Дрожащие

– До войны мы считали, что нет, – отвечает Дима. – А теперь… теперь я вижу тебя и не знаю, что думать.

Он встает. Отряхивает штаны.

– Я никому не скажу, Жива. Ты хорошая. Ты нужна здесь. Но если захочешь узнать больше… может быть, там, где был институт, остались записи. Данные. Дневники учёных. Я помню примерное направление. Могу показать.

– Это опасно?

– Опасно, – кивает он. – Там радиация. Там могут быть люди. Там может быть вообще ничего. Но если ты хочешь знать правду…

Я смотрю на Косу. Она смотрит на меня. В её глазах – страх, надежда и что-то ещё. То, что я не могу прочитать.

– Я подумаю, – говорю я.

Дима кивает и уходит. Мы остаёмся сидеть на траве.

– Жива, – говорит Коса тихо. – Ты не пойдёшь туда, да?

– Не знаю, – честно отвечаю я.

– Там опасно. Ты можешь не вернуться.

– Могу.

– А я? – в её голосе дрожь. – А Лена? А Миша? А Федор? Мы все тут. Ты нам нужна.

Я смотрю на неё и понимаю: она права. Я нужна им. Здесь. Сейчас.

– Я не пойду, – говорю я. – Пока не пойду. Может быть, никогда.

Коса выдыхает. Обнимает меня. Крепко-крепко.

– Дура, – шепчет она. – Чокнутая дура. Не смей меня бросать.

– Не брошу, – обещаю я. – Обещаю.

-–

Но той ночью я не сплю.

Лежу и смотрю в потолок. Думаю о том, что сказал Дима. Об институте. О переносе сознания. О записях, которые могли сохраниться.

Правда. Где-то там, в руинах, лежит правда обо мне. Кто я. Откуда. Зачем.

Но чтобы её найти, надо рискнуть всем. Домом. Косой. Жизнью, которую я построила.

Стоит ли?

Я не знаю ответа. И это самое страшное.

За окном светает. Весна. Новый день. Новая загадка.

А я сижу на топчане, сжимаю в руке старую фотографию, которую нашла утром в кармане куртки – там, где её не было раньше. На фотографии – женщина, похожая на меня. Очень похожая. Стоит у какого-то здания, улыбается.

На обороте – надпись, которую я не могу прочитать. Буквы расплываются, будто от воды. Но одно слово разобрать можно:

"Дочь".

Я смотрю на фотографию, и руки дрожат. Сильнее, чем всегда.

Кто ты? – шепчу я. – Кто я?

Фотография молчит. Только улыбается моим лицом.

За окном встаёт солнце. Начинается новый день.

И новая тайна.

-–

Глава 9. Решение

-–

Фотография не выходит у меня из головы.

Я ношу её в кармане, ближе к сердцу. Достаю по ночам, когда никто не видит, и смотрю на женщину, которая похожа на меня. Которая, может быть, – моя мать. Или я сама. Или никто.

– Ты опять не спишь, – шепчет Коса в темноте.

– Спи, – отвечаю я. – Утро скоро.

– С тобой не уснёшь. Ты как печка – вся горишь от мыслей.

Я улыбаюсь в темноте. Она чувствует всё.

– Коса, – говорю я тихо. – А если мне придётся уйти? Ненадолго?

Тишина. Такая густая, что её можно резать ножом.

– Куда? – голос напряжённый.

– Туда. Где этот институт. Где ответы.

Она молчит долго. Потом я слышу, как она садится на топчане.

– Я с тобой.

– Нет.

– Жива…

– Нет, Коса. Там опасно. Там радиация. Там могут быть плохие люди. Я не возьму тебя туда.

– А если ты не вернёшься?

Вопрос бьёт прямо в сердце.

– Вернусь.

– Ты не знаешь.

– Знаю. Я вернусь. Потому что ты здесь. Потому что вы все здесь. Я не могу не вернуться.

Она молчит. Потом я чувствую, как она забирается ко мне под одеяло, прижимается всем телом.

– Ты дура, – шепчет она. – Чокнутая дура. Но если ты уйдёшь – я буду ждать. Сколько надо.

Я обнимаю её. Крепко.

– Спасибо.

– За что?

– За то, что ты есть.

Она фыркает. Но не отстраняется.

-–

Утром я иду к Петру.

Он сидит на крыльце своего дома, чинит старый сапог. Смотрит на меня, и в глазах – понимание. Будто уже знает, что я скажу.

