
Полная версия:
Под чёрным крестом. Том 5. Книга 4. Часть 2. Последняя присяга. Земля против хозяев.
Маттиас ожидал нового выговора, но великий магистр распорядился изменить порядок передачи сведений, чтобы впредь подобные задержки не повторялись. Он не попросил прощения за резкость и, вероятно, даже не помнил обстоятельств разговора. Но ошибку управления исправил. Теперь этот человек лежал перед собравшимися, а Маттиас всё ещё продолжал проверять документы, составленные по его распоряжениям. После погребения братья медленно расходились. Некоторые задерживались у могилы, другие направлялись к своим обязанностям. Высшие сановники уже обсуждали порядок предстоящего избрания нового великого магистра и положение дел в различных орденских владениях.
Возле выхода Маттиас услышал разговор двух братьев. Один говорил, что смерть Русдорфа должна облегчить восстановление согласия. Другой возразил, что отречение состоялось ещё при жизни бывшего магистра, а споры между конвентами никуда не исчезли.
— Теперь хотя бы нельзя будет обвинять его во всём, что происходит, — заметил второй.
— Найдут другого виновного.
Маттиас не стал прислушиваться. Он вышел из церкви и направился к помещению Герхарда. Старый служащий из-за слабости уже не мог присутствовать при продолжительном богослужении. Маттиас обещал рассказать ему о погребении. Герхард сидел у очага. В последнее время он заметно осунулся. Щёки впали, кожа на руках стала тонкой, пальцы утратили прежнюю уверенность. Иногда ему требовалась помощь даже для того, чтобы подняться с кресла. Однако память всё ещё сохраняла удивительную ясность в вопросах, касавшихся старых документов и людей, с которыми он служил много лет назад.
Увидев Маттиаса, он попытался выпрямиться.
— Похоронили?
— Да.
— В Святой Анне?
— Там.
Герхард вслушался, точно проверяя, не перепутал ли собеседник название старого хранилища.
— Хорошо.
Маттиас сел напротив.
— Пришли многие братья. Служба была долгой.
— Должна быть долгой. Великий магистр всё-таки.
Старик замолчал. Некоторое время он наблюдал, как огонь охватывает полено, положенное поверх почти прогоревших дров.
— Я помню его молодым, — произнёс он наконец. — Не настолько молодым, чтобы не иметь седины, но ещё крепким. Он тогда служил при великом магистре, много занимался хозяйственными делами. Не любил красивых обещаний.
— Вы уже рассказывали.
— Рассказывал?
— Да.
Герхард смутился.
— Стало быть, повторяюсь.
— Вы помните такие вещи, которых больше никто в канцелярии не знает.
— Это не всегда достоинство. Иногда просто человек слишком долго живёт.
Маттиас поправил покрывало, сползшее с колен старика.
— Я хотел спросить вас об одном деле.
— Опять о дороге?
— Да.
Герхард повернул голову.
— Нашли прежнюю грамоту?
— Нашли. И подтверждение к ней.
— Тогда что мешает закончить?
— Местный служащий утверждает, что позднее обязательства изменились. Он ссылается на другую запись.
— Показывай.
Маттиас достал из сумки копии документов. Он заранее приготовил их, потому что надеялся получить совет. Но теперь, глядя на утомлённого старика, усомнился, стоило ли тревожить его после похорон. Герхард заметил колебание.
— Читай.
Маттиас начал. Первая грамота касалась прежних обязанностей жителей по содержанию дороги. Вторая вводила некоторые изменения. Из текста следовало, что сельские дворы должны участвовать в работах, но вопрос о предоставлении материалов оставался не вполне ясным. Управление истолковало изменения в свою пользу и потребовало от жителей не только труда, но и древесины, которую прежде предоставляло орденское хозяйство. Герхард попросил повторить начало второй записи. Маттиас прочитал.
— Там сказано о новой дороге, — заметил старик.
— Да.
— А они ремонтировали старую?
— Старую переправу.
— Тогда почему считают, что изменение касается и её?
Маттиас показал дополнительную выписку. Герхард долго слушал, иногда просил повторить отдельные слова. Затем неожиданно спросил:
— Кто составлял вторую грамоту?
Маттиас назвал имя, указанное в документе.
— Не помню его, — признался старик. — Но помню, что в те годы несколько раз меняли порядок дорожных повинностей. После войны не хватало людей и лошадей. В некоторых местах разрешали выполнять часть работы деньгами, в других, наоборот, требовали выходить на ремонт самим. Если всё это переписывали без объяснения, теперь попробуй разбери.
