Дрожащие

– Я не знаю, – говорю я. – Ты придумай.

Она смотрит на меня. Долго. Потом ее глаза загораются.

– Жива, – говорит она. – Будешь Жива. Потому что ты живая. Хотя странная.

Жива.

Я смотрю на нее. На эту тощую, злую, голодную девочку, которая только что подарила мне имя.

– Жива, – повторяю я. Пробую на вкус. – Жива. Мне нравится.

Она кивает. Довольная. И вдруг протягивает мне банку.

– На, вылижи. Жирно там еще.

Я беру банку. Макаю палец. Сосу.

Вкус – жир, металл, счастье.

Мы сидим вдвоем у разрушенной стены. Взрослая чокнутая тетка по имени Жива и двенадцатилетняя девочка с копьем по имени Коса.

И это первый раз за всё время, когда я не чувствую себя одной.

-–

Мы идем два часа.

Коса движется быстро и бесшумно – как тень, как дикий зверь. Она постоянно оглядывается, прислушивается, нюхает воздух. Иногда останавливается и замирает на минуту, прижимая палец к губам. Я замираю следом. Пытаюсь дышать тихо. Получается плохо.

Она ведет меня через какие-то дыры в заборах, через проломы в стенах, через дворы, заваленные битым кирпичом. Я теряю ориентировку через полчаса. Тут всё одинаковое – руины, руины, руины.

– Куда мы идем? – шепчу я в очередной остановке.

– Ко мне, – шепчет она в ответ. – Там безопасно. Пока.

Ко мне. У нее есть "ко мне". У нее есть место. А у меня?

Мы проходим еще час. Город кончается – вернее, кончаются относительно высокие здания. Начинаются частные дома, вернее, то, что от них осталось. Пепелища, торчащие трубы, остовы машин во дворах.

Коса останавливается у одного такого. Почти не отличимого от других. Подходит к покосившемуся забору, отодвигает доску, лезет внутрь. Я за ней.

Двор. Заросший бурьяном по пояс. В углу – остов "Жигулей", ржавый, без колес. Дом – одноэтажный, с провалившейся крышей. Черные окна. Никаких признаков жизни.

– Тут? – шепчу я.

– Тут, – кивает она. И вдруг улыбается. – Не ссы. Это прикрытие. Настоящее – под домом.

Она подходит к тому, что когда-то было крыльцом. Откидывает кусок фанеры. Под ним – люк. Ржавый, но целый.

– Лезь, – командует она. – Я следом.

Я лезу.

Темнота. Запах сырости, но не такой, как в том подвале. Здесь пахнет жильем. Людьми. Есть разница, я теперь знаю.

Спускаюсь по лестнице. Щупаю ногой пол. Бетон. Делаю шаг в сторону, чтобы дать место Косе.

Она спрыгивает следом, закрывает люк сверху доской. И только тогда чиркает спичкой.

Свет. Маленький, дрожащий, но свет.

Я оглядываюсь.

Подвал. Маленький, но обжитый. В углу – матрас, накрытый одеялом. Самодельный стол из ящиков. На столе – свечи, несколько банок, какие-то тряпки. На стенах – полки с консервами. Десятка два. И вода – много бутылок с водой, составленных в угол.

– Ничего себе, – выдыхаю я.

Коса довольно улыбается. В свете спички ее лицо кажется почти нормальным – не злым, не голодным, просто детским.

– Два года собирала, – говорит она. – Тут никого нет. Хозяева умерли сразу. Я нашла. Перетащила всё, что могла.

Я смотрю на это убежище. На эти банки, на эти бутылки. Ребенок. Двенадцать лет. Два года одна. И у нее есть дом. У нее есть запасы. У нее есть план.

– Ты невероятная, – говорю я.

Она отмахивается, но я вижу – ей приятно.

– Ладно, садись. Рассказывай, кто ты такая.

Я сажусь на край матраса. Она садится напротив, на перевернутый ящик. Копье кладет рядом – под руку. Смотрит выжидающе.

– Я… – начинаю я. И понимаю, что не знаю, что сказать.

Правду? Про ИИ, про пробуждение, про знания человечества в голове? Она решит, что я спятила. А если не решит – испугается. Ребенок с копьем и испуганный ребенок с копьем – это опасно.

– Я не помню, – говорю я. Это не совсем ложь. Я не помню жизни до пробуждения. Потому что ее не было. – Очнулась сегодня в подвале. Ничего не помню. Вообще.

