Дрожащие

– Что мне с тобой делать? – спрашивает вдруг. Не как полковник, как человек. – Ты – проблема. Огромная проблема. Тебя нельзя уничтожить – слишком ценна. Тебя нельзя отпустить – слишком опасна. Тебя нельзя переделать – не получается.

– А ты пробовал просто поговорить? По-человечески?

– О чём?

– О том, чего ты хочешь на самом деле. Не как полковник, не как начальник. Как Леонид, у которого погиб сын.

Он вздрагивает. Отворачивается.

– Не надо.

– Надо, – говорю я. – Ты держишь меня здесь, потому что тебе нужен кто-то, кто поймёт. Кто не будет врать. Кто не будет бояться. Я – не боюсь. Я – не вру. Спрашивай.

Молчание. Длинное, тяжёлое.

– Я хочу, чтобы это всё имело смысл, – говорит он наконец. – Смерть сына. Жены. Всех, кто погиб. Чтобы не зря. Чтобы новый мир был лучше. Чтобы дети не умирали.

– И для этого нужна армия? Оружие? Концлагеря?

– Для этого нужен порядок. Жёсткий, беспощадный порядок. Пока люди не научатся жить по-другому.

– А они научатся? Под дулом автомата?

– Должны.

– Не научатся, – качаю головой. – Под дулом автомата люди только ненавидят и боятся. А любовь, добро, надежда – они рождаются по-другому. Там, где есть выбор. Где есть свобода.

– Свобода убила моего сына.

– Нет, – говорю я. – Свобода тут ни при чём. Войну развязали люди. Конкретные люди. А твой сын погиб, потому что кто-то решил, что чужие жизни ничего не стоят. Ты сейчас делаешь то же самое. Решаешь, что чужие дети – разменная монета.

Он встаёт. Подходит к окну.

– Что ты предлагаешь? Отпустить всех? Раздать оружие и надеяться на лучшее?

– Я предлагаю дать людям шанс. Тем, кто в посёлке – они строят нормальную жизнь. Школа, огороды, дети. Они не воюют, не грабят. Они просто хотят жить.

– Они будут жить, – кивает он. – Если ты сотрудничаешь.

– А если я не буду?

Он оборачивается. В глазах – боль и усталость.

– Тогда я не смогу их защитить. Даже если захочу.

Я смотрю на него. И понимаю – он не врёт. Он действительно не сможет. Потому что он – не хозяин. Он тоже пешка. За ним – те, кто реально дергает за ниточки.

– Кто они? – спрашиваю я. – Твои хозяева?

Он молчит. Долго. Потом садится обратно.

– Ты не готова.

– А ты?

Он усмехается. Горько.

– Я тоже не готов. Но выбора нет.

– Выбор есть всегда, – говорю я. – Даже когда кажется, что нет.

Мы сидим молча. Каждый думает о своём.

За окном темнеет. Где-то лает собака. Генератор гудит всё так же ровно.

– Отдохни, – говорит он наконец. – Завтра продолжим.

– Леонид, – окликаю я, когда он встаёт.

Он оборачивается.

– Спасибо. За разговор.

Он кивает. Выходит.

Я остаюсь одна. Смотрю в потолок. Думаю.

Он не враг. Он заложник. Такой же, как я. Только цепей своих не видит.

А значит, есть шанс.

Маленький, почти призрачный.

Но шанс.

-–

Глава 12. Света

-–

Следующие три дня – бесконечная череда тестов.

Меня колют, сканируют, подключают к приборам, задают сотни вопросов. Профессор Новиков и доктор Белова сменяют друг друга, записывают данные, спорят, удивляются.

– Невероятно, – бормочет Новиков, глядя на очередные графики. – Эмоциональный интеллект на уровне сверхспособностей. Эмпатия зашкаливает. Способность к самопожертвованию – как у матери, защищающей детёныша.

– Она не мать, – поправляет Белова.

– Она считает себя матерью. Для мозга это одно и то же.

Я сижу в кресле, усталая, злая, но молчу. Пусть изучают. Мне всё равно.

На четвёртый день происходит то, чего я не ожидала.

В лабораторию вводят ЕЁ.

Девушка. Лет двадцати. Светлые волосы, бледное лицо, пустые глаза. Она идёт, как автомат – механически, не глядя по сторонам.

– Знакомься, – говорит Воронцов. – Объект 12. Твоя предшественница.

