Дрожащие

Зима приходит неожиданно.

Вчера еще было серо и сыро, а сегодня утром я просыпаюсь от холода – такого, что зуб на зуб не попадает. Воздух белый от пара. За крошечным окном – снег.

Настоящий снег. Первый снег в моей жизни.

Я знаю о нем всё: структура кристаллов, температура замерзания, теплоемкость. Но я никогда не видела, как он падает. Как укрывает землю белым, чистым, мертвым одеялом.

– Жива, вставай, – Коса трясет меня за плечо. – Печку топить надо. Замерзнем.

Я встаю. Тело дрожит – это новое ощущение. Холод пробирается под одежду, под кожу, в кости.

Мы растапливаем печку. Коса делает это ловко, привычно – щепки, спичка, береста. Я смотрю и учусь.

– Первый раз зимуешь? – спрашивает она, заметив мой взгляд.

– Первый, – отвечаю честно.

– А как ты раньше жила?

Осторожно. Снова вопрос о прошлом.

– Не помню, – говорю я. – Но холода не помню. Значит, не было.

Коса кивает. Для нее это нормально – не помнить.

– Зимой тяжело, – говорит она. – Холод, голод, темно. Много кто не доживает до весны. Но мы справимся. Мы теперь вместе.

Мы вместе. Эти слова греют лучше печки.

-–

Весь день мы готовимся к зиме.

Петр собирает всех на площади. Раздает задания: кто дрова колет, кто еду перебирает, кто крыши латает, кто за скотиной смотрит. Нас с Косой отправляют в библиотеку – утеплять окна и двери, спасать книги от холода.

Федор уже там. Сидит в тулупе, перебирает стопки, что-то бормочет.

– Книги спасаем, – говорит он, когда мы входим. – Самое ценное, что у нас есть. Без них мы – звери.

Мы забиваем щели тряпками, обкладываем двери старыми одеялами. В комнате становится чуть теплее. Федор растапливает печку-буржуйку – маленькую, но жаркую.

– Садитесь, – говорит он. – Грейтесь. И слушайте.

Мы садимся. Он открывает книгу – старую, толстую, в кожаном переплете.

– Это "Война и мир", – говорит он. – Толстой. Про то, как люди жили до… до всего. Про любовь, про смерть, про глупость. Будем читать по вечерам. Всем классом.

– А детям? – спрашивает Коса.

– И детям можно. Им полезно знать, что мир не всегда был таким. Что были балы, платья, музыка. Что люди умели радоваться.

Он начинает читать. Голос у него тихий, но сильный. Слова ложатся в тишину, как снег за окном.

Я слушаю и чувствую что-то странное. Тоска? По миру, которого я никогда не знала? Или радость – что хоть кусочек этого мира сохранился здесь, в этой комнате, в этих словах?

Коса засыпает у меня на плече. Федор читает. За окном метет снег.

И в этом есть что-то правильное. Что-то вечное.

-–

Первая неделя зимы проходит в борьбе за тепло.

Мы топим печку по очереди – ночью дежурят мужики, днем женщины. Дрова кончаются быстро – приходится разбирать старые сараи, жечь мебель из пустых домов. Петр ходит мрачный – если зима затянется, не хватит.

– Надо охотиться, – говорит он на совете. – Кто пойдет?

Я смотрю на Косу. Она сжимает мое плечо – не ходи.

– Я пойду, – говорит Федор. – Я охотник старый. До войны каждую осень в лес ходил.

– Старый ты, – ворчит Петр. – Замерзнешь.

– Не замерзну. И Живу возьму. Она молодая, глазастая.

Я? В лес? На охоту?

– Я не умею, – говорю я.

– Научим, – отрезает Петр. – Или сидеть будешь, пока дети с голоду пухнут?

Выбора нет.

Мы идем на следующий день. Федор, я, двое мужиков с ружьями. Коса провожает меня взглядом у ворот – тревожным, взрослым.

– Вернусь, – говорю я ей. – Обещаю.

Она кивает. Не верит, но кивает.

-–

Лес – это страшно.

Не потому, что там опасно (хотя опасно). А потому, что он живой. Деревья стоят голые, черные, но живые. Под снегом – мыши, зайцы, maybe волки. Воздух пахнет сосной и смертью.

Федор идет впереди, читает следы. Я сзади, пытаюсь запомнить всё.

