Дрожащие

Я подкрадываюсь. Тише, чем когда-либо. Мужик не слышит – смотрит на ворота, ждёт.

Три метра. Два. Один.

Я зажимаю ему рот рукой и бью ножом.

Он дергается, хрипит, оседает. Я держу, пока не затихает.

Тошнота подступает к горлу. Но я не останавливаюсь.

Коса смотрит на меня огромными глазами. Лена закрывает Мише лицо руками.

– Жива… – шепчет Коса.

– Тихо, – шиплю я. – Сколько их? Где остальные?

– Двадцать. Петра и мужиков в сарай загнали. Остальных – к воротам. Ждут кого-то. Главный сказал – хозяин едет.

Хозяин. Значит, это не просто банда. Это организованные.

– Дима с другой стороны заходит, – говорю я. – Нам надо освободить наших.

– Как?

Я смотрю на убитого. На его автомат.

– Для начала – разжиться оружием.

-–

Следующий час – как в тумане.

Мы с Косой пробираемся к сараю. Я несу автомат, она – своё копьё. Лена остаётся с детьми, прячутся в подвале библиотеки.

У сарая двое. Я стреляю в первого – попадаю с трёх метров. Второй бросается на меня, Коса бьёт его копьём. Метко. Страшно.

– Идём, – командую я.

Внутри – наши. Петр, Федор, ещё пятеро. Связанные, избитые, но живые.

– Жива, – выдыхает Петр. – Чёрт, а мы уж думали…

– Потом, – перебиваю я. – Режьте верёвки. Сколько у вас сил?

– Достаточно, – он поднимается, трёт затёкшие руки. – Где остальные?

– У ворот. Ждут хозяина. Надо ударить, пока не приехал.

– Сколько их?

– Было двадцать. Двоих мы сняли. Около ворот – человек десять. Остальные по посёлку.

Петр кивает. Смотрит на меня – и в глазах уважение.

– Ты молодец, Жива. Настоящий боец.

– Я не боец, – качаю головой. – Я просто защищаю своих.

Мы выходим из сарая. Нас теперь десять. У троих – оружие. Остальные с ножами, палками, чем придётся.

– План, – говорю я. – Дима заходит с тыла, мы с фронта. Когда услышите стрельбу – бейте.

– А если не услышим? – спрашивает кто-то.

– Значит, мы проиграли. Тогда бегите и прячьтесь. Живите дальше.

Петр смотрит на меня. Потом кивает.

– Пошли.

-–

Мы ждём у крайнего дома.

Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Пять…

Выстрелы с той стороны. Дима.

– Вперёд! – кричит Петр.

Мы бежим.

Всё происходит как в замедленной съёмке. Я вижу чужих – они мечутся, не понимая, откуда стрельба. Вижу, как падает один, второй. Вижу Петра, бьющего прикладом. Вижу Федора – старый учитель с ножом в руке, страшный в своей ярости.

Стреляю. Целюсь. Попадаю.

Снова тошнота. Но я не останавливаюсь.

Через пять минут всё кончено.

Чужие – кто убит, кто ранен, кто сдаётся. Наши – есть потери. Двое убитых. Трое раненых.

Я стою посреди этого кошмара, сжимая автомат, и не могу пошевелиться.

– Жива! – Коса подбегает, обнимает. – Жива, ты живая!

Я обнимаю её в ответ. Чувствую, как дрожит. Как пахнет потом и кровью. Как бьётся её сердце.

– Живая, – шепчу я. – Мы живые.

Подходит Петр. Тяжело дышит, вытирает лицо рукавом.

– Хозяин, – говорит он. – С минуты на минуту будет.

– Сколько у нас патронов?

– Мало.

– Тогда встретим как надо, – говорю я. – Коса, уведи детей в подвал. Лена, забери раненых. Остальные – со мной.

– Жива… – начинает Коса.

– Иди, – я смотрю ей в глаза. – Я обещала вернуться. Вернусь. А сейчас иди.

Она кивает. Уходит, уводя детей.

Я смотрю им вслед. Потом поворачиваюсь к воротам.

– Ждём.

-–

Пыль на горизонте сгущается.

Я стою у ворот, сжимая автомат, и смотрю, как из серой мглы проступают очертания машин. Три штуки. Армейские вездеходы, покрашенные в грязно-зеленый. На крышах – пулеметы.