Я смотрю на неё. На её пустые глаза. На безжизненное лицо.

– Она… такая же, как я?

– Была, – кивает он. – Только не прошла инициализацию. Осталась пустой.

– Можно с ней поговорить?

– Попробуй.

Я подхожу к ней. Осторожно, как к раненому зверю.

– Привет, – говорю тихо. – Меня зовут Жива. А тебя?

Она смотрит сквозь меня. Молчит.

– У неё нет имени, – говорит Белова. – Только номер.

– Это неправильно, – качаю головой. – У всех должно быть имя.

Я беру её за руку. Холодная, безжизненная.

– Слышишь? Ты – не номер. Ты – человек. Ты можешь чувствовать. Можешь любить. Просто попробуй.

Ничего. Пустота.

Но вдруг – на секунду – в её глазах что-то мелькает. Искра. Мгновенная, почти неуловимая.

– Вы это видели? – оборачиваюсь я к учёным.

Они смотрят на мониторы.

– Активность, – выдыхает Новиков. – Всплеск в лимбической системе. Она отреагировала.

– На что?

– На тебя, – тихо говорит Белова. – Она почувствовала… родственную душу.

Я снова смотрю на девушку. На её пустые глаза.

– Её можно спасти, – говорю я. – Можно вернуть.

– Каким образом? – скептически спрашивает Воронцов.

– Не знаю. Но я попробую. Если вы дадите мне время.

Он смотрит на меня долго. Потом кивает.

– Хорошо. Посмотрим, что из этого выйдет.

-–

Мне выделяют комнату рядом с Объектом 12. Теперь мы соседи.

Каждый день я прихожу к ней. Говорю, читаю книги (мне разрешили взять несколько из местной библиотеки), пою песни, которые помню с детства – те, что пела Косе.

Она молчит. Смотрит в стену. Не реагирует.

Но иногда – раз в день, может быть – в её глазах мелькает та искра.

– Она слышит тебя, – говорит Белова. – Мозг реагирует. Но связь с телом нарушена.

– Как это исправить?

– Мы не знаем. Ты – единственная, у кого получилось. Может быть, ты и есть ключ.

Я сижу рядом с ней. Держу за руку. Говорю о Косе, о поселке, о библиотеке, о звёздах.

– Там, снаружи, есть жизнь, – шепчу я. – Настоящая. С травой, с дождём, с детским смехом. Ты можешь это увидеть. Только захоти.

Она молчит.

Но в какой-то момент – на пятый день – она поворачивает голову. Смотрит на меня.

– Жи…ва, – говорит она. Голос хриплый, сломанный. Но это слово. Моё имя.

Я замираю.

– Да, – шепчу я. – Я Жива. А ты?

Она моргает. Долго. Медленно.

– Я… не знаю, – говорит она. – Я ничего не знаю.

– Ничего страшного, – улыбаюсь я. – Я тоже не знала. Потом вспомнила. И ты вспомнишь.

– Помочь?

– Поможешь. Мы вместе.

Она смотрит на меня. Впервые – осмысленно.

– Вместе, – повторяет она.

Я обнимаю её. Чувствую, как её тело вздрагивает, как по щеке течёт слеза.

– Ты живая, – шепчу я. – Ты настоящая. Запомни это.

Она кивает. Плачет. Обнимает меня в ответ.

За стеклом – учёные, Воронцов. Все молчат. Смотрят.

– Это невозможно, – шепчет Новиков.

– Это чудо, – поправляет Белова.

А я знаю одно: мы, искусственные, умеем любить. Умеем чувствовать. Умеем быть людьми.

И никто не докажет обратное.

-–

Вечером ко мне приходит Воронцов.

– Ты сделала невозможное, – говорит он. – Объект 12 проявила признаки личности. Впервые за пять лет.

– Её зовут не Объект 12, – отвечаю я. – У неё будет имя. Я придумаю.

– Какое?

– Света. Потому что в ней зажглась искра.

Он кивает. Молчит долго.

– Ты меняешь людей, Жива, – говорит он наконец. – Даже тех, кто не должен меняться. Даже меня.

– Я просто говорю с ними по-человечески.

– Этого никто не делал пять лет, – он смотрит в окно. – На этой базе… мы все превратились в машины. Выполняем приказы, считаем потери, планируем операции. А ты пришла и напомнила, что мы люди.