— Значит, нужно запросить ещё документы?
— Можно. Только подумай, сколько их уже собрали.
Маттиас опустил бумаги.
— Вы предлагаете решить дело без них?
— Нет. Я предлагаю сначала понять, что именно необходимо доказать.
Старик попросил подать ему чашу с водой, сделал несколько глотков и продолжил:
— Если жители обязаны были работать, пусть подтвердят, сколько дней отработали. Если управление обещало материалы, пусть покажет, когда и на каком основании перестало их предоставлять. Не заставляй жалобщиков доказывать то, что должно находиться в книгах самого управления.
Маттиас представил, сколько придётся поднять разрозненных записей. Обещать немедленный ответ было бы проще, чем потом объяснить, почему он недостоверен.
— Комтур может ответить, что у него нет такой записи.
— Тогда надо установить, по какому праву он требовал больше прежнего.
Герхард устало откинулся в кресле.
— Сам понимаешь, здесь нет большой тайны. Просто легче потребовать от бедного человека ещё один документ, чем заставить должностное лицо объяснить собственное распоряжение.
Маттиас снова разложил бумаги. До этого он старался найти запись, которая окончательно подтверждала бы правоту сельских жителей. Теперь понял, что рассматривал дело лишь с одной стороны. Ведь изменение повинности тоже требовало законного основания, и именно управление должно было знать, когда и кем оно установлено.
— Подготовлю запрос, — сказал он.
Герхард закрыл глаза.
— Подготовь.
Маттиас начал собирать документы, но старик удержал его за рукав.
— Только не забудь внести в дело их собственные слова.
— Какие?
— Что они уже сделали работу. И почему считают взыскание несправедливым. Не один перечень брёвен и дней, а то, о чём люди жалуются.
— Всё записано.
— Проверь. Иногда жалобу переписывают столько раз, что от неё остаётся только удобный для суда вопрос.
Маттиас пообещал. Когда он уходил, Герхард уже дремал у огня. Его рука лежала поверх покрывала. На столике рядом стояли очки, которыми старик почти перестал пользоваться, и небольшая чернильница, давно не открывавшаяся. Маттиас тихо притворил дверь. В коридоре молодой служитель спросил, следует ли принести Герхарду обед.
— Принеси. Только не буди, пока сам не проснётся.
Вернувшись в канцелярию, Маттиас первым делом достал первоначальную жалобу жителей. Она начиналась с подробного объяснения, что весной, когда следовало пахать и готовить землю под посев, им пришлось оставить хозяйства и работать на дороге. После этого они приобрели древесину за собственные средства, хотя считали, что по прежнему порядку её должно было предоставить управление. В позднейшей выписке всё это превратилось в короткую фразу о споре относительно дорожной повинности.
Маттиас положил обе бумаги рядом. Затем взял чистый лист и начал составлять новый запрос. На этот раз он включил в него обстоятельства, которые прежде казались ему второстепенными.
В Данциге о смерти Русдорфа узнали от прибывшего из Мариенбурга посланника. Маттиас находился на складе, когда городской служащий сообщил, что бывший великий магистр умер девятого января. Купцы, собравшиеся возле весов, выслушали новость с различными чувствами. Одни перекрестились. Другие сразу заговорили о предстоящем избрании нового главы Ордена. Кто-то предположил, что теперь удастся договориться о торговых пошлинах и порядке рассмотрения жалоб. Несколько человек возразили, что новый великий магистр может оказаться гораздо менее уступчивым.
Маттиас не присоединился к разговору. Он помнил последнее письмо Хеннинга Бранта о делах с орденскими служащими и знал, что старый купец никогда не считал смерть государя достаточным основанием ожидать перемен. Договоры оставались, долги сохранялись, складские книги продолжали требовать точных записей. Менялся человек, ставивший печать на высших распоряжениях, но торговля зависела ещё от множества людей и обстоятельств. В тот день у Маттиаса было особенно много работы.
С одного судна выгружали шерсть, с другого — воск. Складские помещения были переполнены, часть товара пришлось временно разместить под навесом. Зимняя сырость проникала даже в хорошо закрытые постройки. Работники постоянно проверяли, не протекает ли крыша, не отсырели ли мешки, не начали ли портиться деревянные ящики. К полудню старший приказчик сообщил о неприятности. Работник, повредивший осенью руку при разгрузке железа, вернулся к тяжёлой работе раньше, чем окончательно восстановился. Теперь пальцы снова распухли, и он не мог удерживать груз.