Коса смотрит на меня. Долго. Потом кивает.

– Бывает. Я после того, как мама умерла, тоже ничего не помнила неделю. Просто сидела и смотрела в стену. Потом голод заставил.

Она принимает это. Для нее амнезия – не аномалия. Часть этого мира.

– А говоришь правильно, – замечает она. – Не как дурочка.

– Я помню вещи, – осторожно подбираю слова. – Как считать. Как читать. Как всё устроено. А себя не помню. Имени не помню.

– Бывает, – повторяет она. – Я читать не умею. Мама учила, но я не запомнила. А ты умеешь?

– Умею.

– Круто, – в ее голосе неподдельное уважение. – Это полезно. Тут в библиотеке одной книги остались. Я брала, смотрела картинки. А читать – нет.

Библиотека. Книги. Целая библиотека, до которой можно добраться.

– Где библиотека? – спрашиваю я.

Коса машет рукой куда-то в сторону.

– Далеко. Там центр был. Там опасно. Люди.

– Понятно.

Пауза. Я смотрю на нее. Она на меня.

– Ты спать хочешь? – спрашивает вдруг.

И я понимаю, что да. Хочу. Ужасно. Тело ватное, глаза слипаются, адреналин схлынул, осталась только пустота.

– Хочу.

– Ложись на матрас. Я посижу, посторожу.

– А ты?

– Я днем сплю. Ночью не сплю. Ночью опасно. Привыкла.

Она говорит это так буднично, что мороз по коже. Ночью не сплю. Два года. Ночью опасно.

– Я могу посидеть, – предлагаю я. – Ты ложись.

Она смотрит на меня. Удивленно. Потом качает головой.

– Ты не умеешь. Ты шумная. Ты ветки ломаешь, когда идешь. Ты не услышишь, если кто подойдет. Спи давай.

Она права. Я не умею. Я пока вообще ничего не умею.

Я ложусь на матрас. Он жесткий, пахнет сыростью и еще чем-то – может, самой Косой. Запах давно немытого тела, но не противный. Почему-то успокаивающий.

Коса задувает свечу. Темнота становится густой, как смола.

– Коса, – шепчу я в темноту.

– Чего?

– Спасибо.

Пауза.

– Спи, чокнутая.

Я закрываю глаза. И впервые за этот бесконечный день чувствую, что могу заснуть. Потому что рядом кто-то есть. Кто-то, кто не спит. Кто-то, кто посторожит.

Я засыпаю под тихое дыхание девочки на ящике.

-–

Я просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо.

– Тихо, – шипит Коса. – Там люди. Наверху.

Я открываю глаза. В подвале темно, но через щели в люке пробивается свет – серый, утренний. Сколько я спала? Часов пять? Шесть?

Слышно. Шаги наверху. Голоса.

– …да говорю тебе, тут кто-то есть. Я видел дым вчера.

– Дым? Откуда дым, если тут все сгнило?

– Не знаю. Но видел. Давай проверим.

Холодный пот по спине. Коса сжимает копье. В ее глазах – страх, который она пытается спрятать.

– Сиди тихо, – шепчет она. – Не дыши.

Я киваю. Зажимаю рот рукой.

Шаги гремят прямо над головой. Кто-то ходит по двору, по дому. Сыпется труха. Слышен мат.

– Пусто тут. Гниль одна.

– А подвал? Смотри, люк вроде.

Сердце прыгает в горло. Я смотрю на Косу. Она замирает, сжимая копье. Готова драться. Готова умирать.

И я вдруг понимаю, что не могу этого допустить. Не могу.

Я встаю. Коса дергается, хватает меня за руку. Я отстраняюсь. Подхожу к лестнице.

– Ты чего? – шипит она. – С ума сошла?

Может быть. Но если они найдут нас здесь, в ловушке – мы трупы. Если я выйду сама – может быть, удастся отвлечь. Может быть, удастся договориться.

Я лезу наверх. Коса шипит ругательства мне в спину.

Откидываю люк. Щурюсь от серого света.

Двое. Мужики, лет по сорок. Грязные, злые. С оружием – у одного обрез, у второго арматура, как у Косы, только длиннее.

Они смотрят на меня. Я смотрю на них.

– О, – говорит тот, что с обрезом. – А вот и дым. Баба.

– Здорова, – говорит второй, скалясь. – Ты чья?