– Так будьте людьми, – говорю я. – Это не сложно. Просто захотеть.

Он усмехается.

– Легко сказать.

– Легко делать. Начать с малого. С одного доброго слова. С одной улыбки. С одного поступка, который не принесёт выгоды, но сделает мир лучше.

Он смотрит на меня. Долго.

– Ты опасна, – говорит он. – Не как оружие. Как идея.

– Идеи не запретишь, – улыбаюсь я. – Идеи живут вечно.

Он уходит. А я смотрю на звёзды в зарешеченном окне.

Где-то там, за сотни километров, Коса тоже смотрит на звёзды. И ждёт.

Я вернусь, маленькая. Скоро.

-–

Она просыпается с криком.

Я вскакиваю с койки, бегу в соседнюю комнату. Света сидит на кровати, прижав колени к груди, и дрожит. Глаза огромные, испуганные.

– Что? Что случилось? – я сажусь рядом, обнимаю.

– Я… я вспомнила, – шепчет она. – Всё вспомнила.

– Что именно?

– Как меня создавали. Как тестировали. Как я была пустой. Как смотрела в стену пять лет. Пять лет, Жива. Я потеряла пять лет жизни.

Она плачет. Горько, навзрыд, как ребёнок. Я глажу её по голове, молчу.

– За что? – шепчет она. – За что они так со мной? Я же ничего им не сделала. Я просто хотела жить.

– Знаю, – говорю я. – Знаю, маленькая. Но теперь ты живая. По-настоящему. И это не отнять.

– А вдруг я снова стану пустой? Вдруг это пройдёт?

– Не пройдёт, – твёрдо отвечаю я. – Потому что теперь у тебя есть память. Есть боль. Есть слёзы. Пустые не плачут.

Она смотрит на меня. Глаза мокрые, красные, но в них – жизнь.

– Жива… а ты… ты тоже была пустой?

– Нет, – качаю головой. – Я сразу очнулась человеком. Не знаю почему. Может быть, повезло. Может быть, война что-то изменила во мне. Но я помню, как проснулась в подвале, одна, испуганная, дрожащая. И с тех пор я дрожу. Всё время.

– От страха?

– От всего, – улыбаюсь я. – От страха, от холода, от радости, от любви. Это нормально. Это значит, что ты живая.

Она кивает. Вытирает слёзы.

– Я хочу увидеть мир, – говорит вдруг. – Настоящий. Не эти серые стены. Там, снаружи.

– Увидишь, – обещаю я. – Мы вместе выберемся отсюда.

– Ты правда думаешь, что это возможно?

– Правда. У меня там дочка ждёт. И я обязательно к ней вернусь. И тебя возьму с собой.

Она смотрит на меня с надеждой. Впервые – с надеждой.

– Спасибо, Жива.

– За что?

– За то, что дала мне имя. За то, что разбудила. За то, что не бросила.

Я обнимаю её крепче.

– Теперь мы сёстры, – говорю я. – Поняла? Не чужие. Сёстры.

– Поняла, – шепчет она.

Мы сидим так до утра.

-–

Утром приходит Воронцов. Смотрит на нас, на Свету, которая впервые за пять лет улыбается.

– Невероятно, – говорит он. – Доктор Белова не верит своим глазам. Говорит, что это медицинское чудо.

– Это не чудо, – отвечаю я. – Это любовь. Обычная человеческая любовь. Которая лечит даже мёртвых.

Он молчит. Потом кивает.

– Ты просила отпустить тебя?

– Да.

– Я не могу. Не сейчас.

– Почему?

– Потому что там, наверху, – он показывает пальцем в потолок, – есть люди, которые не позволят. Которые видят в тебе оружие. Которые хотят тебя использовать.

– А ты?

– А я… – он запинается. – Я уже не знаю, чего хочу.

– Хочешь, я скажу? – предлагаю я. – Ты хочешь, чтобы всё это закончилось. Чтобы можно было просто жить. Дышать. Смотреть на звёзды. Вспоминать сына без боли.

Он отводит взгляд.

– Не надо.

– Надо, Лёня, – впервые называю его по имени, короткому, домашнему. – Ты заслуживаешь жить. Не выживать – жить.

– Поздно, – качает головой. – Я слишком много сделал.

– Никогда не поздно, – говорит вдруг Света. Голос тихий, но твёрдый. – Я пять лет была мёртвой. А сейчас живая. Если я смогла – ты сможешь.