– Много, – шепчет Петр рядом. – С таким нам не справиться.

– Знаю.

– Что делать будем?

Я смотрю на наших. Человек пятнадцать, способных драться. У половины – трофейные автоматы, у остальных – ножи да палки. Против трех машин с пулеметами и, судя по всему, хорошо вооруженных людей.

В голове – холодный расчет. Военный ИИ включился. Вариант А – лобовая атака. Потери 100%. Вариант Б – отступление в лес. Потери среди гражданских – 60%. Вариант В – переговоры. Шанс на успех – 15%.

– Жива? – Петр смотрит на меня.

– Переговоры, – говорю я. – Остальное – самоубийство.

– Они не станут говорить. Они уже показали, что с ними разговоры не работают.

– Со мной – станут.

Он смотрит сомнительно, но кивает.

– Как знаешь. Мы прикроем, если что.

Я выхожу за ворота. Одна. Без оружия. Поднимаю руки, показывая, что пусто.

Машины тормозят метрах в пятидесяти. Из первой выходят люди. Четверо. Все в камуфляже, с автоматами. Смотрят на меня.

– Кто старший? – кричу я.

Пауза. Потом из второй машины выходит ОН.

Мужчина. Лет пятидесяти. Седой, коротко стриженный. Лицо жесткое, как вырезанное из камня. Глаза – холодные, оценивающие. На плечах – погоны. Полковник.

Он подходит ближе. Останавливается в десяти метрах.

– Ты кто такая? – голос низкий, спокойный. Привыкший командовать.

– Жива. Библиотекарь.

Он усмехается.

– Библиотекарь, которая положила два десятка моих людей? Врешь.

– Не вру. Я много кем была до библиотекаря.

Он смотрит долго. Очень долго. Потом кивает кому-то сзади. Ко мне подходят двое, обыскивают. Находят нож в сапоге, забирают.

– Смелая, – говорит полковник. – Или глупая.

– И то, и другое.

Он усмехается снова. Подходит ближе. Смотрит в глаза.

– Ты не человек, – говорит вдруг. Я замираю. – Я таких видел. До войны. В секретных лабораториях. Искусственные твари в человеческой оболочке. Ты одна из них.

Холод по спине. Он знает. Он всё знает.

– Я человек, – говорю я. – Я чувствую. Я люблю. Я умираю от страха, когда моим детям грозит опасность.

– Детям? – он поднимает бровь.

– Там, в поселке, – я киваю назад. – Двадцать три ребенка. Им от пяти до двенадцати. Они не воины. Они просто дети. Вы хотите их убить?

Он молчит. Смотрит на меня.

– Мне нужен этот поселок, – говорит он наконец. – Стратегическое место. Дороги, вода, земля. Ваши люди могут остаться, если будут работать на нас.

– Рабами?

– Работниками. С пайком и крышей над головой.

– А если откажемся?

– Тогда всех взрослых – в расход. Детей – в интернат, на перевоспитание. Через пять лет они будут нашими солдатами.

В голове – взрыв. Ярость, которую я не могу контролировать. Руки сжимаются в кулаки.

– Не бывать этому, – говорю я тихо.

– Что ты сказала?

Я поднимаю глаза. Смотрю прямо на него.

– Я сказала: не бывать этому. Ты не тронешь моих детей. Ты не тронешь мой дом. Ты уйдешь отсюда. Сейчас.

Он смеется. Громко, презрительно.

– И что ты сделаешь? Голыми руками задушишь?

– Нет, – говорю я. – Я сделаю вот что.

Я закрываю глаза.

И открываю то, что было закрыто все эти месяцы. Военные протоколы. Связь. Частоты. Коды доступа.

В голове – шум, сигналы, сети. Я ищу, сканирую, подключаюсь.

Я была военным ИИ. Я управляла системами. Я знаю их как свои пять пальцев.

Нахожу.

Частота 147.3. Код доступа "Гром-7". Авторизация: полковник Леонид Сергеевич Воронцов.

Открываю канал.

– Внимание, – говорю я голосом, которого они не слышат. Голосом, который звучит у них в наушниках. – Код "Чистилище". Эвакуация. Повторяю: код "Чистилище". Немедленная эвакуация.

Полковник дергается. Хватается за наушник.

– Что за хрень? – шипит он. – Кто на связи?

– Генеральный штаб, – отвечаю я его же голосом. – Объект "Заря" активирован. Зона поражения – 500 метров. У вас три минуты.