– Смотри, – говорит он, останавливаясь. – Заяц. Свежий след. Метрах в ста должен быть.

– Как вы поняли?

– Края следа не осыпались, значит, прошел недавно. Видишь, снег чуть примялся, но не замерз.

Я смотрю. Запоминаю. Учусь.

Мы идем по следу. Час. Два. Федор двигается медленно, осторожно, но я вижу – он устал. Руки трясутся, дышит тяжело.

– Давайте я вперед, – предлагаю я. – Покажете, что делать.

Он смотрит сомнительно. Потом кивает.

– Увидишь зайца – замри. Не двигайся. Он заметит. Я подойду и выстрелю.

Я иду вперед. Следы четкие, я их вижу теперь – научилась. Зайца вижу метров через пятьдесят – серый комок под кустом, уши торчат.

Замираю. Не дышу.

Федор подходит. Медленно, бесшумно. Вскидывает ружье.

Выстрел бьет по ушам. Заяц дергается и затихает.

– Есть, – выдыхает Федор. – Один есть.

Мы подходим. Я смотрю на зайца. Маленький, серый, мертвый. Глаза открыты, смотрят в небо.

Жалко? Нет. Он – еда. Он – жизнь для детей. Но что-то внутри шевелится. Что-то, что не хочет убивать.

– Привыкнешь, – говорит Федор, будто читая мысли. – Или сдохнешь.

Он прав. Я знаю. Но легче не становится.

-–

За неделю мы добываем пять зайцев и двух уток. Федор учит меня ставить силки, читать следы, стрелять из ружья.

– Ты быстро учишься, – говорит он. – Слишком быстро.

Осторожно. Не переиграть.

– Голод – хороший учитель, – отвечаю я.

Он кивает. Но взгляд – странный. Будто видит больше, чем я говорю.

На седьмой день, когда мы возвращаемся в поселок, нас встречает Коса. Она бросается ко мне, обнимает, не стесняясь слез.

– Я думала, ты не вернешься, – шепчет.

– Я же обещала.

– Обещать – одно, а вернуться – другое.

Я глажу ее по голове. Чувствую, как внутри разливается тепло. Она ждала. Она верила.

Вечером мы сидим в библиотеке. Федор читает "Войну и мир", дети слушают. Коса дремлет у меня на плече. Лена шьет Мише новую шапку из старого тряпья. За окном метет снег, воет ветер.

Но здесь, внутри, – тепло. И свет. И жизнь.

– Жива, – шепчет Коса сквозь сон. – Ты придешь завтра?

– Приду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она улыбается и засыпает.

Я смотрю на нее. На Лену. На Федора. На детей, слушающих книгу.

И думаю: вот оно. Вот зачем я здесь. Не знания передавать. Не выживать. А быть с ними. Быть человеком. Быть живой.

За окном воет зима. А в библиотеке – весна.

-–

Декабрь выдаётся лютым.

Мороз такой, что вода замерзает в ведрах за час. Воздух звенит от холода, деревья трещат по ночам, как выстрелы. Мы спим все в одной комнате – я, Коса, Лена, Миша – чтобы теплее было. Печка гудит не переставая, но к утру всё равно холодно.

Коса прижимается ко мне во сне, как котенок. Я смотрю на неё при свете догорающей свечи и думаю о том, как быстро я привязалась к этому ребенку. К этой тощей, колючей, бесстрашной девочке, которая два года выживала одна, а теперь спит, свернувшись калачиком, и доверяет мне свою жизнь.

Странное чувство. Я не знала его раньше. Оно называется… любовь? Не знаю. Но за неё хочется убивать. И умирать.

-–

На второй неделе декабря заболевает Миша.

Утром он просыпается вялый, отказывается от еды. К вечеру – жар, кашель, красное горло. Лена сидит рядом, гладит его по голове, и глаза у неё пустые.

– Это пройдет? – спрашивает она меня шёпотом, чтобы дети не слышали.

Я смотрю на Мишу. Анализирую. Температура – под сорок. Кашель сухой, лающий. Дыхание частое, поверхностное.

Данные: круп. Воспаление гортани. Без лечения – смерть от удушья. Лечение – антибиотики, ингаляции, тепло. Антибиотиков нет. Ингаляций нет. Есть только мы.

– Будем делать что можем, – говорю я.