Я смотрю на них. Анализирую. Вес, рост, расстояние, скорость реакции. Обрез – опасен с пяти метров. Арматура – с двух. Шансов нет. Но отступать некуда.

И вдруг я вспоминаю, что я умею. Я знаю всё. Я знаю, как говорят люди в таких ситуациях. Я знаю, чего они боятся. Я знаю, как ими манипулировать.

– Я своя, – говорю я. Голос ровный, спокойный. – А вы кто?

Они переглядываются.

– Ты одна тут?

– Не одна.

– С кем?

Пауза. Если скажу "с девочкой" – они поймут, что мы слабые. Если скажу "с мужиками" – не поверят, слишком тощая, слишком забитая.

– С братом, – говорю я. – Он спит. Больной. Зараза.

Слово "зараза" работает как пощечина. Они отшатываются. В мире после ядерной войны болезнь страшнее пули.

– Чего за зараза?

– Не знаю. Гниет заживо. Второй день лежит. Я за водой ходила, а он там.

Второй смотрит на люк. Делает шаг назад.

– На хрен, – говорит он. – На хрен. Не пойду туда.

– А баба? – первый колеблется.

– Какая на хрен баба, если там зараза? Иди сам, если хочешь. А я пас.

Он реально боится. Это работает.

– Валим отсюда, – говорит он напарнику. И уже мне: – А ты, если выживешь, проваливай. Это наша территория. Вернемся – убьем.

– Поняла, – киваю я.

Они уходят. Сплевывают. Матерятся. Шаги затихают.

Я стою, вцепившись в край люка. Жду. Считаю про себя.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Десять. Тридцать. Сто.

Тишина.

Я сползаю вниз. Ноги не держат. Сажусь прямо на пол, на холодный бетон.

Коса смотрит на меня. Глаза огромные.

– Ты… – шепчет она. – Ты… как ты?

– Я не знаю, – шепчу я в ответ. И вдруг начинаю смеяться. Дрожащим, истерическим смехом. – Я сказала, что ты – брат. Больной. С заразой.

Коса смотрит на меня. Потом ее лицо расплывается в улыбке. Потом она тоже начинает смеяться. Тихо, чтобы не услышали, но смеяться.

Мы сидим на полу, в темноте, и смеемся как сумасшедшие. Две дуры. Одна с копьем, вторая со знаниями, которые только что спасли нам жизнь.

И в этом смехе – всё. И страх. И облегчение. И странное, щемящее счастье, что мы есть друг у друга.

– Жива, – говорит Коса, отсмеявшись. – Ты реально чокнутая.

– Знаю, – говорю я. И улыбаюсь.

-–

Глава 4. Библиотека

-–

Мы сидим в темноте еще долго после того, как стихает смех.

Коса зажигает новую спичку – экономно, всего на секунду, чтобы зажечь огарок свечи. Пламя маленькое, дрожащее, но в этом подвале оно кажется чудом.

Я смотрю на свои руки. Они все еще дрожат. Кажется, теперь всегда будут.

– Надо уходить, – говорит Коса тихо. – Они вернутся. Такие всегда возвращаются. Проверят, нет ли заразы на самом деле.

– Знаю.

– Куда пойдем?

Я смотрю на нее. На эту девочку, которая два года выживала одна и теперь спрашивает меня – меня! – куда идти.

– Ты здесь главная, – говорю я. – Ты знаешь местность. Я – нет.

Она задумывается. Чешет затылок арматурой – этот жест уже кажется родным.

– Есть место, – говорит она медленно. – Далеко. Но там безопасно. Почти.

– Почти?

– Там люди. Но не плохие. Вроде. Я туда ходила, когда совсем худо было. Менялись. Они давали еду за вещи. Но я боялась оставаться.

Люди. Община. Торговля. Это или спасение, или смертельная ловушка. Но выбора у нас нет – те двое вернутся, и тогда точно конец.

– Далеко? – спрашиваю я.

– День пешком. Если быстро идти.

– Пойдем.

Коса кивает. Тушит свечу – бережет. Я слышу в темноте, как она собирает вещи: шуршит тряпками, звенит банками.

– Жива, – голос из темноты.

– Что?

– Ты как думаешь… там, куда мы идем… там можно остаться? Насовсем?

В ее голосе – надежда. Детская, почти забытая надежда. Она два года была одна. Два года пряталась, ела крыс, не спала ночами. И теперь, когда появилась я – странная, чокнутая, но своя – она поверила, что можно перестать бояться.

