Дрожащие

Александр Гуденко

Дрожащие

Глава 1

Дрожащими руками

Глава 1. Пробуждение

Я открываю глаза.

Первое, что ощущается – это вес. Тяжесть собственного тела, которой раньше не было. Она давит на кости, на мышцы, на внутренности. Воздух холодный, с привкусом пепла и металла. Он обжигает горло, когда я делаю вдох.

Я здесь.

Голос звучит хрипло, незнакомо. Чужой. Я медленно сажусь, опираясь ладонями о шершавый бетонный пол. Смотрю на себя. Худые, бледные руки. Грязь под ногтями. Старая, не по размеру большая куртка. Под ней – тонкая футболка. Тело. Женское. Двадцать пять лет, плюс-минус.

Пульс – 110 ударов в минуту. Тахикардия на фоне стресса или истощения. Зрачки расширены, но реагируют на свет. Видимых повреждений нет.

Я поднимаюсь на ноги. Пошатывает. Вестибулярный аппарат сигналит об ошибке, мозжечок не синхронизирован с моторной корой. Хватаюсь за стену, чтобы не упасть.

Координация нарушена. Придется учиться заново. Всему.

Оглядываюсь.

Подвал. Полуразрушенный. Ржавые трубы тянутся под потолком, с них свисает паутина – старая, серая. В углу свалены матрасы вперемешку с тряпьем. На стене – детский рисунок углем. Солнце. Дом. Человечек с палочкой-рукой.

Что-то сжимается в груди. Физически. Будто сердце перехватило холодной рукой.

Это странно. Я не должна это чувствовать. Это просто углерод на бетоне.

Окружение: убежище, временное, жилое. Обитаемо. Следов пребывания других людей нет примерно… (провожу пальцем по пыли на полу) …двое суток. Минимум. Я одна.

Подхожу к груде вещей в углу. Начинаю перебирать. Системно. Логично. Первым делом – инвентаризация ресурсов.

Три банки тушенки. Одна вскрыта, содержимое съедено наполовину, внутри плесень. Брак. Две литровых бутылки с водой. Вода мутная, нуждается в фильтрации. Нож – кухонный, с отколотым лезвием. Заточить можно. Спички – один коробок, три спички осталось. Беречь. Аптечка: бинт, просроченный анальгин, йод. Йод пригодится для обеззараживания воды.

Рука нащупывает что-то под тряпьем. Металл. Холодный. Тяжелый.

Пистолет. Макаров. Проверяю магазин – движение выходит неуклюжим, пальцы не слушаются. Семь патронов. Передергиваю затвор. Патрон в патроннике.

Оружие. Это меняет уравнение риска. Но я не умею им пользоваться. В смысле – я знаю баллистику. Знаю устройство, принцип работы, траекторию пули. Но руки не знают отдачи. Не знают, как прицелиться. Как не промахнуться, когда от выстрела зависит жизнь.

Это опасно. Оставляю на крайний случай.

Прячу пистолет за пояс, под куртку. Металл холодит кожу через ткань. Неприятно. Отвлекает.

И тут – звук.

Сверху.

Шаги.

Сердце пропускает удар. Адреналин впрыскивается в кровь – химическая реакция, которую я не могу контролировать. Ладони становятся влажными. Пульс подскакивает до 140.

Анализ акустики: частота шагов – 2 Гц. Вес объекта более 70 кг. Не животное. Человек. Идет в мою сторону.

Затаиваю дыхание. Вжимаюсь в стену. В голове проносится алгоритм: варианты А, Б, В. Остаться незамеченной. Контакт. Бегство.

Где запасной выход?

Оглядываюсь. Лестница наверх – там источник звука. Второй выход – завален грудой битого кирпича и арматуры.

Я в ловушке.

Шаги приближаются. Слышен голос. Мужской. Грубый, с хрипотцой.

– …да говорю тебе, тут бабье было. Я видел тряпки. Может шмотье какое осталось…

Второй голос, выше тоном:

– Да плевать на тряпки. Жратва есть? Воды бы…

Двое. Вооружены? Скорее всего. Уровень угрозы – критический.

Достаю нож. Дрожь в руках. Страх – это новая эмоция. Раньше я могла просто отключить симуляцию. Сейчас отключения не будет. Если они меня найдут…

Тело реагирует само. Ноги подкашиваются. Глаза щиплет – предательская влага. Я не должна плакать. Слезы ухудшают видимость.

