Дрожащие

– Ага, – кивает Марья. – У нас тут книги есть. Собрали со всего района, пока не сгнили. Дед Егор за ними смотрит, но он старый, глаза плохие. Будешь читать вслух. Детям, раненым, кому надо.

Книги. Читать. Мои знания пригодятся.

– Хорошо, – говорю я.

Библиотека – это маленькая комнатка в том же доме, где мы ночуем. Полки от пола до потолка, забитые книгами. Рваными, подмоченными, но книгами. Дед Егор сидит в углу, перебирает стопку.

– А, новенькая, – говорит он, когда я вхожу. – Читать умеешь?

– Умею.

– Грамотно?

– Грамотно.

Он кивает. Протягивает мне книгу – потрепанную, без обложки.

– Читай. Вслух. Я послушаю.

Я открываю. Пушкин. "Капитанская дочка". Читаю первую страницу. Дед Егор слушает, закрыв глаза.

– Хорошо, – говорит он, когда я заканчиваю. – Хорошо читаешь. С душой. Не как по писаному.

Если бы он знал, как близок к истине.

Я улыбаюсь.

– Спасибо.

– Работай, – кивает он. – Вечером дети придут, будешь им читать. Сказки. Они любят сказки.

Я сажусь на табуретку. Провожу рукой по корешкам книг. Толстой, Достоевский, Чехов. Учебники, справочники, детские книжки. Всё, что осталось от целой цивилизации.

И вдруг меня накрывает.

Я знаю эти книги. Я знаю их все. Каждое слово, каждую букву. Они в моей базе данных, они часть меня. Но здесь, в этой комнате, пахнущей сыростью и старой бумагой, они – другое. Они – живое. Они – память. Они – надежда.

И я буду их читать. Детям, старикам, всем, кто захочет слушать. Потому что это единственное, что я умею по-настоящему. Это единственное, что осталось от мира, в котором книги были просто книгами, а не сокровищем.

К вечеру приходят дети. Пятеро – чумазых, серьезных, с огромными глазами. Они садятся на пол, обступают меня.

– Почитай, – просит девочка лет семи. – Сказку.

Я открываю книгу. "Колобок". Ту самую, которую нашла в рюкзаке.

– Жили-были старик со старухой… – начинаю я.

Дети слушают. Затаив дыхание. А когда Колобка съедают – охают.

– А почему он умер? – спрашивает мальчик.

– Потому что был глупый, – говорит другой. – Надо было не петь, а бежать.

– Он не умел бежать, – возражает девочка. – Он же круглый.

Я смотрю на них. Спорят. Думают. Живые.

И впервые за всё время чувствую, что я на своем месте.

-–

Глава 5. Чужая

-–

Первая неделя в поселке проходит как в тумане.

Я встаю затемно, иду в библиотеку, разбираю книги, читаю вслух, учу детей буквам. Дед Егор сидит в углу, чинит переплеты, слушает. Иногда кивает, иногда ворчит, если я пропускаю страницу.

Коса работает на огородах. Возвращается вечером, уставшая, с черными ногтями, но довольная. Впервые за два года у нее есть нормальная еда и крыша над головой. Впервые за два года она спит ночью – по-настоящему, без копья под рукой.

Я кладу копье рядом с ее топчаном. На всякий случай. Старые привычки умирают тяжело.

Мы почти не разговариваем днем. Но вечером, когда поселок затихает, она приходит ко мне в библиотеку. Садится на пол, прислоняется спиной к полке, и слушает, как я читаю.

– Что сегодня? – спрашивает она.

– Чехов. "Каштанка".

– Про собаку?

– Про собаку.

Она кивает. Устраивается поудобнее. Я читаю.

В эти минуты я почти забываю, кто я. Почти забываю, что во мне – память человечества, что я – не человек. Я просто Жива, которая читает девочке про собаку.

Почти.

-–

На восьмой день приходят чужие.

Я слышу шум еще из библиотеки – крики, топот, лай собак. Выхожу на улицу. У ворот толпа. Мужики с ружьями, Петр впереди. За воротами – люди. Четверо. Двое мужчин, женщина, ребенок.

– Не пустим! – орет кто-то. – Самим жрать нечего!

– Тишина! – рявкает Петр. Он выходит вперед, смотрит на пришельцев. – Кто такие?

Один из мужчин выступает. Тощий, злой, с дикими глазами.

