за четыре этажа и люк.

— Вчера, — сказала я, — когда господин Ладлоу уходил, мадам Пэк что-то крикнула ему вслед. Что?

Мистер Астор закрыл глаза. Прижал ладонь к полу — к доскам у дивана. Подождал. На этот раз недолго: я досчитала до одиннадцати.

— «Котелок наденьте ровно, господин хороший, вы не на похороны идёте, а к жене», — сказал он, не открывая глаз, и голос у него на секунду стал очень похож на голос мадам Пэк: низкий, раскатистый, с драматическими паузами. — И потом ещё, тише, сама себе: «Ох уж эти мужчины».

Он открыл глаза.

Я встала, спустилась по стремянке и по девяноста шести ступеням — не наступая на седьмую, двенадцатую и тридцатую — до первого этажа. Мадам Пэк сидела в гостиной у окна, раскладывала пасьянс и курила свой пустой мундштук.

— Мадам Пэк, — сказала я, — простите. Вчера, когда клиент мистера Астора уходил, что вы ему крикнули?

Мадам Пэк подняла на меня подведённые глаза.

— Вы проверяете его, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да.

Она одобрительно кивнула, будто я сделала правильный ход в её пасьянсе.

— Я крикнула ему, чтобы надел котелок ровно, — сказала она. — Потому что он шёл не на похороны, а к жене. У него было лицо человека, который идёт к жене просить прощения, а котелок сидел, как у гробовщика. Я тридцать лет на сцене, милая. Я знаю, как должна сидеть шляпа у человека, который идёт мириться.

— А потом? Тише?

Мадам Пэк задумалась.

— Потом я сказала «ох уж эти мужчины», — сказала она. — Себе под нос. Он и это услышал?

— Он и это услышал.

Мадам Пэк положила карту, которую держала в руке, — даму треф — поверх короля бубен. И сказала задумчиво:

— Четыре года живёт у меня. Каждый раз, когда кто-нибудь приходит его проверять, я думаю: сейчас поверят. И каждый раз не верят. Говорят, мы с ним сговорились. Говорят, он подслушивает у двери. Говорят, он шарлатан. Последняя девица сказала, что он сумасшедший, и сбежала, не дождавшись жалованья. — Мадам Пэк посмотрела на меня. — А вы что скажете?

— Я скажу, — ответила я, — что до вчерашнего вечера он меня в глаза не видел и не мог знать, что я спрошу именно об этом. И что с чердака до входной двери четыре этажа и люк. И что он не мог подслушать, потому что всё время был со мной. Значит, он слышит.

Мадам Пэк улыбнулась — широко, по-сценически, с поклоном невидимой публике.

— Браво, — сказала она. — Браво. Вы останетесь.

Я поднялась обратно. Мистер Астор сидел на том же месте, на краю дивана, и смотрел на люк. Когда я выбралась, он отвёл глаза, будто ему было всё равно. Ему не было всё равно. Это было видно по тому, как он держал руки — сжатыми, между колен.

— Ну? — спросил он небрежно.

— Мадам Пэк подтвердила, — сказала я. — Слово в слово. Включая «ох уж эти мужчины».

Он выдохнул. Очень тихо, но я услышала. Это был вздох человека, которого в сотый раз не назвали сумасшедшим, и он не знает, что с этим делать.

Я вернулась к столу, взяла счёт за чистку дымохода, на обороте которого написала «Проверить, не пьёт ли», и дописала ниже: «Слышит. Проверено». Подумала и добавила: «Кресло не трогать».

— Что вы пишете? — спросил он.

— Протокол, — сказала я.

— Можно посмотреть?

— Нет, — сказала я. — Это внутренний протокол.

Он хмыкнул. Потом вдруг повернулся к креслу и сказал с раздражением:

— Нет, я не буду ей это переводить.

Пауза.

— Потому что это невежливо.

Пауза. Он покраснел.

— Финч. Замолчи.

— Что он сказал? — спросила я.

— Ничего, — сказал мистер Астор быстро. — Он старый и глупый. Он сказал... неважно.

— Он сказал что-то обо мне?

Мистер Астор посмотрел на меня, потом на кресло, потом снова на меня. Лицо у него стало сложным.

— Он сказал, — проговорил он медленно, — что вы странно звучите. Точнее... что вы не звучите. Совсем. Что когда вы ходите по чердаку, стены вас не слышат. Только каблуки. — Он помолчал. — Он путается. Он сто лет просидел в стене, у него всё путается. Не обращайте внимания.