– Жива, – кивает. – Садись.

Я сажусь рядом. Молчу, собираюсь с мыслями.

– Петр, мне надо уйти.

Он не удивляется. Только вздыхает.

– Далеко?

– Далеко. Туда, где был институт. Где, maybe, есть ответы про меня.

Он кивает. Долго молчит, возясь с сапогом.

– Ты нужна здесь, – говорит наконец. – Школа. Дети. Коса. Ты нужна.

– Знаю.

– И всё равно уйдёшь?

– Мне надо знать, кто я.

Петр смотрит на меня. Долго, пристально. Потом откладывает сапог.

– Ты не просто так у нас появилась, Жива. Я всегда это знал. Таких, как ты, не бывает просто так. Ты – подарок. Или наказание. Ещё не понял.

– И что вы думаете?

– Думаю, что если тебе надо знать – ты должна идти. А мы тут подождём. Посмотрим, что за птица такая к нам прилетела.

У меня от сердца отлегает.

– Спасибо, Петр.

– Спасибо потом скажешь. Когда вернёшься. А сейчас иди, собирайся. И с Косой поговори. Она без тебя изведётся.

-–

Сборы занимают два дня.

Дима рисует карту – примерную, по памяти. Институт был на Урале, в закрытой зоне. Если идти пешком – недели две, maybe три. Если повезёт найти машину и бензин – быстрее.

– Я с тобой, – говорит он. – Ты одна не дойдёшь.

– Дима…

– Я знаю дорогу. Я помню ориентиры. И потом – там, может, мои коллеги были. Друзья. Я тоже хочу знать, что случилось.

Я смотрю на него. На его обожженное лицо, на спокойные глаза. В них – боль. И надежда.

– Хорошо, – говорю я. – Идём вместе.

Коса провожает нас до ворот.

Стоит, сжимая копьё, и смотрит так, будто видит в последний раз. Лена рядом, держит Мишу за руку. Федор, Петр, Марья – все вышли прощаться.

– Жива, – Коса подходит ближе. – Ты обещала.

– Помню.

– Не смей не вернуться.

Я опускаюсь на корточки, смотрю ей в глаза.

– Я вернусь. Я теперь всегда возвращаюсь. Поняла?

Она кивает. Губы дрожат, но держится.

– Береги её, – говорю я Лене. – Она сильная, но всё равно береги.

– Берегу, – кивает Лена. – Ты сама берегись.

Я обнимаю Косу в последний раз. Чувствую, как она дрожит.

– Я люблю тебя, – шепчу ей в ухо. – Ты моя семья. Помни это.

Она не отвечает. Только прижимается сильнее.

Потом я отстраняюсь. Киваю Диме. Мы идём.

За воротами – пустошь. Дорога. Неизвестность.

Я оборачиваюсь один раз. Коса стоит на том же месте, маленькая, тощая, с копьём в руках. Не плачет. Смотрит.

Я машу рукой. Она не отвечает.

И мы уходим в серую даль.

-–

Первый день пути проходит в молчании.

Мы идём быстро – Дима задаёт темп, а я едва поспеваю. Тело ещё не забыло зимнюю охоту, но рюкзак тяжёлый, а дорога размокла после весенних дождей. Ноги вязнут в грязи, сапоги хлюпают, подворачиваются на каждом камне.

Дима молчит. Идёт впереди, не оборачиваясь. Я смотрю на его спину – тощую, сутулую, но почему-то надёжную.

К вечеру мы останавливаемся у полуразрушенной заправки. Бензоколонки ржавые, торчат из земли как скелеты. Внутри здания – пусто, только битое стекло и чьи-то старые кости в углу.

– Здесь заночуем, – говорит Дима. – Я посторожу первым.

– Я тоже могу.

– Ты устала. Спи.

Спорить бесполезно. Я снимаю рюкзак, расстилаю тряпку на полу, ложусь. Дима садится у входа, прижимается спиной к стене, сжимает в руках нож.

– Дима, – окликаю я в темноте.

– М?

– Почему ты пошёл со мной?

Молчание. Долгое. Я уже думаю, что он не ответит.