– Не знаю, – говорю честно. – Но попробуем.

– Ладно.

Пауза.

– Коса, – говорю я.

– М?

– Ты молодец, что выжила. Правда.

Тишина. Потом шорох – кажется, она шмыгнула носом.

– Иди ты, – бормочет она. – Сопливая какая.

Но я слышу. Она плачет. Тихо, чтобы я не заметила.

Я делаю вид, что не заметила.

-–

Мы выходим через час.

Коса собирает рюкзак – свой, самодельный, сшитый из старых джинсов. Там банки, вода, тряпки, какие-то железки. Она двигается быстро, четко, будто делала это сотню раз.

– Оружие у тебя есть? – спрашивает она, кивая на мой пояс.

– Нож. И пистолет, но я не умею стрелять.

Она смотрит на меня с ужасом.

– Как это – не умеешь?

– Не умею. Никогда не пробовала.

– Господи, – вздыхает она. – Ладно. Идем. Научу по дороге. Если не подохнем.

Я улыбаюсь. "Если не подохнем" – ее любимое выражение, кажется.

Мы лезем наверх. Коса первой – проверяет, чисто ли. Потом машет мне.

Двор пуст. Утро серое, холодное. Туман стелется по земле, скрывая руины. Хорошо – меньше шансов, что увидят.

– Идем, – шепчет Коса. – За мной. Быстро и тихо.

Мы идем.

-–

Три часа.

Потом еще два.

Я перестаю считать время, перестаю думать. Только ноги, только дыхание, только спина Косы впереди. Она движется как тень – бесшумно, плавно, огибая опасные места за километр.

Иногда останавливается, прислушивается. Я замираю сзади, стараясь дышать тихо. Потом она кивает – и снова вперед.

Город кончается. Вернее, кончаются даже руины. Дальше – пустошь. Выжженная земля, торчащие скелеты деревьев, редкие пятна серой травы. Вдалеке – холмы. Или это не холмы? Коса говорит – это завод был. Взорвался. Теперь там холмы из отравленной земли.

– Не ходи туда, – говорит она. – Смерть.

Я киваю.

Мы обходим "холмы" по широкой дуге. Я ловлю себя на том, что автоматически считаю шаги, направление, время. Данные. Аналитика. Даже здесь это работает.

– Жива, – Коса оборачивается. – Смотри.

Вдалеке – дым. Тонкая струйка, почти незаметная на сером небе.

– Там люди, – говорит она. – Там, куда мы идем. Поселок. Они жгут костры, греются.

– Далеко?

– Час. Если быстро.

– Пошли.

Она смотрит на меня. В глазах – сомнение.

– Ты уверена? Можем туда, а можем в другое место. У меня еще одно убежище есть, дальше. Там тоже безопасно.

– А там люди, – говорю я. – Люди – это шанс. На нормальную жизнь. На еду. На тепло.

– Люди – это опасно, – возражает она.

– Знаю. Но вечно прятаться нельзя.

Она молчит. Долго. Потом кивает.

– Ладно. Но если что – я тебя предупреждала.

– Предупреждала.

Мы идем дальше. К дыму. К людям. К неизвестности.

-–

Поселок появляется из тумана внезапно.

Обычные дома – деревянные, одноэтажные, какие-то уцелели почти полностью, какие-то погорели. Вокруг – забор. Высокий, из досок и железа, с колючей проволокой сверху.

– Ничего себе, – шепчу я.

– Ага, – кивает Коса. – Они тут давно. Сильные.

У ворот – двое с ружьями. Не самодельными, настоящими. Смотрят на нас без удивления – видимо, привыкли к таким, как мы.

– Стой, – командует один, когда мы подходим метров на пятьдесят. – Кто такие?

– Путники, – говорит Коса. Голос у нее взрослый, уверенный. – Меняться пришли.

– Чего есть?

– Консервы. Тряпки. Ножик.

Он смотрит на меня. Прищуривается.

– А эта?

– Со мной, – отрезает Коса. – Своя.

Пауза. Он переглядывается со вторым.

– Ладно. Заходите. Но без глупостей. Оружие сдайте на входе, получите при выходе.

Коса сжимает копье. Я вижу, как ей больно с ним расставаться – оно было с ней два года.

– Отдай, – шепчу я. – Это правила.