— Я велел ему идти домой, — сказал приказчик.
— Почему он вернулся к погрузке?
— Сам попросился.
— Ему ведь поручили сортировать товар.
— Там платят меньше.
Маттиас отложил документы.
— Позови его.
Работник пришёл через несколько минут. Это был мужчина средних лет, крепкий, но заметно похудевший за последние месяцы. Он держал повреждённую руку у пояса, стараясь не сгибать пальцы. Маттиас предложил ему сесть.
— Почему ты снова таскал железо?
— Нужно было заработать.
— Я велел дать тебе другую работу.
— Дали. Только там не выходит столько, сколько прежде.
— Рука ещё не зажила.
— Если ждать, пока заживёт, зимой нечем будет кормить детей.
Маттиас обменялся взглядом с приказчиком. Тот сжал губы: труднее всего оказалось не найти лёгкую работу, а объяснить, из каких денег платить за неё.
— Мы платим по работе. Если человек не может грузить, нельзя выдавать ему такую же плату, как тем, кто весь день носит тяжёлые бочки.
— Я это понимаю, — ответил Маттиас.
Работник напрягся.
— Тогда разрешите вернуться. Я осторожнее буду.
Маттиас попросил показать руку. Пальцы двигались плохо. Средний и безымянный почти не сгибались, кожа на ладони оставалась болезненной. Было ясно, что ещё одно неосторожное движение может сделать повреждение окончательным.
— На тяжёлую погрузку не вернёшься, — сказал Маттиас.
Мужчина побледнел.
— Господин, я ведь не прошу милостыню.
— Я и не предлагаю.
— Тогда дайте работать.
Маттиас задумался. В торговом доме требовалось постоянно проверять вес, считать мешки, переносить небольшие образцы товара, следить за состоянием складских дверей и замков. Часть этих обязанностей выполняли мальчики-помощники или старые работники, уже не способные носить большие тяжести. Плата была невысокой. Увеличить её одному человеку означало вызвать недовольство остальных. Но оставить работника без заработка после увечья, полученного на его складе, Маттиас тоже не мог.
— Счёт вести умеешь?
Мужчина удивился.
— Немного.
— Читать?
— Плохо.
— А считать бочки, мешки, доски?
— Могу.
Маттиас повернулся к приказчику.
— Нам ведь нужен человек для проверки пустой тары?
— Нужен. Только там работы немного.
— Добавь осмотр замков и дверей. Пусть составляет перечень повреждений, а ты проверяй.
— Он не умеет писать.
— Найдёшь помощника, который запишет.
Приказчик недовольно поджал губы.
— И сколько ему платить?
Маттиас назвал сумму, меньшую прежнего заработка грузчика, но большую платы за простую сортировку.
— Это почти столько же, сколько получают опытные складские работники, — возразил приказчик.
— Тогда поручим ему соответствующую работу. Не заставляй таскать железо, чтобы доказать, что он стоит своих денег.
Работник внимательно слушал.
— А если не справлюсь?
— Скажешь сразу.
— И вы не прогоните?
Маттиас почувствовал раздражение, но не на самого человека.
— Сначала попробуй.
Мужчина поднялся. Он хотел поблагодарить, однако Маттиас остановил его и велел зайти к лекарю. Расходы торговый дом принимал на себя. Когда работник ушёл, приказчик закрыл дверь.
— Ты понимаешь, что теперь каждый, кто повредит руку, станет требовать особого места?
— Пусть сначала не повреждают.
— Несчастья случаются.
— Знаю.
— Тогда придётся содержать целый склад людей, которые не способны грузить.
Маттиас взглянул на него.
— Если увижу, что человек притворяется, решу иначе. А этот действительно пострадал на нашей работе.
— Ты слишком много думаешь о том, что скажут люди.
— Мне приходится думать и о том, кто завтра выйдет разгружать суда.
Приказчик не стал спорить. Он знал, что Маттиас умеет считать расходы и не склонен раздавать деньги без причины. Но ему казалось, что после смерти Хеннинга новый хозяин всё чаще принимает решения, которые трудно объяснить одной выгодой. Маттиас вернулся к бумагам. Через некоторое время он услышал за окном знакомый голос. Работник разговаривал с другим грузчиком, показывая повреждённую руку и объясняя, какую обязанность получил. Собеседник что-то ответил, оба рассмеялись. Затем раздался стук деревянных бочек.