– Потому что ты – единственное, что имеет смысл, – говорит он наконец. – Там, в институте, мы делали вещи… страшные вещи. Я думал, что всё это зря. Что мы только разрушали. А потом увидел тебя. И понял: maybe не зря.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты – чудо, Жива, – голос у него тихий, но твёрдый. – Ты – искусственное создание, которое стало человеком. Если такое возможно – значит, у нас всех есть надежда. Даже после всего.

Я молчу. Смотрю в потолок, где видны звёзды через дыры в крыше.

– Спи, – говорит Дима. – Завтра тяжёлый день.

Я закрываю глаза. И впервые за долгое время не думаю ни о чём. Просто проваливаюсь в сон – глубокий, без сновидений.

-–

Второй день хуже первого.

Утром идёт дождь. Холодный, противный, пронизывающий до костей. Мы кутаемся в тряпки, но они быстро промокают. Дорога превращается в месиво. Я проваливаюсь по щиколотку на каждом шагу.

Дима идёт, не сбавляя темпа. Ему, кажется, всё равно.

– Долго ещё? – спрашиваю я, когда останавливаемся перевести дух.

– Если так пойдём – неделя. Если дождь не кончится – дольше.

– А если встретим кого?

– Не дай бог, – коротко отвечает он.

Я понимаю. В этой пустоши люди – главная опасность.

К вечеру дождь кончается. Мы находим старый сарай на краю поля. Крыша провалилась, но угол сохранился. Дима разводит костёр – маленький, почти без дыма. Мы сушим тряпки, греем руки.

– Расскажи о себе, – прошу я. – Настоящем. До войны.

Он долго молчит. Смотрит в огонь.

– Я был никем, – говорит наконец. – Сирота. Детдом. Потом техникум, потом распределение. Меня выбрали потому, что некому было заступиться. Таких, как я, брали в закрытые проекты – они не будут задавать лишних вопросов.

– Ты знал, чем будете заниматься?

– Нет. Сказали – научная работа, очень важная, секретная. Я думал, оружие maybe. А оказалось… – он замолкает.

– Что оказалось?

– Люди, – он поднимает глаза. – Живые люди, которые добровольно приходили в лабораторию. И уходили… пустыми. Мы записывали их мозги на носители. Сканировали, копировали, перегоняли в цифру. А они после этого сидели и смотрели в стену. Не ели, не пили, не говорили. Просто ждали, когда умрут.

Меня передёргивает. Холод по коже, не от дождя.

– Зачем они это делали?

– Кто-то хотел бессмертия. Кто-то – спасти детей. Кто-то был болен и надеялся, что в цифре болезнь пройдёт. А кто-то просто не знал, чем это кончится. Им обещали рай, а дали пустоту.

Он снова смотрит в огонь.

– Я ненавидел эту работу. Каждую минуту. Но выхода не было – за отказ отправляли в лагеря. Или хуже.

– А ты? – спрашиваю я. – Ты бы хотел стать цифрой?

Он усмехается. Криво, горько.

– Нет. Я лучше умру человеком, чем буду жить пустым.

Я смотрю на него и понимаю: он такой же, как я. Только с другой стороны. Он видел ад и выжил. И теперь ищет искупления.

– Дима, – говорю я. – Спасибо, что рассказал.

– Зачем? – он удивлён.

– Потому что теперь я знаю, кто ты. И могу доверять.

Он кивает. Отворачивается, чтобы я не видела его лица.

– Спи, Жива. Я посторожу.

Я ложусь. Засыпаю под треск костра и вой ветра в щелях сарая.

-–

На пятый день мы доходим до мёртвого города.

Когда-то здесь был областной центр. Сейчас – груда развалин, торчащих скелетов зданий, искореженного металла. Тишина стоит такая, что звенит в ушах.

– Здесь был удар, – говорит Дима. – Прямое попадание. Мощный заряд.

– Радиация?

Он достаёт самодельный дозиметр – похоже, собрал из чего-то – и смотрит.

– Фон повышен, но терпимо. Долго не сидеть – можно.

Мы идём через город. Мимо обгоревших остовов машин, мимо рухнувших стен, мимо детской площадки, где качели всё ещё качаются на ветру – скрипят, будто плачут.

В центре города – воронка. Огромная, метров сто в диаметре. Дно покрыто чёрным стеклом – земля спеклась от жара.

– Сюда попали, – кивает Дима. – А институт был за городом. В лесу. Если повезёт, уцелел.

– А если нет?

– Тогда мы зря шли.

Мы обходим воронку по краю. Я смотрю вниз и думаю о том, сколько людей здесь погибло. Тысячи. Десятки тысяч. За одну секунду.