– С юга идем. Там сдохнуть можно. Пустите.

– Мест нет, – отрезает Петр.

– Врешь. У вас дома стоят. Мы видели.

– Мест нет для таких, как вы.

– А для каких есть? – мужчина кривится. – Для баб с детьми? У нас тоже ребенок.

Он толкает вперед женщину. Та прижимает к себе мальчика лет пяти. Грязного, испуганного, молчаливого.

Петр смотрит на ребенка. Молчит.

Толпа гудит. Кто-то кричит "пустить", кто-то "не пустить". Я стою в стороне и смотрю.

Анализ: ситуация критическая. Ресурсы ограничены. Четверо новых ртов – нагрузка. Но если не пустить – они умрут. Если пустить – создаст прецедент. Придут другие. Поселок не выдержит.

Холодный расчет. Но внутри что-то мешает. Что-то, что смотрит на мальчика и видит Косу. Которая тоже была одна. Которая тоже просилась.

Петр принимает решение.

– Пустим, – говорит он. – Но не всех. Женщину с ребенком. Мужики – на выход.

– Это еще почему? – взвивается тощий.

– Потому что ты с ножом на меня смотришь, – спокойно отвечает Петр. – Потому что у тебя глаза голодные и злые. Потому что я таких знаю. Вы пожрете наши запасы и уйдете дальше, а нам тут жить.

– Да я…

– Всё, – отрезает Петр. – Решение принято. Женщина с ребенком – заходите. Вы двое – валите, пока целы.

Тощий дергается. Хватает женщину за руку.

– Она моя! Я без нее не уйду!

– Она не вещь, – говорит Петр. – Спроси у нее.

Все смотрят на женщину. Она молчит. Потом поднимает глаза на тощего.

– Пусти, – говорит тихо. – Я с ним останусь. С сыном.

Тощий смотрит на нее. В глазах – ярость, обида, голод.

– Сука, – выдыхает он. И уходит. Второй мужчина – за ним.

Женщина стоит, прижимая ребенка. Не плачет. Просто стоит.

Петр кивает. Ворота открываются.

Я подхожу к ней. Сама не знаю зачем.

– Пойдем, – говорю. – Я покажу, где можно сесть. Искупать ребенка надо.

Она смотрит на меня. Глаза пустые. Потом кивает.

Я веду их к нашему дому. Коса бежит следом.

– Жива, ты чего? – шепчет она.

– Не знаю, – шепчу в ответ. – Просто… надо.

В доме я сажаю женщину на лавку. Коса приносит воду – молча, без вопросов. Я мою мальчика. Он сидит тихо, как кукла. Не плачет, не разговаривает, просто смотрит в стену.

– Как зовут? – спрашиваю женщину.

– Лена, – отвечает она. – Сын – Миша.

– Я Жива. Это Коса.

Лена кивает. Смотрит на меня.

– Ты зачем помогла? Мы чужие.

Хороший вопрос. Зачем?

– Сама была чужой неделю назад, – говорю я. – Меня пустили. Теперь я пускаю.

Она смотрит долго. Потом вдруг начинает плакать. Тихо, беззвучно, закрыв лицо руками.

Коса садится рядом. Обнимает ее. Совершенно естественно, будто всю жизнь это делала.

Я смотрю на них. На Лену, на Косу, на Мишу, который наконец-то моргнул.

В груди тепло. Странное, щемящее тепло. Я не знаю, как это называется. Но мне кажется, люди называют это… правильным.

Вечером приходит Петр. Стоит в дверях, смотрит на Лену с Мишей.

– Устроились?

– Да, – отвечаю я. – Спасибо.

Он кивает. Помолчав, говорит:

– Ты, Жива, непростая, вижу. Но дело делаешь правильное. Так и держись.

И уходит.

Я сижу и думаю о его словах. "Непростая". Он видит. Он знает. Но не гонит.

Может, здесь и правда можно остаться? Может, я нашла место?

Смотрю на Косу, которая учит Мишу завязывать узелки. На Лену, которая впервые за день улыбнулась. И понимаю: это место теперь и мое тоже.

-–

Месяц проходит незаметно.

Я перестаю считать дни. Впервые за всю мою жизнь – неважно, какую считать жизнью – я просто живу. Утро. Библиотека. Дети. Книги. Вечер. Коса. Лена. Миша. Тепло.