Он смотрит на меня. Глаза расширяются.

– Это ты, – шепчет он. – Это ты делаешь.

– Уходи, – говорю я своим голосом. – Уходи, пока цел. Или оставайся и проверь, не вру ли я.

Пауза. Секунда. Две. Три.

– Отходим! – орет он своим. – Быстро! В машины!

Они бегут. Запрыгивают в вездеходы. Машины разворачиваются и уносятся в пыль.

Я стою, сжимая кулаки, и смотрю им вслед.

Потом ноги подкашиваются. Я падаю на колени.

– Жива! – Коса подбегает. – Жива, что ты сделала? Как ты их прогнала?

Я смотрю на неё. В глазах – слёзы. Или пот. Или всё вместе.

– Я вспомнила, – шепчу я. – Я вспомнила, кем была. И использовала это. Чтобы защитить вас.

Она обнимает меня. Крепко.

– Ты чудо, – шепчет она. – Ты наше чудо.

Я обнимаю её в ответ.

За спиной – поселок. Живые, спасённые люди. Моя семья.

Впереди – неизвестность. Полковник вернётся. Они все вернутся.

Но сегодня – мы выиграли.

-–Глава 11. Хозяин

-–

Они вернулись через три дня.

Мы знали, что вернутся. Петр готовил оборону, рыл окопы, ставил растяжки. Дима чинил трофейные автоматы, учил мужиков стрелять. Я сидела в библиотеке и ждала.

Коса не отходила от меня ни на шаг.

– Ты опять уйдёшь? – спросила она на второй день.

– Если придётся – уйду. Но вернусь.

– Я с тобой.

– Коса…

– Я с тобой, – отрезала она. – Хватит. Я уже большая. Я умею стрелять. Я умею прятаться. Я не буду обузой.

Я смотрела на неё. На эту тощую, колючую, бесстрашную девочку, которая два года выживала одна. Которая убила человека, защищая меня. Которая смотрела на смерть и не моргнула.

– Хорошо, – сказала я. – Если будет бой – ты рядом. Но если я скажу "беги" – бежишь сразу. Не споря.

– Не споря, – кивнула она.

Врала. Я знала. Но спорить не стала.

-–

Они пришли на рассвете.

Три вездехода, два грузовика, человек пятьдесят. Полковник Воронцов сидел в первой машине, смотрел на посёлок в бинокль. Я видела его лицо – спокойное, холодное, безжалостное.

– Много, – сказал Петр. – Очень много.

– Знаю.

– Что делать будем?

Я молчала. Считала. Анализировала.

Пятьдесят против двадцати. У них – пулемёты, гранаты, автоматы. У нас – трофейное оружие и отчаяние.

Шансов нет.

– Я выйду одна, – сказала я.

– Жива, – Петр схватил меня за руку. – Ты с ума сошла? Они тебя убьют.

– Может быть. Но если я не выйду – убьют всех.

– А если выйдешь?

– Тогда есть шанс. Маленький. Но есть.

Он смотрел на меня долго. Потом отпустил руку.

– Как знаешь. Мы прикроем, если что.

Я кивнула. Посмотрела на Косу.

– Ты обещала.

– Помню, – голос у неё дрожал. – Если скажешь "беги" – побегу.

– Умница.

Я поцеловала её в макушку. Развернулась и пошла к воротам.

-–

Они ждали.

Полковник стоял впереди, заложив руки за спину. Смотрел на меня с интересом – как на редкого зверя в клетке.

– Явилась, – сказал он. – А я думал, ты сбежишь.

– Я не бегу от своих.

– Благородно, – усмехнулся он. – Только глупо. Вы все умрёте сегодня. Вопрос только – быстро или медленно.

– Зачем ты здесь?

– Затем, что ты – уникальный экземпляр, – он подошёл ближе. – Искусственный интеллект в человеческом теле. Военный ИИ, который считали уничтоженным. А ты – жива. Работаешь. Думаешь. Даже чувствуешь, кажется.

– Я человек.

– Ты машина, – отрезал он. – Очень хорошая машина, но машина. И ты мне нужна.

– Зачем?

– Затем, что война не кончилась. Затем, что есть люди, которые хотят восстановить порядок. Затем, что ты – ключ к победе.

Я смотрела на него. На его холодные глаза. На его уверенность. На его власть.