Я хотела спросить, что это значит — «не звучите». Но в тот момент мне показалось, что это просто ещё одно слово из тех, что я слышала в детстве. «Она не звучит». «Отклика нет». «Тихо, как в пустом колодце». Слова, которыми целители объясняли моей матери, почему её дочь — неполноценная. Мне не хотелось слышать их снова. Даже от призрака в кресле.

— Хорошо, — сказала я ровно. — Не буду обращать внимания.

Я взяла следующую вырезку. Мистер Астор смотрел на меня ещё несколько секунд, будто хотел что-то добавить, но так ничего и не сказал.

А потом снизу донёсся скрип. Седьмая ступень. И сразу, без паузы, двенадцатая — так, будто кто-то бежал через две. И тридцатая. И голос — высокий, женский, срывающийся, пронзительный, такой, что его, наверное, слышали стены всех четырёх этажей:

— Где он? Где этот ваш сыщик? Мне сказали, он слышит камни! Пусть услышит, где мой кристалл!

Мистер Астор вскочил. Сгрёб со стола газету. Схватил лупу. Подумал, бросил её обратно и схватил череп.

— Клиент, — сказал он. — Верхний. Слышите, как каблуки стучат? Такие только на Хрустальной шьют. Мисс Гласс... — Он посмотрел на меня почти умоляюще. — Протокол.

Я взяла чистый оборот следующего счёта и карандаш.

— Протокол, — сказала я.

4

Первыми из люка появились меха.

Это был палантин из серебристого горного соболя — я знала этот мех, мать надевала такой на приёмы в Зале Совета, и он стоил больше, чем весь дом мадам Пэк вместе с мебелью. Палантин застрял в узком люке, и снизу раздался сдавленный возглас и треск шёлка. Мистер Астор бросился помогать. Через секунду, после короткой борьбы, на чердак выбралась женщина.

Ей было около пятидесяти пяти. Невысокая, полная, с лицом, которое когда-то было хорошеньким, а теперь стало значительным. Волосы цвета соломы, уложенные в сложную причёску, наполовину развалившуюся от бега по лестнице. На шее — три нитки соляного жемчуга. На пальцах — кольца, по одному на каждый, кроме больших. Платье тёмно-синего бархата, с кружевным воротником, порванное у подола: видимо, о седьмую ступень. Туфли на высоких каблуках, сшитые, как и предсказал мистер Астор, на Хрустальной улице, в мастерской «Фон Летт», я знала эту колодку. Лицо у женщины было красное, мокрое от слёз и злое.

Она оглядела чердак. Взгляд скользнул по стопкам бумаг, по холодным трубам, по черепу в руке мистера Астора, по продавленному дивану и бархатному креслу. Задержался на мне — ровно на столько, сколько задерживаются на мебели, — и вернулся к мистеру Астору.

— Это вы? — спросила она с недоверием. — Сыщик? Астор?

— Даниэль Астор, к вашим услугам, — сказал он и поклонился. Хорошо поклонился: так кланяются на верхних террасах, где этому учат с детства. Я заметила, что женщина это тоже заметила, и её лицо чуть смягчилось.

— Корделия Марш, — сказала она. — Вдова Себастьяна Марша. С Лилейной террасы.

Лилейная терраса. Я сохранила лицо неподвижным. Лилейная терраса находилась в двадцати минутах ходьбы от особняка моих родителей. Марши были там старой семьёй — не такой влиятельной, как Вальдемары или Глассы, но такой же гордой. Я смутно помнила Себастьяна Марша: высокий, худой старик с длинными седыми усами, который на детских праздниках показывал фокусы с монетами. Его жену я не помнила совсем. Вероятно, мы встречались, когда мне было лет десять. Вероятно, она меня тоже не помнила. Я на это надеялась.

— Прошу вас, госпожа Марш, — сказал мистер Астор и огляделся в поисках места, куда её посадить.

Я быстро освободила край дивана, сдвинув вырезки. Вдова Марш села, будто делая дивану одолжение, и сразу заговорила — быстро, с захлёбом, как говорят люди, которые долго держали в себе крик:

— Её украли. Слезу мэра. Вчера вечером. У меня был салон, двенадцать человек, только самые близкие, только свои, понимаете, никого чужого, никаких журналистов, никаких выскочек, и её украли. Из витрины. Из запертой витрины. Ключ у меня, вот он, — она выхватила из-за воротника цепочку с маленьким серебряным ключом и потрясла им, — я ношу его на шее, не снимая, даже сплю с ним, и витрина заперта, и замок цел, а её нет!