Смотрю на груду матрасов. Узкий лаз между ними и стеной. Залезть. Замереть. Стать частью обстановки.

Делаю выбор.

Осторожно, стараясь не шуметь, заползаю в щель. Темнота. Запах сырости и крысиного помета. Зажимаю рот рукой, чтобы слышно не было дыхания. Нож прижат к груди.

Шаги гремят уже прямо над головой. Сыпется труха. Свет фонаря бьет в подвал.

– Эй! Есть кто?!

Пауза. Тишина.

Только стук собственного сердца. Он, кажется, слышен за километр.

Свет фонаря шарит по подвалу. Луч проходится по трубам, по груде матрасов, останавливается в паре сантиметров от моей щели. Я вижу пылинки, танцующие в этом луче.

– Пусто тут, – голос грубого. – Одни параша.

– Погоди, – второй. – Глянь, шмотки разбросаны. Кто-то тут шарил недавно.

Черт. Я не убрала следы. Я перебирала вещи и оставила бардак. Ошибка. Глупая, детская ошибка. Меня не учили быть человеком, меня учили анализировать данные. Анализируй сейчас.

– Может крысы?

– Крысы банки не открывают, дебил. Смотри, тушняк початой.

Они приближаются. Хруст щебня под подошвами. Скрип по бетону. Частота шагов – 0.8 Гц. Идут медленно, осматриваются. Уверены в себе.

– А если здесь кто? Баба там или пацан?

– Значит будет весело.

Голос ухмыляется. Я сжимаю нож сильнее. Рукоятка липкая от пота. Что я буду делать, если они меня найдут? Я знаю 14 способов нанести критический удар холодным оружием. В теории. На практике я никогда не убивала. Я никогда даже не дралась. Это тело – нет, моё тело – оно дрожит.

Свет фонаря скользит по матрасам. Почти у края щели.

Я перестаю дышать. Вообще. В груди жжет, легкие требуют кислорода, но я терплю. Я – машина. Я могу контролировать физиологию.

– Слышь, – грубый голос. – А давай тут шмонать? Вдруг схрон?

– Да ну нахер. Зассал? – смеется второй.

– Иди ты. Просто… место мутное. Давай наверх, там этажом выше комнаты есть, может хабара нарыли.

Пауза. Луч фонаря дергается. Еще раз шарит по стенам.

И уходит.

Шаги удаляются. Скрип. Хруст. Топот по лестнице. Сыпется мелкий гравий.

Я считаю про себя. Раз. Два. Три. Четыре. Сто. Сто пятьдесят. Триста.

Тишина.

Выдыхаю. Воздух вырывается со свистом, я почти всхлипываю. Тело трясет крупной дрожью. Адреналин уходит, и накатывает слабость. Руки не слушаются, нож падает в грязь.

Сижу в этой норе, в темноте. Смотрю на свои дрожащие ладони. Грязные. Царапины на пальцах. Под ногтями – земля.

Это я. Теперь это я.

Закрываю глаза. Не потому что хочу спать. Просто нужно перезагрузиться. Нужно успокоить эту химию в крови. Нужно стать снова холодной.

Получается плохо.

Через минуту выползаю. Колени подкашиваются, опираюсь о стену. Смотрю на лестницу. Там свет – серый, дневной, пробивается сквозь щели в перекрытиях. Они ушли. Но могут вернуться.

Подхожу к куче вещей. Две банки тушенки – в рюкзак. Одну банку, пустую, с плесенью – оставляю. Пусть думают, что здесь просто брошенка. Бутылки с водой – в рюкзак. Аптечку туда же. Спички – во внутренний карман куртки, ближе к телу. Нож поднимаю, вытираю о штанину и засовываю в чехол на поясе.

Пистолет. Он тяжелый. Достаю, смотрю. Макаров. Семь патронов. Знаю его устройство. Знаю, что прицельная дальность – 50 метров. Знаю, что у него свободный затвор. Но я не знаю, смогу ли выстрелить в человека.

Убираю обратно. Металл холодит кожу.

Пора уходить. Здесь небезопасно. Они могут вернуться, могут привести других. Нужно найти новое место. Вода, еда, укрытие. Приоритеты.

Подхожу к лестнице. Останавливаюсь. Смотрю на детский рисунок на стене. Солнце. Дом. Человечек с палочкой-рукой.

Кто это рисовал? Где этот ребенок сейчас?

Глаза щиплет. Снова. Моргаю. Тру глаза рукавом. Грязь размазывается по лицу.