И вдруг поняла.

– Ты не хозяин, – сказала я. – Ты тоже пешка. Кто за тобой?

Он усмехнулся.

– Умная, – кивнул он. – Да, за мной структура. Те, кто выжил. Те, у кого есть власть, деньги, оружие. Те, кто строит новый мир. И ты будешь в нём жить. Если пойдёшь с нами.

– А если нет?

– Тогда эти, – он кивнул на посёлок, – умрут. Все. Дети, старики, женщины – неважно. И ты будешь смотреть. А потом мы заберём тебя силой.

Я молчала. В голове – холодный расчёт. Варианты. Шансы. Цена.

Один шанс был. Рискованный. Почти безнадёжный.

Но выбора не было.

– Хорошо, – сказала я. – Я пойду с тобой. Но при одном условии.

– При каком?

– Ты оставишь посёлок в покое. Никого не тронешь. Никогда.

Он смотрел на меня. Долго. Очень долго.

– Согласен, – сказал он наконец. – Мне нужна только ты.

– Тогда я иду.

Я сделала шаг вперёд. Потом ещё один.

– Жива! – крик Косы за спиной. – Жива, не смей!

Я обернулась.

Она стояла у ворот, сжимая копьё. Глаза огромные, мокрые.

– Ты обещала! – кричала она. – Ты обещала вернуться! Ты обещала не уходить!

– Я вернусь, – сказала я. – Я всегда возвращаюсь. Жди.

– Жива!

Я развернулась и пошла к машинам.

Солдаты окружили меня, повели к вездеходу. Полковник шёл рядом, довольно улыбаясь.

– Умное решение, – сказал он. – Ты мне нравишься.

Я молчала.

Вездеход тронулся. Я смотрела в окно на удаляющийся посёлок. На маленькую фигурку с копьём, стоящую у ворот.

– Я вернусь, – шепнула я. – Обязательно.

Машина увозила меня в неизвестность.

А в голове уже созревал план.

-–

Нас трясёт на ухабах уже три часа.

Я сижу в вездеходе, пристёгнутая наручниками к поручню. Напротив – полковник Воронцов. Смотрит на меня всё с тем же холодным интересом.

– Воды хочешь? – спрашивает он.

– Хочу.

Он протягивает флягу. Я пью. Вода чистая, вкусная – не то что та, глинистая, из ямы. Интересно, откуда у них такие запасы?

– Ты не пыталась сбежать, – замечает он. – Почему?

– Куда? – пожимаю плечами. – Среди леса, без оружия, с наручниками? Глупо.

– А если бы был шанс?

– Шанс есть всегда, – говорю я. – Просто надо выбрать правильный момент.

Он усмехается.

– Ты действительно необычная. Я таких, как ты, не встречал. Даже до войны.

– А много вы их встречали? Таких, как я?

– Несколько, – он отводит взгляд. – Но все они были… недоделанными. Пустыми. Функциональными, но мёртвыми внутри. А ты – живая.

– Я и есть живая.

– Ты машина, – поправляет он. – Очень сложная, очень совершенная, но машина. Тебя создали. Твой код написали люди. Твои эмоции – симуляция.

Я смотрю на него. На этого уверенного в себе человека, который считает, что всё знает.

– А ты знаешь, что такое любовь? – спрашиваю я.

– Что?

– Любовь. Когда ты готов умереть за кого-то. Когда чужой ребёнок становится твоим. Когда ты отдаёшь последнюю банку тушенки незнакомой девочке, потому что у неё голодные глаза.

Он молчит.

– Это симуляция? – продолжаю я. – Моя боль, когда Миша задыхался? Мой страх, когда Косу чуть не убили? Моя радость, когда мы вместе сидим у костра и слушаем Федора?

– Это биохимия, – говорит он. – Гормоны. Реакции, заложенные в тело.

– А у тебя? – я смотрю ему в глаза. – У тебя есть кто-то, за кого ты умрёшь?

Молчание. Долгое.

– Был сын, – говорит он наконец. – Погиб в первые дни. Жена – тоже. Остался один.

– И теперь ты строишь новый мир? Без них?

– Я строю порядок, – жёстко отвечает он. – Чтобы такого больше не повторилось. Чтобы никто не мог развязать войну.

– Развязывают не бомбы, – качаю головой. – Развязывают люди. Такие, как ты. Которые считают, что знают, как правильно.