— Слеза мэра, — сказал мистер Астор медленно. — Простите, госпожа Марш. Что это?

Вдова Марш посмотрела на него так, будто он спросил, что такое солнце.

— Вы не знаете? — Голос её поднялся на октаву. — Вы не знаете, что такое Слеза мэра? Вы — сыщик, который слышит камни, и вы не знаете?

— Я знаю много камней, госпожа Марш, — сказал мистер Астор с достоинством. — Но я хотел бы услышать о нём от вас.

Это был правильный ответ. Вдова Марш перевела дух, поправила на шее жемчуг, и голос её стал ниже, торжественнее, будто она рассказывала семейную легенду, которую повторяла много раз:

— Слеза мэра — это соляной кристалл. Вот такой. — Она сложила ладони, показывая размер — примерно с крупное куриное яйцо. — Чистейшей горной соли, прозрачный, как вода, с голубоватым отливом. Он принадлежал Илайасу Венну. Первому мэру Весери-Сити. Тому, кто построил Центральную башню и проложил первые улицы на этих террасах, когда здесь были только скалы и ветер. Мой муж — его прямой потомок по женской линии. Венн отдал этот кристалл своей дочери на смертном одре, и с тех пор он передаётся в нашей семье из поколения в поколение. Двести лет!

— Почему его называют Слезой?

— Потому что он плачет, — сказала вдова Марш. — Точнее... плакал. Говорил. В нём голос. Голос первого мэра. Он держал этот кристалл в руках, когда умирал, и говорил в него — что-то важное, что-то для потомков. И кристалл запомнил. Если взять его в руки в полной тишине и поднести к уху, слышен шёпот. Мой Себастьян говорил, что когда-то, при его деде, шёпот был громким, почти как речь. Можно было разобрать слова. Теперь... — Она замялась. Совсем чуть-чуть, на долю секунды. — Теперь слышно хуже. Он старый. Но это величайшая реликвия города. Её показывали на юбилее Совета. Её хотел купить городской музей. Её хотел купить Совет Потоков! Мой Себастьян отказал всем.

Я записывала. Карандаш скрипел по обороту счёта за чистку дымохода. Я отметила себе ту долю секунды, когда она замялась на слове «теперь».

— Расскажите про вчерашний вечер, — сказал мистер Астор. — По порядку.

— По порядку, — повторила вдова Марш и закрыла глаза, будто вызывая в памяти сцену. — Салон начался в семь. Я всегда начинаю в семь. Двенадцать гостей. Ужин в восемь. Потом музыка в гостиной — у нас был квартет. Слеза стояла в витрине, в гостиной, как всегда, на подставке из горного хрусталя. Все её видели. Все ею любовались. Около десяти... — Она открыла глаза. — Около десяти я подошла к витрине, чтобы показать её госпоже Аверилл, она у нас впервые. А подставка пустая. Витрина заперта, ключ у меня, а подставка пустая.

— Вы обыскали гостей?

Вдова Марш посмотрела на него с ужасом.

— Обыскать? Гостей? Моих гостей? Мистер Астор, это была гостиная Маршей, а не пивная на нижнем ярусе! Там была госпожа Аверилл! Там был советник Дрю с супругой! Там был мой племянник!

— Тогда кто?

— Не знаю! Поэтому я здесь! — Голос её снова сорвался. — Я не вызвала стражу. Я не могу вызвать стражу. Если город узнает, что Слеза пропала из дома Маршей, это... это позор. Это конец. Наша семья берегла её двести лет, а я — я! — потеряла её за один вечер. Мой Себастьян умер в прошлом году, и я ещё года не прожила одна, а уже... — Она закрыла лицо руками.

Мистер Астор беспомощно посмотрел на меня. Я достала из кармана чистый носовой платок — один из двух, что у меня были, — и протянула вдове Марш. Она взяла, не глядя, будто платок материализовался из воздуха, и прижала к глазам.

— Госпожа Марш, — сказала я, когда она немного успокоилась. — Позвольте спросить. Почему в тот вечер в доме не было охраны?

Вдова Марш отняла платок от лица и посмотрела на меня — впервые по-настоящему, как на человека, а не на мебель.

— Откуда вы знаете, что охраны не было?

— Вы сказали, что не вызвали стражу. Но у дома Маршей должна быть своя охрана — у всех домов на Лилейной есть. Если бы она была в тот вечер, вы бы сначала обратились к ней, а не сюда. И вы бы сказали «охрана ничего не видела». Вы этого не сказали.