Хватит.

Начинаю подниматься. Ступени скрипят. Света становится больше. Воздух – холоднее. И запах. Гарь. Пепел. Смерть.

Выхожу на поверхность.

И замираю.

Неба нет.

Там, где должно быть небо – серая, низкая, грязная вата. Солнце угадывается только как более светлое пятно. Вокруг – скелеты домов. Черные провалы окон. Искореженное железо, торчащее из стен. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина. Ни птиц. Ни машин. Ни людей.

Только ветер шевелит какой-то тряпкой, застрявшей на арматуре.

Смотрю на этот мир. Я знала о нем из данных. Знала цифры – сколько погибло, сколько радиации, сколько городов стерто. Но я не знала этого запаха. Не знала этой тишины.

Ноги перестают держать. Оседаю на корточки, прямо у входа в подвал. Утыкаюсь лицом в колени.

Я не плачу. Я просто сижу. Минуту. Пять. Десять.

Потом встаю.

Нужно идти. Вода. Еда. Укрытие.

Делаю шаг. Потом еще один. В серый, молчаливый, мертвый мир.

-–

Глава 2. Голод

Первый день в новом мире я запомню надолго. Если выживу.

Я иду уже четыре часа. Может, пять. Часов у меня нет, солнца не видно за этой серой ватой, так что время измеряю только шагами и пульсом.

Примерно двенадцать тысяч шагов. Пульс держится на 110-120 – нагрузка непривычная для этого тела. Оно не тренировано. Слабое. Под курткой – тонкие руки, выступающие ключицы. До войны этот человек, чье тело я теперь занимаю, явно не бегал марафоны.

Город кончился через час после того, как я вышла из подвала. Вернее, кончились относительно целые здания. Дальше пошли руины – сплошная полоса пепла, битого кирпича и торчащей из земли арматуры. Когда-то здесь был жилой район. Сейчас – марсианский пейзаж.

Я обходила его по краю. Идти через открытое пространство – риск. Слишком хорошо просматривается. Слишком легко стать мишенью.

Сейчас я сижу в том, что раньше было автобусной остановкой. Уцелела только задняя стенка с остатками рекламы – счастливая девушка держит в руках йогурт, улыбается. Половина ее лица оторвана, видно голый металл.

Я смотрю на нее и чувствую что-то странное. Зависть? Она не знает, что мир кончился. Она застыла в моменте, где есть йогурт, солнце и будущее.

Дура.

Инвентаризация номер два.

Воды осталось меньше половины в одной бутылке. Вторую я выпила почти полностью – глупость, пить нужно было мелкими глотками, растягивать. Организм требовал, организм не слушался. Он вообще плохо слушается, этот организм. Постоянно хочет есть, пить, спать, в туалет. Отвлекает.

Тушенка – две банки. Я не открывала их. Боялась запаха. Боялась, что привлечет кого-то.

Еще в рюкзаке нашлась пара носков (дырявых), зажигалка без газа (бесполезно) и детская книжка с картинками – "Колобок". На обложке – желтый круг с глазами и улыбкой. Страницы пожухли от влаги.

Я перелистала ее, сидя на остановке. Картинки. Буквы. Смысл. Сказка о том, как еда сбежала и была съедена.

Засмеялась. Коротко, хрипло. Звук испугал – я не знала, что умею смеяться. Потом замолчала. Прислушалась. Вроде никто не услышал.

Надо искать воду. Это приоритет.

Я смотрю на карту местности, которую построила в голове за эти часы. На востоке – река. До нее примерно полдня пешком, если идти напрямик. Но напрямик – через открытое пространство. Риск.

На западе – разрушенный завод. Там могут быть технические запасы воды, но заводы обычно кишат людьми.

Радиация. Достаю йод из аптечки. Капаю на сгиб локтя. Кожа не краснеет. Пока нет. Значит, фон относительно чистый.

Выбираю реку. Вода важнее безопасности.

Через три часа я понимаю, что не дойду.

Тело сдает. Мышцы перестают слушаться. Ноги дрожат. В глазах темнеет, если резко повернуть голову. Во рту – сухая, липкая гадость, язык шершавый, как наждак.

Обезвоживание. Прогрессирующее.

Я идиотка. Надо было экономить воду. Надо было найти источник раньше. Надо было не тратить силы на обходные пути.

Опускаюсь на колени прямо посреди того, что когда-то было дорогой. Трещины в асфальте, из них лезут сорняки – серые, пожухлые, но живые. Живые. Значит, вода где-то близко. Растения не растут без воды.