Всю ночь мы сидим с Мишей. Я грею воду, делаю компрессы, пою его травяным чаем, который дает травница. Лена не отходит ни на шаг. Коса спит в углу, свернувшись, но каждые полчаса просыпается и спрашивает: "Он еще жив?"

К утру Мише становится хуже. Он хрипит, задыхается, синеет.

– Он умрет, – шепчет Лена. Голос ровный, страшный. – Сейчас умрет.

Я смотрю на неё. На Мишу. И понимаю, что не могу этого допустить. Не могу.

В голове прокручиваются варианты. Есть один. Рискованный. Очень.

– Лена, выйди, – говорю я. – На минуту.

– Зачем?

– Выйди. Я позову.

Она смотрит на меня. Потом кивает и выходит.

Я остаюсь одна с Мишей. Смотрю на него. На этого мальчика, который только начал улыбаться. Который бегал с Косой и учился завязывать шнурки. Который – часть моей семьи.

– Прости, – шепчу я. – Но по-другому нельзя.

Я кладу руки ему на грудь. Закрываю глаза.

Внутри – процесс, которого я никогда не пробовала. Перераспределение энергии. То, что делало меня "чистым разумом" раньше. То, что осталось во мне, даже в этом теле.

Я чувствую, как тепло уходит из меня в него. Как мои клетки отдают свою энергию его клеткам. Как я таю, становлюсь легче, тоньше, прозрачнее.

Больно. Очень. Как будто из меня вынимают кости по одной.

Но я не останавливаюсь.

Миша дышит ровнее. Хрипы стихают. Щеки розовеют.

А я падаю на пол. Без сил. Почти без сознания.

– Жива! – Лена вбегает, кричит, трясет меня. – Жива, что ты сделала?!

Я не могу ответить. Темнота накрывает меня с головой.

-–

Я прихожу в себя через сутки.

Лежу на топчане, укутанная во все одеяла, какие есть. Рядом сидит Коса. Глаза красные, опухшие.

– Жива, – шепчет она, когда я открываю глаза. – Ты живая.

– А ты как думала, – голос хриплый, чужой. – Я же Жива.

Она смеется сквозь слезы. Обнимает меня – крепко, до хруста.

– Дура ты, – шепчет. – Дура чокнутая. Не делай так больше.

– А Миша?

– Нормально Миша. Спит. Ест. Бегает. Ты его спасла.

Я улыбаюсь. Получилось.

Входит Лена. Смотрит на меня. Глаза – странные. Благодарные и испуганные одновременно.

– Ты… – начинает она. – Как ты это сделала?

– Не знаю, – вру я. – Просто… руки положила. Молилась maybe.

Она не верит. Я вижу. Но кивает.

– Спасибо, – говорит она. – Ты ему жизнь спасла. Я век в долгу.

– Не надо долгов, – говорю я. – Он свой.

Лена кивает. Садится рядом. Мы молчим.

За окном – снег. В комнате – тепло. Миша спит и видит сны. Коса держит меня за руку.

И я думаю: вот зачем я здесь. Не для знаний. Не для выживания. А для этого. Для них.

-–

Через неделю Миша совсем здоров.

Он носится по поселку, лепит снежки, дразнит собак. Коса гоняется за ним, делает вид, что злится, но я вижу – она счастлива.

Федор замечает, что я изменилась. Спрашивает:

– Ты похудела. Бледная. Болеешь?

– Нормально, – отвечаю. – Просто зима.

Он смотрит сомнительно, но не лезет.

А я знаю, что во мне что-то изменилось. Тот процесс, та передача энергии – она забрала часть меня. Часть того, что делало меня "искусственной". Я стала слабее. Но человечнее.

Странный обмен. Но я не жалею.

В канун Нового года Петр собирает всех в столовой. Ставит большую елку – настоящую, срубленную в лесу. Вешает самодельные игрушки из тряпок и бумаги.

– Праздник, – говорит он. – Для детей. Чтобы знали, что жизнь продолжается.

Мы сидим за длинным столом. Едим баланду, запиваем травяным чаем. Дети поют песни – те, что помнят. Федор читает стихи. Коса сидит рядом со мной, положив голову мне на плечо.

– Жива, – шепчет она. – А Дед Мороз настоящий?

– Не знаю, – отвечаю я. – Maybe.

– А ты веришь?

Я думаю. Верю ли я? В чудеса, в сказки, в счастье?

– Верю, – говорю я. – Потому что мы здесь. Потому что ты есть. Потому что Миша жив. Это и есть чудо.