На чердаке стало тихо. Мистер Астор смотрел на меня. Вдова Марш смотрела на меня. Даже кресло у печки, кажется, смотрело на меня.

— Я отпустила их, — сказала вдова Марш наконец. — Охрану. На тот вечер. — Она отвела глаза. — Мне не хотелось, чтобы они стояли в гостиной. Это... портило атмосферу. Гости не любят, когда на них смотрят чужие.

Это была неправда. Или не вся правда. Я записала: «Отпустила охрану. Почему на самом деле?»

— Кто вы? — спросила вдова Марш, по-прежнему глядя на меня. — Ваше лицо мне кажется знакомым.

— Мисс Гласс, мой секретарь, — сказал мистер Астор прежде, чем я успела ответить.

— Гласс, — повторила вдова Марш, и на мгновение её глаза сузились. Потом она отмахнулась. — Нет. Не может быть. Неважно.

Она повернулась к мистеру Астору, и я перестала для неё существовать — снова.

— Вы возьмётесь? — спросила она. — Вы найдёте её? Мне говорили, вы слышите камни. Если она была в моём доме двести лет, она должна была что-то... оставить там. Голос. След. Что угодно. Вы услышите?

— Я услышу, — сказал мистер Астор. Сказал твёрдо, без колебаний, значительным голосом. — Если Слеза кричала, когда её уносили, — а она должна была кричать, такие кристаллы всегда кричат, — я это услышу.

Вдова Марш выдохнула. Потом открыла сумочку из синего бархата, расшитую соляным бисером, достала оттуда кошелёк и отсчитала — я считала вместе с ней — пять сольдов. Потом подумала и добавила ещё пять. Потом, глядя на холодные трубы, ещё десять.

— Двадцать, — сказала она. — Задаток. Ещё пятьдесят, когда Слеза вернётся ко мне. И ни слова никому. Ни газетам, ни страже, ни этому вашему Ф. М., который пишет о вас глупости.

Двадцать сольдов. Я записала это, стараясь, чтобы карандаш не дрожал. Двадцать сольдов задатка — это почти половина долга агентства. Ещё пятьдесят — это весь долг, жалованье мне на три месяца вперёд и тепло на всю зиму. Я вдруг поняла, что сижу очень прямо, как учила мать, и что пальцы у меня похолодели не от трубы.

— Когда мы можем приехать? — спросил мистер Астор.

— Сейчас, — сказала вдова Марш, поднимаясь. Палантин соскользнул с её плеч, и мистер Астор подхватил его на лету. — Мой экипаж ждёт у часовни. Ближе он не проедет — на этой вашей лестнице. Как вы здесь вообще живёте? Тут же ветер.

— Мы привыкли, — сказал мистер Астор.

Он накинул ей на плечи палантин, взял со стула свой плащ, сунул в карман лупу. Череп, подумав, оставил на столе. Потом посмотрел на меня.

— Мисс Гласс, — сказал он. — Вы со мной.

Это не был вопрос. Но и приказом это не было. Скорее — удивлением, будто он сам не ожидал от себя этих слов.

Я взяла шляпку с гвоздя у люка. Вдова Марш начала спускаться — и тут же, на седьмой ступени, лестница под ней застонала так жалобно, что из своей комнаты на третьем этаже высунулся господин Лоури в ночном колпаке и спросил, не пришла ли за ним тёща.

Я задержалась у люка на секунду. Мистер Астор стоял у стола, застёгивая плащ, и смотрел в сторону кресла. Губы его шевельнулись, но он ничего не сказал вслух.

— Что он говорит? — спросила я шёпотом.

Мистер Астор вздрогнул.

— Финч? — Он помедлил. — Он говорит... что знал Венна. Нет, не может быть. Он говорит, что слышал о нём. — Мистер Астор нахмурился. — Он говорит, что Слеза — это не реликвия. Что это письмо. И что если кто-то её украл, значит, кто-то хочет прочитать то, что в ней написано.

Он посмотрел на меня. Я посмотрела на кресло.

Внизу вдова Марш кричала, чтобы мы поторапливались. Ветер свистел в щели застрявшего окна. Трубы вдоль стены молчали, холодные, как могильный камень.

А я стояла на краю люка с двадцатью сольдами задатка в кармане чужого плаща и впервые за три года не знала, что именно я считаю.