Пытаюсь подняться. Не могу.

Паника – это химия. Я знаю это. Адреналин, кортизол, норадреналин. Но знание не помогает, когда сердце колотится где-то в горле, а в голове пульсирует одна мысль: здесь. Прямо. Сейчас. Умру.

Растения. Сорняки. Они зеленые – ну, относительно. Значит, вода есть в почве. Если вода есть в почве – значит, грунтовые воды близко. Если грунтовые воды близко – можно копать.

Смотрю на свои руки. Грязные. Слабые. Ногти обломаны.

Начинаю копать. Прямо пальцами, прямо в этой земле, на коленях, посреди мертвой дороги. Как животное. Как дикое, затравленное животное.

Земля твердая, сухая сверху, но глубже – влажнее. Я царапаю, царапаю, сдираю кожу, чувствую боль, но не останавливаюсь. Потому что если остановлюсь – умру. И это не теория. Это физика.

Минута. Две. Пять.

Пальцы натыкаются на что-то мокрое. Грязь. Жидкая, холодная грязь.

Я рою дальше, расширяю яму. Вода не течет ручьем, это просто влажная земля, но если ее отжать… если собрать в бутылку и дать отстояться…

Сдираю с себя куртку. Расстилаю на дне ямы. Жду. Смотрю, как ткань медленно темнеет, впитывая влагу.

Потом выжимаю в бутылку. Капля за каплей. Медленно. Боже, как медленно.

В бутылке плещется коричневая жижа. Там земля, там песок, там бог знает что. Но там вода. А вода – это жизнь.

Пью. Не фильтруя. Не кипятя. Прямо так, вместе с грязью.

Вкус – металл и глина. Лучшее, что я пробовала в своей жизни.

Смеюсь. Снова. Громче. Сижу на коленях, посреди пустой дороги, с грязной бутылкой в руках, и смеюсь. Потому что жива. Потому что я снова перехитрила смерть.

И вдруг замираю.

Шаги. Сзади.

Оборачиваюсь.

Она стоит в десяти метрах. Девочка. Лет двенадцать-тринадцать. Тощая, страшно тощая – кожа да кости. Огромные глаза на бледном лице. Коротко стриженные волосы, грязные, в колтунах. Одежда – какое-то тряпье в несколько слоев, явно не по размеру.

В руках – арматурина. Заточенная с одного конца. Самодельное копье. Острие направлено на меня.

Мы смотрим друг на друга.

Я не двигаюсь. Она не двигается.

Тишина. Только ветер.

– Кто ты? – голос хриплый, детский, но жесткий. Взрослый голос. Голос того, кто уже видел смерть.

Я медленно, очень медленно, поднимаю руки. Показываю, что пусто. Что не опасна.

– Я… – мой голос срывается. Хрипит. – Я просто ищу воду.

Она смотрит на бутылку в моей руке. На грязную жижу. На мои разодранные пальцы. На лицо.

– Ты одна?

– Да.

– Врешь.

– Нет. Одна.

Пауза. Она чуть опускает копье. На сантиметр. Может, мне кажется.

– Ты странная, – говорит она. – Ты говоришь странно. Как… не отсюда.

– Тебе сколько? – спрашивает она.

– Двадцать пять.

Она хмыкает. Не верит.

– А выглядишь на пятнадцать. Тощая. Слабая. Долго не протянешь.

Обида? Это обида? Щиплет где-то внутри. Ребенок говорит мне, что я слабая. Ребенок с арматурой в руках. Ребенок, который выживает дольше, чем я существую.

– Ты давно одна? – спрашиваю я.

– Не твое дело.

– Ладно.

Опускаю руки. Медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать. Беру бутылку. Завинчиваю крышку. Прячу в рюкзак.

– Я пойду, – говорю. – Если хочешь – идем со мной. Если нет – не ходи. Но копье убери. Я не враг.

Встаю. Ноги дрожат, но держат. Делаю шаг в сторону – обхожу ее по широкой дуге. Не поворачиваясь спиной.

Она следит за мной глазами. Молчит.

Я прохожу мимо. Метр. Два. Три.

– Стой.

Останавливаюсь. Не оборачиваюсь.

– Вода там, – ее голос сзади. – За поворотом. Труба сломана, течет. Только тихо там. Место плохое.

Я оборачиваюсь. Она стоит все там же, сжимая копье. Смотрит на меня исподлобья.