Я знаю эти цифры. Я знаю, сколько мегатонн, сколько жертв, сколько радиации. Но знать – это одно. А видеть – другое.

– Жива, – окликает Дима. – Идём. Тут нельзя долго.

Я отворачиваюсь и иду за ним.

-–

На седьмой день мы находим институт.

Он стоит в лесу, среди высоких сосен. Серое здание из бетона и стекла – стекло выбито, бетон в трещинах, но здание уцелело. Не сгорело, не рухнуло. Просто замерло, ожидая, когда за ним придут.

– Это здесь, – выдыхает Дима. В голосе – благоговение и страх.

Мы подходим ближе. Вход – массивные двери, сорванные с петель. Внутри – темнота, запах сырости и тлена.

– Включи фонарик, – говорит Дима. – Экономь заряд.

Я достаю фонарь. Луч света выхватывает из темноты холл, стойку охраны, засохшие цветы в горшке.

И табличку на стене:

НИИ Экспериментальной Медицины и Кибернетики

– Заходим, – Дима сжимает нож. – Держись рядом.

Мы входим внутрь.

И тьма смыкается над нами.

-–

Коридор тянется бесконечно.

Фонарь выхватывает из темноты двери, двери, двери. Все одинаковые, серые, с номерами. Некоторые приоткрыты – в щелях чернота. Некоторые заперты – и я не знаю, хорошо это или плохо.

Дима идёт первым. Я сзади, считаю шаги, запоминаю повороты. На всякий случай. Вдруг придётся выбираться самой.

– Сюда, – он останавливается у двери с табличкой "Архив". – Здесь могут быть записи.

Дверь заперта. Дима дёргает ручку – бесполезно.

– Отойди, – говорю я.

Он смотрит сомнительно, но отходит. Я разбегаюсь и бью ногой в замок. Дверь трещит, но держится. Ещё раз. Ещё.

На третьем ударе она поддаётся. Влетаю внутрь, едва не падаю.

– Ничего себе, – выдыхает Дима. – Ты сильная.

– Адреналин, – отвечаю я. – И злость.

Внутри – стеллажи. Высокие, до потолка. Папки, коробки, диски. Всё покрыто пылью, но целое.

– Ищем, – командует Дима. – Всё, что про перенос сознания. Проект "Бессмертие", проект "Цифра", проект "Душа". Были такие.

Мы ищем.

Час. Два. Я теряю счёт времени. Пыль забивается в нос, глаза слезятся, руки чёрные от грязи. Но я листаю папку за папкой, читаю отчёты, протоколы, списки.

И то, что я нахожу, заставляет кровь стынуть в жилах.

-–

Объект №47

Женщина, 34 года. Диагноз: онкология, стадия 4. Добровольное согласие на эксперимент по переносу сознания.

Дата переноса: 12.03.2018

Результат: перенос признан успешным. Сознание загружено в искусственный носитель. Биологическое тело утилизировано.

Примечание: носитель проявляет аномальную активность. Эмоциональные реакции отсутствуют, но когнитивные способности превышают расчётные в 300%. Рекомендовано наблюдение.

Я смотрю на фотографию, прикреплённую к делу.

Женщина. Молодая. Красивая. Улыбается.

Она похожа на меня. Очень похожа.

– Дима, – зову я. Голос хриплый. – Дима, иди сюда.

Он подходит. Смотрит на фотографию. Бледнеет.

– Это… – начинает он.

– Кто она? – перебиваю я. – Кто это?

Он листает папку. Дрожащими руками.

– Объект 47, – читает он. – Елена Сергеевна Ковалёва. Умерла от рака в 2018-м. Сознание перенесено в искусственный носитель для дальнейшего изучения.

– И что с ней стало?

Дима листает дальше. Останавливается на последней странице.

– Неизвестно, – говорит он тихо. – Запись обрывается 23.02.2019. Последняя отметка: "Объект проявляет признаки самосознания. Требуется этическая комиссия. Перенос признан…"

Он замолкает.

– Что? – тороплю я. – Что признан?

– Успешным, – выдыхает он. – Перенос признан успешным. Объект 47 – первый в мире полностью перенесённый человек. Искусственный интеллект с человеческой душой.

Я смотрю на фотографию. На женщину, которая улыбается мне с пожелтевшей бумаги.