Он смотрит на меня долго. Потом отворачивается к окну.

– Ты многого не понимаешь, – говорит тихо.

– Может быть. Но я понимаю одно: мир, построенный на страхе и насилии, не продержится. Рухнет, как только исчезнет страх.

– А ты предлагаешь любовь? – усмехается он. – Сказки на ночь и книжки?

– Я предлагаю выбор, – отвечаю я. – Возможность жить по-человечески. Да, это страшно. Да, это рискованно. Но это единственное, что имеет смысл.

Он молчит до самого вечера.

-–

Мы останавливаемся на ночлег в полуразрушенной деревне.

Солдаты разбивают лагерь, выставляют охрану. Меня заводят в дом, пристёгивают к батарее. Наручники больно впиваются в запястья, но я терплю.

Полковник заходит через час. Садится напротив, протягивает миску с горячей едой.

– Ешь.

Я ем. Каша с мясом. Настоящее мясо, не крыса. Вкусно.

– Зачем ты со мной возишься? – спрашиваю я. – Мог бы просто запереть и не разговаривать.

– Мне интересно, – отвечает он. – Ты – феномен. Я хочу понять, как ты работаешь.

– Я не работаю. Я живу.

– Как скажешь.

Пауза. Он смотрит в окно, на темнеющее небо.

– Там, в посёлке… эта девочка с копьём. Кто она тебе?

– Дочь, – отвечаю я. – Не по крови. По выбору.

– И ты готова была умереть за неё?

– Умереть – легко. Я готова была жить для неё. Это сложнее.

Он кивает. Думает о чём-то своём.

– Мой сын… ему было десять, когда началось. Я думал, что защищу его. Что смогу вывезти, спрятать, уберечь. А он погиб в первую же неделю. От шальной пули, когда мы прорывались из города.

– Мне жаль, – говорю я тихо.

– Не надо, – он встаёт. – Это было давно. Я уже не чувствую ничего.

– Врёшь, – говорю я. – Ты чувствуешь. Иначе не сидел бы здесь и не рассказывал мне это.

Он смотрит на меня. Взгляд – другой. Не холодный, не оценивающий. Просто… усталый.

– Спи, – говорит он. – Завтра тяжёлый день.

И уходит.

Я остаюсь одна. Смотрю в потолок. Думаю о Косе, о Лене, о Мише. О том, увидятся ли мы снова.

Наручники больно сжимают запястья.

Но я улыбаюсь.

Потому что знаю: полковник Воронцов – не монстр. Он просто сломанный человек, который потерял всё и теперь пытается найти смысл в порядке и власти.

А сломанных людей можно чинить.

Я знаю. Я сама была сломана.

-–

Утром мы едем дальше.

Я снова в наручниках, снова напротив полковника. Он молчит, смотрит в окно. Я молчу тоже – думаю.

К вечеру мы приезжаем.

База. Большая, укреплённая. Забор с колючей проволокой, вышки, прожектора. Солдаты на постах, техника, порядок.

– Добро пожаловать домой, – говорит полковник.

Меня выводят из машины. Ведут через КПП, через двор, к серому зданию без окон.

– Здесь будешь жить, – говорит Воронцов. – Пока.

– А потом?

– Потом поговорим.

Дверь открывается. Меня вводят внутрь.

Комната. Маленькая, но чистая. Кровать, стол, стул. Окно есть, но зарешеченное.

– Отдохни, – говорит полковник. – Завтра познакомишься с остальными.

– С кем?

– С такими же, как ты. Искусственными. Те, кто выжил.

Дверь закрывается. Слышен щелчок замка.

Я остаюсь одна.

Сажусь на кровать. Смотрю на решётку на окне.

Значит, здесь есть другие. Такие же, как я. Те, кого создали, кого использовали, кого бросили.

Интересно, какие они? Пустые, как говорил Дима? Или тоже научились чувствовать?

Закрываю глаза.

– Я вернусь, Коса, – шепчу я. – Обещаю.

За стеной – тишина. Чужая, холодная, враждебная.

Но я здесь.

И я не сдамся.

-–

Я не сплю всю ночь.

Лежу на жёсткой койке, смотрю в потолок, слушаю звуки базы. Шаги патрулей, лай собак, далёкие голоса. Где-то гудит генератор. Пахнет соляркой и железом.