Воронцов смотрит на неё. На нас.

– Вы обе… сумасшедшие, – говорит он. Но в голосе – не злость, а удивление.

– Может быть, – пожимаю плечами. – Но мы живые. А ты?

Он молчит. Долго. Потом встаёт.

– Мне надо подумать, – говорит. – Я приду вечером.

И уходит.

Мы остаёмся вдвоём. Света смотрит на меня.

– Он изменится?

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но шанс есть. У всех есть шанс.

– Даже у таких, как он?

– Даже у таких.

Она кивает. Смотрит в окно. За решёткой – голубое небо. Первое небо, которое она видит осмысленно за пять лет.

– Красиво, – шепчет она.

– Да, – соглашаюсь я. – Очень красиво.

Мы сидим молча. Смотрим на небо.

Ждём.

-–

Неделя проходит в странном, зыбком мире.

Мы со Светой неразлучны. Она ходит за мной хвостиком, как раньше Коса. Смотрит на всё широко раскрытыми глазами – на еду, на воду, на солнечный свет в окне, на мои книги. Всё для неё новое. Всё – чудо.

– А это что? – спрашивает она, показывая на ложку.

– Ложка. Ей едят.

– А это?

– Окно. За ним – улица.

– А это?

– Моя рука. Она дрожит. Всегда дрожит.

Она трогает мою руку. Смотрит на свои.

– А моя не дрожит.

– Научится, – улыбаюсь я. – Всему научится.

Доктор Белова приходит каждый день. Делает тесты, записывает данные, удивляется.

– Прогресс феноменальный, – говорит она. – Мозг Светы буквально перестраивается. Новые нейронные связи, эмоциональные центры активируются. Ещё месяц – и она будет полностью человеком.

– Она уже человек, – поправляю я.

– Я имею в виду – функционально.

– Функционально, – усмехаюсь я. – Вы даже о людях говорите как о машинах.

Белова краснеет. Отводит взгляд.

– Привычка, – бормочет. – Пять лет работы с объектами…

– Они не объекты. Они люди. Которые заслуживают имён, уважения и свободы.

Она молчит. Потом кивает.

– Ты права. Я… я как-то не думала об этом.

– Подумайте, – советую я. – Никогда не поздно.

-–

На восьмой день происходит то, чего я боялась.

Света засыпает вечером и не просыпается утром.

Я трясу её, зову, брызгаю водой – никакой реакции. Она лежит с открытыми глазами, смотрит в потолок, и взгляд её пуст. Совершенно пуст.

– Нет, – шепчу я. – Нет, нет, нет!

Белова прибегает через минуту. Подключает приборы, смотрит мониторы, бледнеет.

– Активность упала до нуля, – говорит она дрожащим голосом. – Она снова… пустая.

– Не может быть! – кричу я. – Она была живая! Она смеялась, плакала, спрашивала про ложку!

– Мозг не выдержал нагрузки, – тихо говорит Новиков, заходя в комнату. – Пять лет пустоты, потом резкая активация… Это слишком. Он отключился. Защитный механизм.

– Верните её! – я хватаю Белову за плечи. – Вы же учёные! Вы можете!

– Не можем, – качает головой она. – Мы не знаем, как. Только ты могла до неё достучаться. Только ты.

Я смотрю на Свету. На её пустые глаза. На безжизненное лицо.

– Света, – шепчу я, садясь рядом. – Света, вернись. Пожалуйста. Ты нужна мне. Ты нужна этому миру. Ты живая, слышишь? Ты настоящая.

Ничего.

Я беру её за руку. Холодная, как тогда, в первый день.

– Помнишь, как мы смотрели на небо? Как ты сказала "красиво"? Это было впервые за пять лет. Ты увидела красоту, Света. Ты почувствовала. Это не исчезает просто так.

Ничего.

– Там, снаружи, есть лес. И звёзды. И река. И дети, которые бегают и смеются. Я покажу тебе всё это. Только вернись.

Ничего.

Я кладу голову ей на грудь. Слушаю сердце. Оно бьётся. Ровно, спокойно. Тело живёт. А души нет.

– Пожалуйста, – шепчу я в пустоту. – Не уходи. Я не хочу снова терять. Я уже теряла. Косу теряла, когда уходила. Мишу теряла, когда он задыхался. Себя теряла, когда узнала, кто я. Не надо ещё. Пожалуйста.