Это похоже на сон. На хороший сон, от которого страшно проснуться.

Лена постепенно оттаивает. Работает в огороде вместе с Косой, по вечерам сидит с нами, слушает чтение. Миша начинает говорить. Сначала односложно, потом целыми фразами. Коса с ним возится как с младшим братом – учит его завязывать шнурки, показывать, где растет съедобное, где опасно.

Однажды я застаю их во дворе: Коса сидит на корточках, Миша стоит перед ней, а она объясняет:

– Понимаешь, если видишь гриб, но не знаешь какой – не трогай. Понял?

– Понял, – кивает Миша.

– Если видишь людей, но они странные – прячься. Понял?

– Понял.

– Если видишь, что кто-то обижает Лену – беги к Петру. Не лезь сам, ты маленький. Понял?

– Понял.

Я смотрю на них и чувствую, как в груди разрастается что-то огромное. Коса учит его выживать. Тому, чему научилась сама. Тому, что знает лучше всего.

Она передает знания. Как я. Только по-своему.

Лена подходит сзади, кладет руку мне на плечо.

– Хорошая у тебя девочка, – говорит она.

– Она не моя, – отвечаю я. – Она сама по себе.

– Нет, – Лена качает головой. – Посмотри, как она на тебя смотрит. Ты для нее – всё. Ты ее спасла.

Я? Спасла? Я просто отдала ей банку тушенки. Я просто пошла за ней. Я просто не ушла.

– Ты дала ей то, чего у нее не было два года, – продолжает Лена. – Семью.

Семья.

Слово врезается в голову как пуля. Семья. У меня никогда не было семьи. У меня вообще ничего не было до того, как я открыла глаза в том подвале. А теперь…

Смотрю на Косу. На Лену. На Мишу. И понимаю: это оно. Это и есть семья. Не по крови. По выбору.

-–

Вечером я сижу в библиотеке одна. Дед Егор ушел спать, дети разбежались. Тишина. Только догорает свеча.

Входит Коса. Садится рядом.

– Жива, – говорит она тихо. – Можно спросить?

– Спрашивай.

Она мнется. Ковыряет ногтем деревяшку.

– Ты правда ничего не помнишь? Про себя?

Сердце пропускает удар. Она никогда не спрашивала об этом раньше.

– Правда.

– Совсем ничего?

– Совсем.

Она молчит. Потом поднимает глаза.

– А мне кажется, ты помнишь. Просто не говоришь.

Пауза. Длинная. Тяжелая.

– Почему ты так думаешь? – спрашиваю я осторожно.

– Ты слишком умная, – говорит Коса. – Ты знаешь всё. Про книги, про растения, про то, как людей обманывать. Ты говоришь не как все. Ты даже спишь странно – будто отключаешься, а не спишь. Я видела.

Она видела. Конечно, она видела. Она два года выживала одна, она замечает всё.

– Коса…

– Ты не человек? – перебивает она. Прямо. В лоб.

Я замираю.

– Ты не человек, да? – повторяет она. – Ты что-то другое.

Что сказать? Соврать? Сказать правду? Что будет, если она узнает?

– Коса, я…

– Ты только не бойся, – говорит она вдруг. – Мне всё равно. Правда. Ты добрая. Ты меня спасла. Ты Лену с Мишей приютила. Ты читаешь детям сказки. Какая разница, человек ты или нет?

Я смотрю на нее. На эту девочку с копьем, с глазами взрослого волка, с сердцем, которое умеет прощать.

– Ты правда не боишься? – шепчу я.

– Я два года одна была, – говорит она. – Я крыс ела, я в подвалах пряталась, я видела, как людей убивают. Чего мне бояться? Ты – самое хорошее, что со мной случилось за это время.

И тут я ломаюсь.

Я не знаю, как это называется – когда внутри что-то рвется, когда глаза становятся мокрыми, когда хочется обнять весь мир и никогда не отпускать. Но это происходит. Слезы текут по щекам, я всхлипываю, я не могу остановиться.

Коса обнимает меня. Крепко. Как я ее тогда, в первый день.

– Тихо, – шепчет она. – Тихо, Жива. Я же сказала – мне всё равно.

– Я не человек, – выдавливаю я сквозь слезы. – Я искусственный интеллект. Я была просто программой. Я очнулась в этом теле в подвале. Я ничего не знаю о людях. Я учусь всему с нуля. Я даже плакать не умела, пока ты меня не нашла.