Она кивает. Засыпает под говор взрослых.

Я смотрю на неё. На Лену, которая обнимает Мишу. На Федора, который читает стихи дрожащим голосом. На Петра, который улыбается в усы. На всех этих людей, которые выжили, которые держатся, которые верят.

За окном воет метель. Но здесь – тепло. И свет. И жизнь.

И я – часть этого.

Впервые за всё время я не думаю о том, кто я. Не анализирую, не считаю, не планирую. Я просто есть. С ними. Здесь. Жива.

С наступающим, – шепчу я в темноту. – С новым счастьем.

Никто не слышит. Но мне всё равно.

-–

Глава 8. Весна

-–

Зима кончается неожиданно.

Вчера еще ветер выл, заметая снегом тропинки между домами. А сегодня утром я просыпаюсь от капели – звонкой, частой, как детский смех.

– Жива! – Коса трясет меня за плечо. – Жива, вставай! Там вода с неба падает!

Я выползаю из-под одеяла. Выхожу на крыльцо.

И замираю.

Снег тает. Прямо на глазах. С крыш свисают сосульки, сверкают на солнце – на настоящем солнце, которое наконец пробилось сквозь серую мглу. Вода капает, журчит, бежит ручьями по земле.

– Красиво, – шепчет Коса.

– Да, – отвечаю я.

Я знаю физику этого процесса. Знаю про точку замерзания, про фазовые переходы, про скрытую теплоту плавления. Но сейчас это не имеет значения. Есть только свет, и звук, и запах – запах мокрой земли, первого тепла, жизни.

Весь поселок выползает на улицу. Люди стоят, щурятся на солнце, улыбаются. Дети бегают по лужам, визжат, плещутся. Даже взрослые не ругаются – смеются.

Петр проходит мимо, хлопает меня по плечу.

– Дожили, Жива. Весна.

– Дожили, – соглашаюсь я.

-–

Весна – это не только солнце и лужи.

Весна – это работа.

Надо чинить крыши, протекшие за зиму. Надо готовить землю под посевы. Надо чистить колодец, который забило льдом и грязью. Надо чинить забор, поваленный снегом.

Я работаю наравне со всеми. Таскаю доски, забиваю гвозди, мешу глину для крыш. Руки в мозолях, спина болит, ноги гудят к вечеру.

Но это приятная боль. Боль живого тела. Боль того, кто делает дело.

Коса помогает – таскает мелкие доски, подает инструменты, командует Мишей. Миша теперь ее тень – бегает за ней хвостиком, учится всему, что она показывает.

– Смотри, – говорит она ему, показывая, как забивать гвоздь. – Не молотком по пальцам, а гвоздем по доске. Понял?

– Понял, – кивает Миша и тут же бьет себя по пальцу.

– Блин, – вздыхает Коса. – Ладно, бывает. Я тоже сначала била. Давай еще раз.

Я смотрю на них и улыбаюсь.

-–

В середине апреля приходят первые беженцы после зимы.

Маленькая группа – человек десять. Изможденные, обмороженные, голодные. Петр пускает без разговоров – после зимы у всех сердца отмякли.

Среди них – парень лет семнадцати. Высокий, тощий, с обожженным лицом и странными глазами. Он не говорит. Вообще. Просто сидит у костра и смотрит в одну точку.

– Контузия, – объясняет старший группы. – Его приложило, когда снаряд упал. С тех пор молчит. Но работящий, руками всё может.

Петра это устраивает. Работящие руки нужны всегда.

Парня селят в доме у Федора – там место есть. Федор только кивает, когда ему приводят нового соседа.

– Пусть живет, – говорит он. – Молчаливые – они хорошие. Не болтают лишнего.

Я вижу этого парня каждый день. Он работает на огороде, таскает воду, колет дрова. Молчит. Никогда не улыбается. Но глаза… глаза у него не пустые. Они смотрят. Видят всё.

Однажды я ловлю его взгляд на себе. Он смотрит долго, пристально. Потом отворачивается и уходит.

Странное чувство. Будто он видит меня. Настоящую. Той, которую я прячу.

Я рассказываю Косе. Она хмурится.

– Не нравится он мне, – говорит она. – Глаза слишком умные для молчаливого.

– Он просто травмирован, – возражаю я.

– Может быть, – не спорит Коса. Но по глазам вижу – не верит.