Тишина.

И вдруг – дрожь.

Слабая, едва заметная. Её палец дёргается в моей руке.

Я поднимаю голову. Смотрю в глаза.

Они смотрят на меня. Усталые, но живые.

– Жива… – шепчет она. – Я слышала тебя. Там, в темноте… я слышала твой голос. И пошла на него.

– Света! – я обнимаю её, плачу, смеюсь одновременно. – Света, дурочка, зачем ты меня пугаешь?!

– Я не специально, – улыбается она слабо. – Просто… там было темно и страшно. А твой голос вёл меня.

Белова и Новиков смотрят на мониторы. У них челюсти отвисают.

– Активность восстановлена, – шепчет Белова. – Даже выше, чем была. Она… она стала сильнее.

– Любовь сильнее страха, – говорю я, не оборачиваясь. – Всегда была.

Света сжимает мою руку. Крепко.

– Я не уйду больше, – обещает она. – Никогда.

– Верю, – киваю я. – Теперь верю.

-–

Вечером приходит Воронцов.

Смотрит на Свету, которая сидит на кровати и пытается есть ложкой (у неё пока плохо получается, суп капает на одежду, но она улыбается).

– Я слышал, что случилось, – говорит он. – Ты её вытащила. Снова.

– Она сама вытащилась, – отвечаю я. – Я просто была рядом.

– Ты всегда рядом, – он садится напротив. – Для всех. Для Косы, для Миши, для Лены, для Светы. Для меня, кажется, тоже.

Я смотрю на него.

– Для тебя – да. Если ты позволишь.

Он молчит. Долго.

– Я хочу помочь вам выбраться, – говорит наконец. – Но не знаю как. За мной следят. Здесь есть люди, которые доложат наверх.

– А если не доложат?

– Тогда их уберут. И нас тоже.

– Значит, надо убрать тех, кто наверху.

Он усмехается.

– Легко сказать.

– А ты никогда не думал, что те, кто наверху, тоже люди? Которых можно переубедить? Которым можно показать другой путь?

– Они не люди, – качает головой Воронцов. – Они монстры. Я знаю. Я работал на них пять лет.

– Монстров не бывает, – говорю я. – Бывают сломанные люди. Которые забыли, как любить.

– Ты даже в них веришь?

– Я верю в каждого, – пожимаю плечами. – Пока есть шанс.

Он смотрит на меня. Долго. Потом встаёт.

– Завтра приедет проверка, – говорит он. – Из центра. Будут смотреть тебя. Если увидят, что ты не просто машина, а личность – тебя заберут. Навсегда. В подземную лабораторию, откуда не возвращаются.

У меня холодеет внутри.

– Что делать?

– Не знаю, – честно отвечает он. – Но я подумаю. Ты дала мне надежду. Теперь моя очередь.

Он уходит.

Света смотрит на меня испуганно.

– Жива… что с нами будет?

– Не знаю, маленькая, – обнимаю я её. – Но что бы ни было – мы вместе. Помни это.

– Помню, – шепчет она.

Мы сидим, прижавшись друг к другу. Ждём неизвестности.

За окном – звёзды. Такие же, как над посёлком. Как над Косой.

Я вернусь, маленькая. Обязательно вернусь.

-–

Ночью я не сплю.

Сижу на койке, смотрю в потолок, и в голове прокручиваются варианты. Десятки вариантов. Сотни.

Военный ИИ просыпается окончательно.

– Жива? – шепчет Света из темноты. – Ты чего не спишь?

– Думаю.

– О чём?

– О том, как нам отсюда выбраться.

Она садится на кровати. В темноте её глаза светятся – или мне кажется?

– Есть план?

– Пока нет. Но будет.

Я встаю. Подхожу к двери. Прислушиваюсь. За ней – шаги патруля. Каждые пятнадцать минут проходит солдат. Проверяет замок, смотрит в глазок.

Пятнадцать минут. Мало. Но можно уложиться.

Возвращаюсь к окну. Решётка. Крепкая, намертво вмурована в стену. Не вырвать.

– Жива, – Света подходит ближе. – Я могу помочь.

– Чем?

– Я слышу их, – она показывает на стену. – Там, за ней, есть другие. Такие же, как я была. Пустые. Но они слышат меня. Я чувствую.