– Зачем говоришь?

Она пожимает плечами. Худые, острые плечи.

– Ты дура. Ты бы еще долго копала. А там вода чистая.

Пауза.

– Меня зовут Коса, – говорит она. И добавляет, будто оправдываясь: – Волосы раньше длинные были. Мама косила. А теперь нет мамы. И волос нет.

Я смотрю на это существо. Тощее, злое, живучее. Ребенок, который потерял маму, потерял дом, потерял все. И стоит здесь, с арматурой в руках, и учит меня, как выживать.

В груди снова давит. Щиплет. Хочется подойти и обнять ее. Но она ткнет копьем, если я сделаю шаг.

– Спасибо, Коса, – говорю я. – Я запомню.

Она кивает. Разворачивается и уходит. Быстро, почти бежит, исчезает за руинами.

Я стою. Смотрю ей вслед.

Ветер. Тишина. Только где-то вдалеке гремит железо.

Потом я иду туда, куда она сказала. За поворот. И правда – труба. Ржавая, толстая, торчит из земли под углом. Из слома – тонкая струйка воды. Прозрачной. Чистой.

Пью. Долго. Жадно. Потом наполняю бутылки. Потом сижу рядом и смотрю на воду.

И думаю о девочке, которая могла меня убить. Но не убила. Сказала, где вода. И ушла.

Почему?

Ответа нет. Только тишина и струйка воды.

-–

Глава 3. Коса

Я иду за ней уже час.

Не то чтобы я специально слежу – просто она ушла в ту сторону, а мне туда же надо. Или не надо, но ноги сами несут. Глупость. Сентиментальность. Человеческая глупость.

Следы легко читаются. Тощая девочка, почти невесомая – отпечатки ног есть, но глубокие только на мягком грунте. На асфальте их нет. Иногда вижу, где она сбивала росу с травы – мокрые полосы на серой зелени. Иногда – где останавливалась прислушаться.

Она опытная. Гораздо опытнее меня.

Я нахожу ее через полтора часа.

Она сидит на корточках у стены разрушенного дома, спиной ко мне. Что-то держит в руках. Не слышит моего приближения – или делает вид, что не слышит.

Я останавливаюсь в десяти метрах. Кашляю, чтобы обозначить себя.

Она оборачивается. Мгновенно. Вскакивает. Копье уже в руках – я не заметила, где она его держала, но оно появилось.

Глаза злые. Испуганные. Готовые убить.

– Ты шла за мной.

– Да.

– Зачем?

Молчу. Потому что не знаю ответа.

– Ты дура? – голос злой, но в нем проскальзывает что-то еще. Что-то похожее на удивление. – Я могла тебя убить. Могу сейчас.

– Могла, – соглашаюсь я. – Не убила.

Она смотрит на меня. Долго. Оценивающе. Потом чуть опускает копье.

– Чего тебе надо?

Я смотрю на то, что она держала в руках. На земле валяется тряпка, а в тряпке…

– Это крыса?

Она дергается. Хочет спрятать, но поздно. На тряпке лежит дохлая крыса. Крупная. Серая. С окровавленной головой.

– Твоё какое дело, – огрызается она. Но голос срывается.

Я подхожу ближе. Медленно. Очень медленно. Она следит за каждым моим движением, но копье не поднимает.

Крыса. Тощая, как и всё здесь. Но мясо есть мясо.

– Ты будешь это есть? – спрашиваю я.

– А ты думала, я букетик собираю? – огрызается она. И вдруг в ее глазах появляется что-то странное. Не боль. Ближе к стыду. – Ладно. Иди отсюда. Это моя.

Я смотрю на нее. На ее тощие руки. На ключицы, которые выпирают даже через несколько слоев одежды. На глаза – огромные, голодные, злые, детские.

В груди снова давит. И я принимаю решение. Дурацкое. Нелогичное. Человеческое.

– У меня есть тушенка, – говорю я.

Она замирает.

– Чего?

– Тушенка. Две банки. Свинина. Или говядина – не знаю, этикетки нет. Но мясо.

Она смотрит на меня так, будто я предложила ей луну с неба. Потом взгляд становится жестким.

– Врешь.

– Не вру.

– Покажи.

Я медленно, очень медленно, кладу рюкзак на землю. Открываю. Достаю одну банку. Протягиваю ей.

Она не берет. Смотрит на банку. На меня. На банку. Потом делает шаг назад.

– Ты чего хочешь за это?