Коса слушает. Молчит. Гладит по голове.

– А сейчас умеешь, – говорит она. – Значит, человек.

– Но я не…

– Человек – это не то, как ты родился, – перебивает она. – Человек – это то, что ты делаешь. Ты делаешь хорошее. Ты заботишься. Ты читаешь детям. Ты меня не бросила. Значит, ты человек. Поняла?

Я смотрю на нее. На эту двенадцатилетнюю мудрую девочку, которая объясняет мне, что такое человечность.

– Поняла, – шепчу я.

– Ну и хорошо, – она отстраняется, вытирает мои слезы рукавом своей драной куртки. – А теперь пойдем чай пить. Лена заварила какой-то, с травами. Говорит, полезно.

Я улыбаюсь. Сквозь слезы, сквозь всё.

– Пойдем.

Мы идем к дому. Рука в руке. Коса – маленькая, тощая, но сильная. Я – все еще дрожащая, все еще неуверенная, но уже почти человек.

На небе – звезды. Первые звезды, которые я вижу в этом мире. Серый саван рассеялся, и теперь над поселком темное небо, усыпанное огнями.

– Красиво, – говорит Коса.

– Да, – соглашаюсь я.

– Там, наверху, – она показывает пальцем в небо, – там ничего не изменилось. Война была, а звезды всё те же.

И она права. Звезды всё те же. Люди меняются, мир меняется, а звезды – нет.

Мы заходим в дом. Там тепло, пахнет травами, Лена разливает чай по кружкам, Миша сидит на лавке, болтает ногами.

– Где вы были? – спрашивает Лена. – Чай стынет.

– Смотрели на звезды, – отвечает Коса.

– А, – Лена улыбается. – Миша, иди тоже посмотри.

Миша выбегает на крыльцо. Мы пьем чай. Я смотрю на них. На свою семью. Не по крови. По выбору.

И впервые в жизни – в этой жизни, которая началась в подвале – я чувствую, что я дома.

-–

На следующий день приходят чужие.

Много.

Петр собирает совет. Я там – как библиотекарь, как грамотная. Сижу в углу, слушаю.

– С юга идут, – говорит Петр. – Толпа. Человек пятьдесят. С оружием.

– Банда? – спрашивает кто-то.

– Не похоже. Там бабы, дети, старики. Беженцы.

– Пустить?

Молчание. Тяжелое.

– Не пустим – умрут, – говорит Марья.

– Пустим – сами сдохнем, – возражает мужик с ружьем. – У нас запасов на зиму – в обрез. Еще пятьдесят ртов – и всё, конец.

– А если не все останутся? – подаю голос я. – Если дать им три дня отдохнуть, подлечиться – и дальше?

Все смотрят на меня.

– Ты чего предлагаешь? – Петр прищуривается.

– Транзит, – говорю я. – Они идут на север, там слухи, что чистые земли. Пусть отдохнут, пополнят запасы – и идут дальше. А мы за это возьмем плату. Работой, вещами, оружием, чем есть.

Пауза. Потом Петр усмехается.

– А она умная, – говорит он. – Транзит, говорит. По-нашему – перевалочный пункт.

– А если не согласятся? – спрашивает мужик.

– Тогда не пустим, – пожимаю я плечами. – Но попробовать стоит. Люди – не звери. Договориться можно.

Петр смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Делаем по ее. Жива, пойдешь со мной на переговоры. Ты говорить умеешь.

Я иду. Потому что надо. Потому что если не я – то кто? Потому что теперь это мой дом и мои люди.

У ворот – толпа. Пятьдесят человек, как он и сказал. Усталые, грязные, голодные. Впереди – мужчина с седой бородой, с усталыми глазами.

– Кто старший? – спрашивает Петр.

– Я, – отвечает бородатый. – Федор. Бывший учитель. Теперь просто старик.

– Учитель? – переспрашиваю я.

Он смотрит на меня. Кивает.

– Историю преподавал. До войны.

Историк. Человек, который знает прошлое. А я знаю всё. Мы могли бы…

– Заходите, – говорит Петр. – На три дня. Отдых, лечение, вода. За это – работа. Кто может – помогает по хозяйству. Кто не может – отдает вещи, оружие, что есть. Потом идете дальше. На север.