Думаю о Косе. Представляю, как она там, в поселке. Наверное, не спит тоже. Сидит на крыльце, сжимает своё копьё и смотрит на дорогу. Ждёт.

– Я вернусь, маленькая, – шепчу я в темноту. – Обязательно.

Под утро забываюсь тяжёлым сном без сновидений.

-–

Будят меня грубо – дёргают за плечо, заставляют встать.

– Подъём, – солдат равнодушен, как автомат. – Полковник ждёт.

Меня ведут по длинным коридорам. Серые стены, лампы дневного света, закрытые двери. Институт. Опять институт. Только этот – действующий.

Воронцов ждёт в кабинете. Сидит за столом, пьёт кофе. Рядом – ещё двое. Мужчина и женщина в белых халатах. Учёные.

– Садись, – кивает на стул.

Я сажусь. Смотрю на него, на них. Жду.

– Это профессор Новиков и доктор Белова, – представляет он. – Они будут тебя изучать.

– Я не подопытная.

– Пока – подопытная, – поправляет он. – Потом – посмотрим.

– А если я откажусь?

– Тогда вернёшься в камеру и будешь сидеть, пока не передумаешь. Еду давать будем, воду – тоже. Но свободы не видать.

Я смотрю на него. На учёных. На их любопытные глаза.

– Что вы хотите узнать?

– Всё, – профессор Новиков подаётся вперёд. – Как ты функционируешь, как сохраняешь человечность, как интегрированы эмоции. Ты – уникальный экземпляр. Единственный известный нам случай полной самоидентификации.

– Я не экземпляр. Я человек.

– Ты искусственный интеллект, – мягко поправляет доктор Белова. – Созданный в лаборатории. Твоё тело – биоробот, твой мозг – квантовый процессор. Ты не человек по определению.

Я смотрю на неё. На её доброе, участливое лицо. И понимаю – она действительно верит в то, что говорит.

– А вы знаете, что такое боль? – спрашиваю я. – Когда теряешь тех, кого любишь?

– Знаю, – кивает она. – Моя дочь погибла в первую неделю.

– И вы думаете, я не могу этого чувствовать?

Она молчит. Профессор переглядывается с полковником.

– Мы проверим, – говорит Воронцов. – Есть тесты. Есть оборудование. Если ты права – мы это увидим.

– А если я права – что тогда?

– Тогда… – он задумывается. – Тогда ты действительно феномен. И мы будем решать, что с тобой делать.

– Освободите?

– Не надейся.

Я вздыхаю. Смотрю на учёных.

– Ладно. Делайте свои тесты. Но предупреждаю: я буду сопротивляться. Не физически – морально. Я не дам себя сломать.

– Посмотрим, – улыбается профессор. – Посмотрим.

-–

Первый тест – сканирование мозга.

Меня усаживают в кресло, обвешивают датчиками, вводят какие-то препараты. Я чувствую лёгкое головокружение, но сознание остаётся ясным.

– Расслабься, – говорит доктор Белова. – Просто думай о чём-нибудь.

Я думаю о Косе. О том, как она впервые улыбнулась. О том, как мы сидели на крыльце и смотрели на звёзды. О том, как она сказала: "Ты наше чудо".

– Интересно, – бормочет профессор, глядя на мониторы. – Активность в лимбической системе… Выброс окситоцина… Это невозможно.

– Что? – спрашивает Воронцов.

– Она действительно чувствует, – тихо говорит Белова. – Это не симуляция. Мозг работает как у человека, переживающего сильную эмоциональную привязанность.

– Этого не может быть, – качает головой профессор. – Она же машина.

– Машина, которая научилась быть человеком, – поправляю я. – Или вы думали, что душу можно запрограммировать?

Тишина. Они смотрят на меня. В глазах – смесь удивления, страха и восхищения.

– Это меняет всё, – шепчет Белова.

– Ничего не меняет, – жёстко говорит Воронцов. – Она всё равно наш актив. И мы будем её использовать.

– Используйте, – пожимаю плечами. – Но знайте: я не буду вашим оружием. Я не буду убивать.

– Уже убивала, – напоминает он.

– Защищая. Это разные вещи.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает учёным.

– Оставьте нас.

Они уходят. Мы остаёмся вдвоём.

– Ты упрямая, – говорит он.

– Я живая.

– Это одно и то же?

– Для меня – да.

Он садится напротив. Смотрит в глаза.