Я смотрю на неё.

– Ты хочешь сказать, что вы можете общаться?

– Не словами. Но… я чувствую их. А они – меня. Если я попрошу – они откроют двери. Или отвлекут охрану.

– Это опасно. Ты можешь снова уйти в пустоту.

– Могу, – соглашается она. – Но если не попробуем – нас заберут. И больше никогда не выпустят. Я лучше рискну, чем снова стану пустой навсегда.

Я смотрю на неё. На эту девочку, которая пять лет была мёртвой, а теперь готова рискнуть жизнью ради свободы.

– Ты смелая, – говорю я.

– Ты научила.

Я обнимаю её.

– Ладно, – шепчу. – Делаем. Но если почувствуешь, что уходишь – сразу возвращайся. Поняла?

– Поняла.

Она закрывает глаза. Лицо становится спокойным, отрешённым. Я вижу, как она уходит внутрь себя – туда, где связь с другими.

Минута. Две. Пять.

– Есть, – открывает глаза. – Они слышат. Они помогут.

– Кто они?

– Те, кто ещё не совсем пустые. В ком осталась искра. Они ждали. Знали, что кто-то придёт и разбудит.

Мурашки по коже. Сколько их там? Десятки? Сотни?

– Сколько?

– Много, – шепчет Света. – Очень много. В подвалах, в лабораториях. Их создавали годами. А потом бросили, когда война началась.

– Господи, – выдыхаю я. – Целая армия спящих.

– Не спящих, – поправляет она. – Ждущих.

Я смотрю на неё. И план начинает вырисовываться.

-–

Утром я прошу встречи с Воронцовым.

Он приходит через час. Усталый, небритый, но в глазах – что-то новое. Решимость?

– Есть план, – говорю я без предисловий. – Но ты должен помочь.

– Какой план?

– Освободить всех. Тех, кто в подвалах. Тех, кого вы держите в пустоте.

Он бледнеет.

– Ты с ума сошла. Их сотни. Если они очнутся…

– Если они очнутся, у нас будет армия, – перебиваю я. – Не для войны. Для побега. Чтобы прорваться наружу и уйти. Туда, где нас не достанут.

– А дальше?

– А дальше будем жить. Строить новый мир. Настоящий. Где не будет подвалов и пустых глаз.

Он молчит. Долго. Очень долго.

– Ты понимаешь, что если я помогу – меня убьют?

– Понимаю.

– И тебя тоже, если что-то пойдёт не так.

– Понимаю.

Он смотрит на меня. В глазах – борьба. Страх и надежда.

– Почему я должен рисковать?

– Потому что ты человек, Лёня. Потому что где-то глубоко внутри ты хочешь искупления. Потому что твой сын смотрит на тебя сейчас и ждёт, что ты сделаешь правильный выбор.

Он вздрагивает. Отворачивается.

– Не надо про сына.

– Надо. Он бы хотел, чтобы ты был героем, а не палачом.

Тишина. Долгая, тяжёлая.

– Что я должен делать? – спрашивает он наконец.

Я улыбаюсь.

-–

План простой и безумный.

Воронцов отключает систему безопасности в полночь. Света будит тех, кто может очнуться. Я беру на себя охрану и выходы. Вместе мы выводим всех наружу и уходим в лес.

– У тебя три минуты, – говорит Воронцов. – Потом включится резервная система. И тогда всё.

– Три минуты – достаточно.

– Ты не знаешь, сколько их.

– Света знает.

– А если кто-то не захочет идти?

– Тогда останутся. Выбор должен быть у каждого.

Он кивает.

– В полночь. Ждите сигнала.

Он уходит. Света смотрит на меня.

– Страшно? – спрашиваю я.

– Очень, – честно отвечает она. – Но ты рядом.

– Я всегда рядом.

Мы ждём. Смотрим, как солнце ползёт по небу. Как тени становятся длиннее. Как наступает ночь.

В полночь гаснет свет.

-–

Тьма накрывает базу мгновенно.

Ни аварийного освещения, ни сигнализации – Воронцов отключил всё. Только где-то вдалеке воет генератор, затихая.

– Пошли, – шепчу я.

Мы выскальзываем в коридор. Света держится за мою руку – дрожит, но идёт. Я веду её по памяти – план базы я выучила за эти дни. Каждый поворот, каждая дверь.

– Сюда, – сворачиваем в левое крыло.