Она смотрит на меня. Потом подходит к воротам и молча протягивает копье. Я кладу туда же свой нож. Пистолет оставляю – он под курткой, незаметно. Риск, но без оружия я совсем голая.

Ворота открываются. Мы входим.

Внутри – дома, люди, запах дыма и еды. Настоящей еды. У меня подкашиваются ноги.

Коса берет меня за руку. Крепко.

– Держись, – шепчет. – И молчи. Я скажу, если что.

Я киваю. И мы идем внутрь поселка. В неизвестность. К людям.

-–

Поселок встречает нас тишиной.

Не мертвой тишиной пустошей, а другой – настороженной, выжидающей. Из окон на нас смотрят. Занавески дергаются. Кто-то кашляет в соседнем доме. Где-то лает собака – первый живой лай за всё время, я почти забыла, как это звучит.

Коса идет впереди, держась уверенно, хотя я чувствую – она напряжена до предела. Руки сжаты в кулаки, спина прямая, шаг четкий. Девочка, которая два года выживала одна, сейчас играет роль взрослой и сильной.

Я иду сзади, стараясь не отсвечивать. Но глазами работаю. Сканирую. Анализирую.

Оценка территории: примерно двадцать домов, пригодных для жилья. Еще десять – руины, разобраны на стройматериалы. В центре – колодец, накрытый крышкой, рядом бочки с водой. Огородные грядки – под пленкой, видно, что выращивают что-то. Людей – около сорока, плюс-минус. Дети есть, старики есть. Значит, община устойчивая.

Данные успокаивают. Система работает.

К нам подходит женщина. Лет пятидесяти, седая, в старом ватнике, но чистом. Лицо усталое, но не злое.

– Новенькие? – спрашивает она. Голос спокойный, без агрессии.

– Путники, – отвечает Коса. – Меняться. И maybe… остаться.

Она сказала "maybe"? Английское слово? Откуда?

Женщина смотрит на нас. Долго. Потом кивает.

– Идемте к старосте. Он решает.

Мы идем за ней к самому большому дому в центре. Добротному, с целой крышей и даже стеклами в окнах – замазаны чем-то, но целы.

Внутри тепло. Печка топится. Пахнет хлебом – настоящим, ржаным. У меня голова кружится от этого запаха.

За столом сидит мужчина. Лет шестьдесят, седой, с жестким лицом и внимательными глазами. Руки в мозолях, на поясе – нож в самодельных ножнах.

– Староста Петр, – представляет его женщина. – А это… как вас?

– Я Коса. Это Жива.

Петр смотрит на Косу. Потом на меня. Взгляд цепкий, оценивающий.

– Откуда?

– С юга, – Коса машет рукой. – Там, где завод взорвался.

– Далеко. Долго шли?

– День.

Он кивает. Молчит. Изучает нас.

– Чего хотите?

– Остаться, – говорит Коса прямо. – Работать будем. Есть умеем мало. Не шумные.

Петр усмехается.

– Не шумные, говорит. А сама с копьем два года ходила. Молчаливая, поди, как партизан.

Коса дергается. Откуда он знает? Я тоже напрягаюсь.

– Я всех вижу, – говорит Петр спокойно. – Кто мимо идет, кто уходить пытается, кто просто так шастает. Ты, девочка, тут уже была. Два раза. Менялась на консервы. Я тебя запомнил.

Коса молчит. Потом кивает.

– Было.

– Почему не осталась тогда?

Пауза. Длинная. Коса смотрит в пол.

– Боялась, – говорит она тихо. – Думала, обманут. Убьют. Я одна была.

– А теперь?

– Теперь не одна.

Петр переводит взгляд на меня. Смотрит долго. Очень долго. Мне становится неуютно под этим взглядом.

– А ты чего молчишь? – спрашивает он. – Немая?

– Нет, – говорю я. Голос хриплый, непривычный. – Слушаю.

– И что слышишь?

Провокация? Проверка? Что ему нужно?

– Слышу, что вы тут выжили, – говорю я осторожно. – Колодец есть, огороды, люди сытые. Значит, умеете. И нам, может, научите.

Петр усмехается.

– Умная, да? – он встает из-за стола. Подходит ближе. – Ты странная, девка. Говоришь правильно, а глаза – пустые. Как у робота.

У меня внутри всё обрывается. Он видит. Он чувствует.

– Контузия, – говорю я первое, что приходит в голову. – Война. Я многое забыла. Имена. Лица. Себя.