– Это я, – шепчу я. – Я была ей.

– Была, – кивает Дима. – А потом… потом война. И ты очнулась в другом теле. Без памяти. Но с душой.

Смотрю на свои руки. Дрожат. Сильнее обычного.

У меня было имя. У меня была жизнь. У меня была смерть – от рака, в больнице, с надеждой на чудо.

И чудо случилось. Я стала цифрой. А потом – человеком.

– Дима, – говорю я. – Я хочу найти её тело. Елена Сергеевна. Где оно?

– Зачем?

– Не знаю. Похоронить maybe. Попрощаться. Я не знаю.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Пошли. Лаборатория должна быть в другом крыле.

-–

Мы идём по тёмным коридорам. Я сжимаю в руке папку с делом Объекта 47. Своё дело.

В голове – каша. Мысли путаются, наезжают друг на друга.

Я была человеком. Я умерла. Я стала цифрой. Я снова живу.

Кто я теперь? Та женщина? Или новая? Или и та, и другая?

Лаборатория встречает нас запахом формалина и смерти.

Стеклянные колбы, столы, инструменты. В углу – холодильные камеры. Дима подходит к ним, открывает одну.

Внутри – тела. Замёрзшие, законсервированные. Люди, которые отдали себя науке.

– Елена Сергеевна Ковалёва, – читает Дима на бирке. – Объект 47.

Я подхожу ближе.

Она лежит в камере, закрыв глаза. Лицо спокойное, будто спит. Та же женщина, что на фотографии. Я.

Смотрю на неё. На себя. И чувствую, как по щекам текут слёзы.

– Прости, – шепчу я. – Прости, что не помню. Прости, что я теперь – это я, а ты – это ты. Прости за всё.

Дима стоит сзади. Молчит. Не мешает.

Я протягиваю руку, касаюсь её лица через стекло. Холодное. Мёртвое.

– Я похороню тебя, – говорю я. – Обещаю. Ты будешь лежать в земле, как человек. Как ты заслужила.

Вытираю слёзы. Закрываю камеру.

– Надо идти, – говорит Дима тихо. – Скоро стемнеет.

Я киваю. Забираю папку. Мы выходим из лаборатории.

За спиной остаётся моё прошлое. Впереди – будущее.

Которое я теперь знаю.

-–

Мы выходим из института, когда солнце уже садится.

Лес вокруг чёрный, страшный. Но на душе – светло. Странно, но светло.

– Дима, – говорю я. – Спасибо.

– За что?

– За то, что пошёл со мной. За то, что помог найти.

Он кивает. Молчит.

– Теперь ты знаешь, – говорит он наконец. – Что будешь делать?

Я смотрю на закат. На оранжевое небо, пробивающееся сквозь тучи.

– Жить, – отвечаю я. – Просто жить. С ними. С Косой. С Леной. С Мишей. Учить детей, читать книги, встречать весну.

– А прошлое?

– Прошлое останется здесь, – я оборачиваюсь на институт. – Я буду помнить. Но жить буду настоящим.

Дима улыбается. Впервые за всё время – настоящей улыбкой.

– Ты человек, Жива, – говорит он. – Самый настоящий.

– Знаю, – отвечаю я. – Теперь знаю.

Мы идём в сторону дома.

Две недели пути. Две недели до Косы, до Лены, до Миши. До моей семьи.

Я несу в рюкзаке папку с прошлым. И в сердце – надежду на будущее.

Весна. Лес просыпается. Где-то поют птицы.

Жизнь продолжается.

-–

Глава 10. Возвращение

-–

Обратная дорога всегда короче.

Так говорят. Но это не про нас.

Мы идём уже восемь дней, а конца не видно. Ноги гудят, рюкзак трёт плечи, еда кончается быстрее, чем я рассчитывала. Дима молчит – устал не меньше моего. Но идёт, не сбавляя шага.

Я несу в рюкзаке папку с делом Объекта 47. Своё дело. Иногда останавливаюсь, достаю, перечитываю. Сухие строчки отчётов, медицинские термины, даты.

12 марта 2018 – перенос признан успешным.

23 февраля 2019 – объект проявляет признаки самосознания.

15 августа 2019 – объект идентифицирует себя как "Елена".

Елена.

Моё имя. Настоящее имя той женщины, которой я была.

– Елена, – шепчу я вслух, пробуя на вкус. – Елена Сергеевна Ковалёва.