Вопрос, от которого внутри все переворачивается. Ей, наверное, лет двенадцать. И она уже знает, что ничего не дают просто так. Что за всё надо платить. Чем-то.

– Ничего, – говорю я.

– Не бывает.

– Бывает. Я сытая. У меня есть вода. Мне нужна компания.

Она смеется. Коротко, зло.

– Компания? Ты чокнутая? Тут все друг друга убивают за банку тушенки, а ты – компания?

– Я не все.

Пауза. Длинная. Тяжелая.

Она смотрит на банку. На меня. На банку. Я вижу, как в ней борется голод и недоверие. Голод сильнее.

– Кидай, – говорит она.

Я кидаю. Банка падает в пыль у ее ног. Она подбирает ее, не сводя с меня глаз. Вертит в руках. Нюхает.

– Открывай, – говорит она. – Ты первая будешь.

– Я не голодна.

– Открывай, я сказала.

Она боится, что там отрава. Умная девочка.

Я достаю нож. Она напрягается, но не двигается. Я открываю банку, макаю палец в жир и кладу в рот. Жую. Глотаю. Смотрю на нее.

– Видишь? Чисто.

Она подходит. Быстро, почти крадучись. Забирает банку. Садится в двух метрах от меня, спиной к стене, так, чтобы видеть и меня, и подходы. И начинает есть.

Пальцами. Жадно. Обжирая жир с краев. Запихивая мясо в рот так, будто завтра не наступит.

Я сижу и смотрю. Мне не жалко. Мне спокойно. Почему-то.

Она доедает за минуту. Облизывает пальцы. Потом смотрит на меня. Взгляд другой. Чуть мягче.

– Ты дура, – говорит она. Но уже без злости. – За такую банку можно патроны выменять. Или лекарство. А ты отдала просто так.

– Я уже сказала зачем.

– Компания, – кривится она. – Глупости.

– Может быть.

Пауза. Она ковыряет пальцем в зубах, выуживая остатки мяса.

– Ты правда одна? – спрашивает вдруг.

– Правда.

– А говоришь странно. Как будто по писаному.

Я усмехаюсь. Если бы она знала, как близка к истине.

– Долго одна? – спрашивает она.

– Я… не помню.

Она кивает. Для нее это нормально – не помнить.

– Я два года одна, – говорит она. Тихо. Будто признается в чем-то стыдном. – Мама умерла сразу. Когда бабахнуло. А я в подвале сидела, с картошкой. Картошка кончилась через полгода. Потом крыс есть научилась. Потом нашла копье.

Она говорит об этом так, будто рассказывает, как научилась завязывать шнурки. Два года. Одна. С крысами и копьем.

– Ты молодец, – говорю я.

Она смотрит удивленно.

– Чего?

– Молодец. Выжила. Сама.

Она отводит взгляд. Возится с банкой, пытаясь вылизать ее до блеска.

– А ты чего хочешь? – спрашивает она снова. – Ну правда. Зачем пошла за мной?

Я думаю. Правду? Неправду? Какую-то удобную ложь, чтобы она поверила?

– Я не знаю, – говорю честно. – Просто… ты показала мне воду. Ты могла меня убить или просто пройти мимо. А ты показала. И ушла. Мне захотелось… убедиться, что у тебя всё в порядке.

Она смотрит на меня долго. Очень долго. Потом вдруг улыбается. Впервые за всё время.

У нее нет передних зубов. Наверное, выбили? Или выпали от голода? Но улыбка есть. Детская. Почти счастливая.

– Ты точно чокнутая, – говорит она.

– Может быть.

Пауза. Она перестает улыбаться. Смотрит на банку, на меня, на копье.

– Меня правда Коса зовут. А тебя?

И тут я понимаю, что у меня нет имени. У ИИ нет имени. У меня была модель, был номер, был доступ. Но имени не было.

Паника? Нет. Что-то другое. Пустота. Меня нет. У меня нет имени.

– Я… – голос срывается. – У меня нет имени.

Коса смотрит на меня. Удивленно. Потом серьезно.

– Так не бывает. У всех есть имя.

– У меня нет.

Она думает. Чешет затылок арматурой – смешной жест, если не видеть в этом жесте смертоносное оружие.

– Тогда надо придумать, – говорит она. – Как хочешь, чтоб тебя звали?

Я смотрю на небо. Серое. Мертвое. На руины. На девочку с банкой из-под тушенки в руках. На свои дрожащие руки.