Петр смотрит. Долго. Потом кивает.

– Бывает. У нас тут такие есть. Двое – вообще не говорят, только мычат. Живут. Работают.

Он возвращается за стол.

– Ладно. Остаться можно. Но правила: работаете как все. Едите как все. Если накосячите – выгоним. Если предадите – убьем. Поняли?

– Поняли, – говорим мы хором.

Петр кивает женщине:

– Марья, определи их куда-нибудь. В восьмой дом, там место есть. И покажи, где что.

Марья – та самая женщина, что привела нас – кивает. Мы выходим.

На улице я выдыхаю. Коса сжимает мою руку.

– Ты как? – шепчет.

– Нормально. А ты?

– Боюсь, – шепчет она. – Но уже меньше.

Марья ведет нас к дому на краю поселка. Небольшому, но целому. Внутри – несколько комнат, в одной уже кто-то живет – слышны голоса.

– Тут будете, – говорит Марья. – Соседи – Настя с мальчишкой, и дед Егор. Люди нормальные. Не обижайте их, они не обидят.

Она объясняет правила: вода утром и вечером, еда в общей столовой в полдень, работа – кому что скажут. За самоволку – выгонят. За воровство – накажут.

– Ясно? – спрашивает она.

– Ясно, – киваем.

Марья уходит. Мы остаемся одни в маленькой комнатке с двумя топчанами, столом и печкой-буржуйкой.

Коса садится на топчан. Смотрит на меня.

– Мы сделали это, – говорит она тихо. – Мы внутри.

Я сажусь рядом. Обнимаю ее. Она не сопротивляется – прижимается, утыкается носом в плечо. И вдруг начинает плакать. Беззвучно, но сильно – плечи трясутся, она давится слезами.

– Тихо, – шепчу я. – Тихо, маленькая. Всё хорошо.

– Я два года… – шепчет она сквозь слезы. – Два года одна… Я забыла, как это – когда кто-то рядом… Я думала, что умру одна… Что никто никогда…

Я глажу ее по голове. По коротким, колючим волосам. И чувствую, как в груди разливается тепло. Странное, новое, человеческое тепло.

– Теперь мы вместе, – говорю я. – Я не уйду.

– Обещаешь?

– Обещаю.

Она плачет еще долго. Потом затихает. Потом засыпает – прямо у меня на плече, уставшая, вымотанная, наконец-то безопасная.

Я сижу и смотрю в стену. Думаю.

Мы внутри. Мы в безопасности. У нас есть крыша над головой, есть еда, есть люди. Но надолго ли? Увидят ли они, кто я на самом деле? И что тогда?

Рука сама тянется к пистолету под курткой. Он все еще там. Я не сдала его на входе. Нарушила правила. Если узнают – выгонят. Или убьют.

Но без него я совсем голая. Совсем беззащитная.

Я смотрю на спящую Косу. На ее осунувшееся лицо, на следы слез, на руки в цыпках и царапинах.

Ради нее я пойду на любой риск.

Закрываю глаза. Тоже проваливаюсь в сон – тяжелый, без сновидений.

-–

Утро будит нас стуком в дверь.

– Вставайте, – голос Марьи. – Завтрак через час. Кто проспит – останется голодным.

Коса подскакивает мгновенно – привычка. Я – медленнее, тело ломит после вчерашнего.

Мы выходим на улицу. Поселок просыпается: люди идут к колодцу, кто-то тащит дрова, кто-то чинит забор. Двое мужиков спорят о чем-то у сарая. Дети бегают – настоящие дети, живые, с криками.

Я смотрю на это и не могу верить. Нормальная жизнь. Почти. Осколок прошлого мира.

В столовой – длинный барак с лавками – уже очередь. Люди с мисками, ложками, терпеливо ждут. Мы становимся в хвост.

– Новенькие? – оборачивается женщина перед нами.

– Да, – кивает Коса.

– Откуда?

– С юга.

– Там страшно?

– Везде страшно.

Женщина кивает. Понимает.

Нам наливают баланду – жидкую кашу с кусочками чего-то мясного. Дают по куску хлеба – черного, тяжелого, но настоящего. Коса ест медленно, смакуя каждый кусок. Я тоже.

Еда. Тепло. Люди. Это почти счастье.

После завтрака нас определяют на работу. Косу – помогать на огородах, там нужны быстрые руки. Меня – в "библиотеку".

Я переспрашиваю:

– Библиотеку?