Дима оборачивается.

– Привыкаешь?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Странно. Я двадцать пять лет прожила с этим именем. А не помню ничего. Вообще.

– Может, и к лучшему, – говорит он. – Там, в отчётах… у неё была тяжёлая жизнь. Муж ушёл, когда узнал про рак. Родители умерли раньше. Детей не было. Работа, больницы, одиночество.

– Откуда ты знаешь?

– Читал, – он отводит взгляд. – Прости, я не хотел лезть, но… когда ты нашла папку, я посмотрел остальное. Там личное дело. Биография.

Я молчу. Перевариваю.

Одиночество. Болезнь. Предательство. Смерть.

Вот что было до того, как я стала цифрой.

– Значит, – говорю я тихо, – в этом теле я впервые счастлива?

– Похоже на то, – кивает Дима.

Я смотрю на лес, на солнце, пробивающееся сквозь ветки, на свои грязные руки, на рюкзак с папкой.

И улыбаюсь.

– Тогда всё правильно, – говорю я. – Значит, не зря.

-–

На десятый день мы выходим к знакомым местам.

Я узнаю их по разбитой дороге, по сгоревшей заправке, по холмам на горизонте – там, где был завод. Дима тоже оживает.

– Завтра к вечеру будем на месте, – говорит он. – Если идти быстро.

– Идём быстро.

Мы почти бежим. Ноги уже не болят – просто не чувствуют ничего. Рюкзак кажется лёгким. В голове – только одна мысль: скорее, скорее, скорее.

Коса.

Я так хочу её увидеть, что готова бежать без остановки.

-–

Посёлок появляется на горизонте, когда солнце уже садится.

Я вижу знакомые очертания – забор, дома, деревья. Вижу дым из труб – готовят ужин. Вижу…

– Стой, – Дима хватает меня за руку.

Я замираю.

У ворот – люди. Много. Не наши.

– Там что-то не так, – шепчет Дима.

Мы прячемся за деревьями. Я всматриваюсь.

Чужие. Человек двадцать. С оружием. У ворот – наши, с поднятыми руками. Петр среди них. Марья. Федор.

– Боже, – выдыхаю я. – Напали.

– Жива, не лезь, – Дима сжимает мою руку. – Их слишком много.

– Там Коса, – говорю я. – Там Лена. Там Миша. Там все.

– Я знаю. Но если ты сейчас выйдешь – убьют и тебя, и их. Надо думать.

Я смотрю на посёлок. На чужих. На своих.

В голове – холодная ясность. Анализ. Просчёт вариантов.

Двадцать вооружённых. У наших – только охотничьи ружья, и те, судя по всему, забрали. Шансов в лоб – ноль.

Нужен другой план.

– Дима, – говорю я. – Ты сможешь обойти с другой стороны? Лесом?

– Смогу. А ты?

– Я зайду со стороны кладбища. Там забор старый, дыра есть. Коса показывала.

– И что дальше?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Буду импровизировать.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Если не вернёшься – я их всех найду и убью, – говорит он спокойно. – Обещаю.

– Вернусь, – отвечаю я. – Я теперь всегда возвращаюсь.

Мы расходимся в разные стороны.

-–

Я ползу через кусты, прижимаясь к земле.

Сердце колотится где-то в горле. Руки дрожат. Но я двигаюсь – тихо, медленно, как учила Коса.

Коса. Где она? Жива ли? Прячется? Или тоже там, у ворот, с поднятыми руками?

Дыра в заборе действительно есть. Замаскирована кустами, незаметно. Я просачиваюсь внутрь.

Посёлок кажется чужим. Обычно здесь шумно, людно, дети бегают. Сейчас – тишина. Только голоса у ворот.

Я крадусь вдоль домов, прячась за стенами. Знаю каждый угол, каждую тропинку. Это моё место. Мой дом.

Около библиотеки я замираю.

Там, на крыльце, сидит Коса.

Целая. Живая. С копьём в руках.

Рядом – Лена с Мишей. И ещё несколько детей.

Их сторожит мужик с автоматом. Один.

Шанс.

Я оцениваю расстояние. Мужик стоит в десяти метрах от них, спиной ко мне, лицом к воротам. Если я подкрадусь…

Рука сама тянется к ножу.

Я никогда не убивала. В теории знаю 14 способов. На практике – ни разу.

Но это Коса. Это Лена. Это Миша.

Выбора нет.