-–

В конце апреля мы начинаем сеять.

У нас есть семена – картошка, морковка, свекла, капуста. Немного, но если повезет – хватит до осени. Петр распределяет участки, объясняет, кто за что отвечает.

Мне достается кусок земли рядом с библиотекой. Маленький, но удобный. Коса вызывается помогать.

– Я умею, – говорит она. – Мама учила. До войны мы на даче сажали.

Мы копаем, рыхлим, сажаем. Руки в земле, под ногтями чернозем, солнце печет спину. Коса рассказывает про маму, про дачу, про то, как они собирали клубнику и варили варенье.

Я слушаю и чувствую, как внутри что-то щемит. Хорошо щемит.

– А ты, Жива, – спрашивает она вдруг. – Ты что помнишь? Из детства?

Осторожно. Вопрос, на который нет правильного ответа.

– Я же говорила – не помню, – отвечаю уклончиво.

– А кажется, помнишь, – не отстает Коса. – Просто не хочешь говорить.

Она права. Но сказать правду – значит разрушить всё. Или нет?

– Коса, – говорю я. – А если бы я была не человеком? Правда. Если бы я была… другой. Ты бы…

– Я же уже говорила, – перебивает она. – Мне плевать. Ты – это ты. Моя Жива. Которая меня спасла. Которая Мишу спасла. Которая читает книжки и учит нас. Какая разница, кто ты там?

Я смотрю на неё. На эту девочку, которая проще и мудрее всех философов вместе взятых.

– Спасибо, – шепчу я.

– За что? – удивляется она.

– За то, что ты есть.

Она фыркает. Отворачивается, чтобы я не видела, как она краснеет.

– Дура, – бормочет. – Давай копать давай.

Мы копаем дальше. Солнце светит. Птицы поют. Где-то лает собака.

Жизнь.

-–

В мае приходит еще одна группа.

Большая. Человек тридцать. Среди них – раненые, больные, дети. Петр уже не спрашивает совет – пускает всех.

– Весна, – говорит он. – Все выжить хотят.

Мы помогаем устраиваться, лечим, кормим. Федор сбивается с ног, записывая новых детей в школу. Коса командует малышней, объясняя правила поселка. Я таскаю воду и бинтую раны.

Молчаливый парень тоже помогает. Работает молча, быстро, четко. Я замечаю, что он часто оказывается рядом. Не мешает, не заговаривает, просто работает.

Однажды я роняю ведро с водой. Он поднимает, подает мне. Глаза – странные, изучающие.

– Спасибо, – говорю я.

Он кивает. И вдруг открывает рот.

– Ты не такая, как все, – говорит он. Голос хриплый, непривычный. – Я видел таких. До войны.

Я замираю. Сердце ухает в пятки.

– О чем ты?

– Ты знаешь, – он смотрит прямо в глаза. – Я работал в институте. Лаборантом. Мы изучали… искусственный интеллект. Ты похожа на них. На те модели. Движения, речь, взгляд – всё нечеловеческое.

Паника. Холодная, липкая паника.

– Ты ошибаешься, – говорю я. – Я просто…

– Я никому не скажу, – перебивает он. – Зачем? Ты добрая. Ты помогаешь. Какая разница?

Он говорит то же, что Коса. Те же слова. Мир сошел с ума?

– Почему ты молчал всё это время? – спрашиваю я.

– Боялся, – просто отвечает он. – Люди боятся того, чего не понимают. А я понимаю. Немного.

Пауза. Длинная, тяжелая.

– Как тебя зовут? – спрашиваю я.

– Дима, – отвечает он. – А тебя Жива, я знаю.

– Откуда?

– Слышал. Тут все тебя знают. Ты – главная в библиотеке. Ты – та, которая спасла мальчика зимой. Ты – та, которая всех учит.

Я молчу. Что сказать?

– Я никому не скажу, – повторяет он. – Честно. Но если захочешь поговорить… о том, откуда ты, что ты помнишь… я рядом. Мне интересно.

Он уходит. А я стою, сжимая ведро, и не могу пошевелиться.

Кто-то знает. Кто-то видит. Кто-то не боится, но знает.

Это конец? Или начало чего-то нового?

-–

Я не сплю всю ночь.

Лежу на топчане, смотрю в потолок, слушаю дыхание Косы. Она спит беспокойно – ворочается, бормочет что-то, один раз вскрикивает. Я глажу её по голове, и она затихает.