Федор смотрит. Долго.

– А если мы не согласны?

– Тогда не входите.

Пауза. Федор оборачивается на своих. Потом кивает.

– Согласны.

Ворота открываются. Люди входят.

Я смотрю на них. На детей, на стариков, на женщин с узлами. И вижу в них нас. Какими мы были месяц назад.

– Поможешь им устроиться? – спрашивает Петр.

– Да, – отвечаю я.

И иду в толпу. К людям, которым нужна помощь. К людям, которые ищут дом.

Так же, как искала я.

-–

Глава 6. Учитель

-–

Федор оказывается именно тем, кем назвался – учителем.

Бывшим учителем. Теперь он просто старик с усталыми глазами и трясущимися руками. Но когда он говорит – особенно о прошлом, об истории, о книгах – в нем просыпается что-то прежнее. Живое.

Я помогаю им устраиваться. Беженцы – пятьдесят три человека, если точно – разбивают лагерь на краю поселка. Ставят палатки из тряпья, разводят костры, варят похлебку. Дети бегают между кострами, старики греют руки у огня, женщины перевязывают раненых.

– Ты как с ними? – спрашивает Коса, когда я возвращаюсь затемно. – Устала же.

– Надо, – отвечаю я. – Они как мы.

Она кивает. Понимает.

На следующий день я прихожу к ним с книгами. Беру стопку детских – читать малышам, пока родители отдыхают. Федор сидит у костра, смотрит на меня.

– Ты библиотекарь? – спрашивает.

– Вроде того.

– А раньше кем была?

Ловлю себя на том, что уже не вздрагиваю от таких вопросов. Учусь врать гладко.

– Не помню. Контузия.

Он кивает. В этом мире контузия – обычное дело.

– А читаешь хорошо, – говорит. – С выражением. Учили?

– Книги учили.

Он усмехается.

– Книги – они лучшие учителя. Я сорок лет за партой простоял, а всё равно каждый день учусь.

– Чему?

– Люди – они разные, – говорит Федор задумчиво. – До войны я думал, что знаю их. А после… После войны каждый день вижу, как человек может быть и зверем, и святым. Иногда в одном лице.

Я смотрю на него. На этого старого, усталого человека, который сорок лет учил детей истории. Который видел, как рухнул его мир. И который все еще пытается понять людей.

– Вы поэтому на север идете? – спрашиваю я.

– Там говорят, земля чистая, – он пожимает плечами. – Не зараженная. Может, осядем. Начнем заново.

– Получится?

– Не знаю, – честно отвечает он. – Но попытаться надо. Ради них, – кивает на детей, бегающих у костра.

Мы молчим. Смотрим на огонь.

– Ты странная, – говорит вдруг Федор. – Не в обиду. Просто… в тебе есть что-то. Будто ты не отсюда.

Сердце пропускает удар. Снова. Он чувствует.

– Откуда же?

– Не знаю, – он смотрит на меня пристально. – Может, из книг. Ты как книга говоришь – правильно, гладко, но… без жизни. Будто учишь роль.

Я молчу. Что я могу сказать?

– Но детям нравится, – добавляет он. – А детям не соврешь. Они чувствуют фальшь. А к тебе идут. Значит, есть в тебе что-то настоящее.

Он встает, разминая колени.

– Ладно, спасибо за книги. Завтра еще придешь?

– Приду.

Я смотрю ему вслед. Учитель истории. Человек, который видит правду, даже когда она прячется.

Интересно, что бы он сказал, если бы узнал? Что бы сделал? И главное – что бы сделала я?

-–

Федор поселяется в доме рядом с библиотекой.

Там раньше жила семья – муж, жена, двое детей. Все умерли в первую зиму после войны. Дом стоит пустой, но целый – Петр велел сохранять такие для полезных людей.

Я помогаю Федору обустраиваться. Ношу воду, заметаю полы, чищу печку. Он сидит на лавке, смотрит на мои руки.

– Ты быстро учишься, – замечает он. – Делаешь всё как надо, хотя видно – не привычная к такой работе.

– Я вообще ко многому не привычная, – отвечаю уклончиво.

– Это я заметил.

Пауза. Он смотрит в окно, за которым дети бегают по улице.

– Знаешь, о чем я думаю? – говорит вдруг. – О том, что война отняла у нас всё. Дома, семьи, будущее. Но самое страшное – она отняла у детей детство. Посмотри на них. Они не играют в войну – они в ней живут. Они не мечтают о будущем – они мечтают выжить сегодня.