Глава 3

Особняк Маршей

1

Экипаж вдовы Марш ждал у часовни Первого Камня — длинный, чёрный, лакированный, на высоких пружинах, с гербом на дверце: серебряная капля над тремя волнистыми линиями. Капля — Слеза. Волны — река. Я подумала, что вдова, должно быть, смотрит на этот герб каждый раз, садясь в экипаж, и каждый раз теперь вспоминает пустую подставку из горного хрусталя.

Кучер в серой ливрее соскочил с козел и распахнул дверцу. Увидев мистера Астора, он кивнул почти дружески — видимо, слышал о нём. Увидев меня, он на мгновение замешкался, не зная, подать ли мне руку, как даме, или кивнуть, как прислуге. Выбрал середину: просто посторонился.

Внутри экипаж был обит синим бархатом и пах розовым маслом и пудрой. Вдова Марш заняла всё сиденье по ходу движения, разложив вокруг себя палантин. Мистер Астор сел напротив. Я — рядом с ним, у окна, стараясь занимать как можно меньше места. Экипаж мягко качнулся на пружинах и поплыл по Хрустальной улице.

Вдова Марш молчала. Она смотрела в окно, комкая в пальцах мой носовой платок, о котором, видимо, совершенно забыла. Мистер Астор тоже молчал. Он сидел прямо, положив руки на колени, и я видела, как он время от времени чуть заметно морщится, когда экипаж проезжал мимо особенно старых домов. Позже я узнаю, что для него поездка по верхнему ярусу — это как для обычного человека прогулка мимо сотни открытых окон, из каждого из которых кто-то кричит. Старые дома верхнего яруса помнят много. Балы, ссоры, свадьбы, похороны, разорения. Всё это, по словам мистера Астора, звучит, как оркестр, в котором каждый музыкант давно умер, но инструмент продолжает играть.

Я смотрела в окно со своей стороны и считала.

Не потому, что это было нужно. Просто я всегда считаю, когда нервничаю. Фонарные столбы — от часовни до первого поворота их было двадцать два. Балконы с лилиями — тридцать один. Лакеи у подъездов — девять. Механические экипажи, которые нам встретились, — шесть, из них четыре с гербами. Я узнала три герба из четырёх. Я не хотела их узнавать.

Мы свернули с Хрустальной на Аркадную, потом на Звонницу, потом начался подъём к Лилейной террасе. Здесь дорога шла серпантином вдоль скалы, и с каждым поворотом каньон раскрывался всё шире. Отсюда был виден весь город — ярус за ярусом, до самого дна, где светилась река. Отсюда фуникулёры казались игрушечными, а люди на средних ярусах — точками. Отсюда, как говорил мой отец, лучше всего видно, кто в этом городе на самом деле что-то решает.

Я не была здесь три года. Я узнавала всё: каменные вазы с горными лилиями вдоль дороги, кованые ограды, ворота с соляными шарами на столбах. Особняк Вальдемаров на третьем повороте, с башенкой, похожей на перечницу. Особняк Деверо — с колоннами, которые старый Деверо привёз с той стороны каньона и которые, по слухам, обошлись ему дороже, чем сам дом. Сад семьи Лорн, куда мы детьми лазили за мелкими горькими яблоками, растущими только здесь, в сухом горном воздухе.

А на пятом повороте, за высокой оградой из светлого камня, — дом с синими ставнями и двумя каменными журавлями у ворот.

Я отвернулась от окна. Слишком быстро. Мистер Астор, кажется, заметил: я увидела краем глаза, как он повернул голову. Но ничего не сказал.

— Вы бывали здесь раньше, мисс Гласс? — спросила вдова Марш, не отрываясь от своего окна.

— Проезжала, — сказала я.

Это была правда. Двенадцать лет я проезжала здесь каждый день.

Особняк Маршей стоял на самом краю Лилейной террасы, там, где терраса обрывалась в каньон. Это был старый дом — старше, чем большинство соседних, — сложенный из крупных блоков светлого песчаника, потемневших от времени до цвета чайной заварки. Три этажа, высокие узкие окна с переплётами, крыша из соляной корки — настоящей, старой, не той, что кладут теперь, а такой, которая за двести лет стала толстой и полупрозрачной, как лёд, и светилась на закате розовым. Над входом — тот же герб, что на экипаже: капля над волнами, высеченная в камне. Перед домом — небольшой сад с аккуратно подстриженными кустами горного можжевельника и фонтаном, в котором вместо воды тихо пересыпался мелкий белый песок.