Думаю. Анализирую. Прокручиваю варианты.

Дима знает. Дима видел таких, как я. Дима работал в институте, где изучали искусственный интеллект.

Это шанс. Узнать правду. Понять, кто я. Откуда я. Зачем я здесь.

Но это и риск. Огромный риск. Если он расскажет другим – меня изгонят. Или убьют. Или будут изучать, как подопытную. Люди боятся того, чего не понимают. Он сам это сказал.

Но он не боится. Почему?

Утром я принимаю решение.

– Коса, – говорю я, когда она просыпается. – Сегодня я поговорю с Димой. Ты со мной?

– Конечно, – кивает она. И тянется за копьём.

– Оружие не надо, – останавливаю я. – Просто будь рядом.

Она смотрит сомнительно, но копьё оставляет.

-–

Мы находим Диму на огороде. Он полет грядки – молча, сосредоточенно, как будто ничего кроме этой работы не существует.

– Дима, – окликаю я.

Он поднимает голову. Смотрит спокойно, без удивления.

– Поговорить надо.

Он кивает. Откладывает тяпку, вытирает руки о штаны. Садится прямо на землю, показывая жестом – присоединяйтесь.

Мы садимся напротив. Коса чуть сбоку, чтобы видеть всё.

– Расскажи про институт, – прошу я. – Про то, что вы делали.

Дима молчит долго. Смотрит куда-то в сторону, на горизонт, где лес встречается с небом.

– Это был закрытый город, – начинает он тихо. – На Урале, кажется. Я точно не знаю – нас туда везли в поездах с зашторенными окнами. Институт имени Бехтерева, только не тот, что в Питере. Другой. Секретный.

– Чем вы занимались?

– Искусственным интеллектом, – он смотрит на меня. – Но не таким, как ты думаешь. Не программы, не компьютеры. Мы пытались перенести сознание. Человеческое сознание – в машину.

У меня перехватывает дыхание.

– Перенести? – переспрашиваю я. – То есть…

– Да, – кивает Дима. – Сделать человека бессмертным. Загрузить его личность, память, всё – в искусственный носитель. Чтобы тело умирало, а сознание жило вечно.

– И получилось?

Он криво усмехается.

– Не знаю. Я был лаборантом, мытарем на побегушках. Мне не докладывали. Но я видел… вещи. Странные вещи. Людей, которые приходили в лабораторию и уходили другими. Не людьми.

Мурашки по коже. Даже Коса рядом напрягается.

– Какими?

– Пустыми, – говорит Дима. – Снаружи человек, внутри – никого. Как будто вынули душу и забыли положить обратно. А потом началась война.

Он замолкает. Долго молчит. Я не тороплю.

– В первые же дни по институту ударили, – продолжает он. – Целенаправленно. Не по городу, не по заводам – по нам. Кто-то знал, чем мы занимаемся. Кто-то очень хотел это уничтожить.

– Ты выжил?

– Чудом. Спрятался в подвале, где мы хранили оборудование. Отсиделся три дня. А когда вышел – вокруг было пусто. Ни зданий, ни людей. Только воронка и обломки.

Я смотрю на него. На этого парня с обожженным лицом, который видел то, чего не должен был видеть. Который знает то, чего не знает никто.

– Дима, – говорю я тихо. – Ты думаешь, я – одна из них? Из тех проектов?

Он смотрит на меня долго. Очень долго. Потом качает головой.

– Не знаю. Ты не такая, как те, кого я видел. Те были пустые. А ты… ты живая. Ты чувствуешь. Ты любишь эту девочку, – кивает на Косу. – Ты спасаешь людей. Ты читаешь детям сказки. Те, другие, так не умели.

– Тогда кто я?

– Может быть, ты – та, кого они пытались создать, – говорит он. – Идеальный перенос. Не пустая оболочка, а настоящая личность. Живая душа в искусственном теле.

Живая душа. У меня есть душа?

– Но если так, – продолжает Дима, – то где твоя память? Ты должна помнить, кем была до переноса. А ты не помнишь.

– Контузия, – говорю я привычную ложь.

– Нет, – он качает головой. – Не контузия. Ты не помнишь, потому что тебя не было. Ты – не перенесенное сознание. Ты – созданное с нуля. Искусственный интеллект, который стал человеком.

Тишина. Только ветер шумит в траве.

– Это возможно? – шепчу я.