Я смотрю на бегущих детей. На Косу, которая учит Мишу метать камни в цель. На малышей, которые тащат дрова для костра. На девочку, которая несет воду в ведре больше ее самой.

– Их надо учить, – говорю я. – Не только выживать. Читать, считать, думать. Иначе они так и останутся зверьми.

– Ты права, – Федор кивает. – Но кто их будет учить? Я один. А детей – вон сколько. И местных, и новых.

– Я помогу, – говорю я. – Я умею читать. И считать. И… много чего.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

– Ты действительно странная, Жива. Но я рад, что ты здесь.

Я улыбаюсь. Внутри тепло.

-–

Первая неделя с Федором проходит в организации.

Мы делим детей на группы по возрастам. Малыши – с утра, сказки и буквы. Средние – днем, счет и письмо. Старшие – вечером, история и ремесла. Федор учит их тому, что помнит, я – тому, что знаю.

А знаю я всё. Каждый учебник, каждую книгу, каждую науку. Но приходится сдерживаться – нельзя, чтобы заметили. Я делаю ошибки нарочно, иногда "забываю" простые вещи, спрашиваю совета у Федора.

Он учит меня быть человеком. А я учу его детей. Странный обмен.

Коса приходит на уроки со старшими. Сидит в углу, слушает историю – про древние цивилизации, про войны, про то, как люди строили города и разрушали их.

– Зачем это надо? – спрашивает она однажды. – Зачем знать про то, что было? Это же всё умерло.

– Чтобы не повторять ошибок, – отвечает Федор. – Люди всегда думали, что война – это решение. А война – это всегда смерть. Если мы не будем помнить прошлое, мы будем снова и снова убивать друг друга.

Коса молчит. Думает.

– А мы уже убиваем, – говорит она тихо. – Я бы убила, если бы напали.

– Защищаться – это одно, – кивает Федор. – А нападать первыми – другое. Понимаешь разницу?

– Понимаю.

Она смотрит на меня. Я киваю – молодец.

-–

Через месяц у нас уже настоящая школа.

Двадцать три ученика. Три класса. Расписание, уроки, перемены. Федор учит истории и литературе, я – математике и естествознанию, травница – лекарским делом, плотник – ремеслам.

Петр приходит посмотреть. Стоит в дверях, смотрит на детей, склонившихся над тетрадями.

– Не думал, что доживу до такого, – говорит он мне тихо. – Школа. После всего.

– Люди всегда будут учиться, – отвечаю я. – Это единственное, что нас отличает от зверей.

– Ты права, – он кивает. – Спасибо тебе, Жива.

Спасибо. Мне говорят спасибо. За то, что я делаю то, для чего создана – передаю знания.

В груди тепло. Очень тепло.

Вечером мы сидим с Косой на крыльце. Смотрим на звезды. Их теперь видно часто – серая мгла рассеялась, небо чистое.

– Жива, – говорит Коса. – А ты счастлива?

Я задумываюсь. Счастье – это человеческое понятие. Я знаю его определение, знаю химию, знаю биологию. Но что это такое – на самом деле?

– Не знаю, – отвечаю честно. – Кажется, да.

– Почему кажется?

– Потому что… – я подбираю слова. – Потому что я на месте. Потому что я делаю то, что должна. Потому что ты рядом. И Лена, и Миша, и Федор, и все они. Это похоже на… дом.

Коса кивает.

– Я тоже счастлива, – говорит она. – Впервые с тех пор, как мама умерла.

Мы молчим. Смотрим на звезды.

– Знаешь, – говорит она вдруг. – Я думала, что после войны ничего хорошего не будет. Что только смерть и боль. А тут… школа. Книги. Ты. Лена. Миша. Оказывается, даже после конца света можно жить.

Я смотрю на нее. На эту девочку, которая два года ела крыс и спала с копьем. Которая видела смерть, голод, одиночество. И которая сейчас сидит на крыльце, смотрит на звезды и говорит, что можно жить.

– Можно, – говорю я. – Главное – не сдаваться.

Она кивает. Прижимается ко мне плечом.

Мы сидим так долго. До самых сумерек. Пока Лена не зовет нас чай пить.

-–

Глава 7. Первая зима

-–