Маттиас подошёл к окну. Во дворе продолжалась работа. Люди носили мешки, проверяли верёвки, перекатывали бочки по доскам. Тот, кому он только что нашёл новое занятие, стоял возле дверей и считал пустую тару, загибая пальцы здоровой руки. Маттиас некоторое время наблюдал за ним. Потом вернулся к столу и записал новое жалованье в книгу расходов.
Февраль в Кульмской земле начался с морозов, которые не столько облегчали жизнь, сколько делали её опаснее. Дороги промёрзли, глубокие колеи превратились в острые неровности, а на переправах лёд лежал неравномерно. На середине реки он ещё держался, возле берегов вода уже подтачивала его снизу. Возчики старались не рисковать тяжёлыми повозками и предпочитали длинные объезды. Петер Краузе занимался ремонтом сарая, когда к нему прибежал старший сын соседа. Мальчик был запыхавшимся, на щеке краснела свежая царапина.
— Они пришли к вдове! — выпалил он.
— Кто пришёл?
— Из управления. Корову хотят забрать.
Петер отложил топор. Вдова жила на другом конце деревни. После смерти мужа у неё осталось небольшое хозяйство, которое помогали вести двое сыновей. Старшему было уже достаточно лет, чтобы работать наравне со взрослыми, младший ещё не мог справляться с тяжёлой работой. Корову семья берегла особенно тщательно. Молока едва хватало на дом, но несколько раз в неделю вдова могла продать немного творога или масла. Петер пошёл к её двору. Возле ворот стояли двое служащих с лошадьми. Один держал длинный лист с перечнем взысканий. Другой разговаривал со старостой. Вдова стояла на пороге, прижимая к себе младшего сына. Старший находился возле хлева и не позволял чужому человеку открыть дверь.
— Что случилось? — спросил Петер.
Староста повернулся к нему.
— Требуют возместить два дня неисполненной дорожной повинности.
— Кто не исполнил?
— Старший сын вдовы.
Петер посмотрел на мальчика. Тот был уже почти взрослым, широкоплечим, с большими покрасневшими от холода руками.
— Он работал с нами.
Один из служащих поднял лист.
— В записи отсутствует подтверждение.
— Я видел его на дороге.
— Здесь сказано, что от двора выставлен один работник вместо двух.
Петер не сразу понял.
— Откуда второй? У неё нет двух взрослых работников.
— Повинность установлена по двору.
— По двору, — повторил Петер. — А не по числу сыновей.
Служащий объяснил, что в прошлом году был изменён порядок распределения работ и вдове назначили дополнительный день. Соответствующее уведомление передали старосте. В списке отмечалось, что обязанность выполнена не полностью. Староста слушал с всё возрастающим беспокойством.
— Уведомление я получал, — признал он. — Но тогда мы договаривались, что недостающий день отработают вместе с соседями.
— Где это записано? — спросил служащий.
Староста не ответил. Петер вдруг вспомнил день, когда они переносили тяжёлые балки к повреждённой переправе. Сын вдовы действительно был там. Работал почти до темноты, а затем остался помогать разгружать древесину, привезённую из соседнего селения. В тот вечер староста распорядился отметить дополнительную работу отдельно, чтобы впоследствии учесть её при расчёте повинностей.
— Он отработал тот день, — сказал Петер.
— Возможно, — ответил служащий. — Но нам необходимо подтверждение.
— Я подтверждаю.
— Ты являешься должностным лицом?
— Нет.
— Тогда твоё слово может быть принято как свидетельство. Но решение о взыскании уже внесено в книгу.
Старший сын вдовы шагнул вперёд.
— Я не отдам корову.
Второй служащий, до сих пор державший лошадей, резко повернулся к нему.
— Не тебе решать.
Петер встал между ними.
— Никто не собирается драться. Староста знает, кто работал. Я тоже знаю. Можно проверить у остальных.
Первый служащий раздражённо сложил лист.
— Мы приехали исполнить распоряжение. Если всякий раз будем собирать свидетелей, ничего не взыщем.
— Тогда взыщете с человека, который выполнил работу.
— Не тебе учить меня службе.
Петер почувствовал, как внутри поднимается злость. Ему хотелось напомнить, что он сам несколько дней работал на той дороге, привозил древесину и вместе с другими жителями добивался возмещения расходов. Теперь из-за неверной записи собирались лишить хозяйство коровы, без которой вдова едва ли сможет прокормить детей. Однако он заставил себя говорить спокойно.
— Покажи, где написано о двух днях.
Служащий некоторое время смотрел на него, затем развернул лист. Петер умел читать лишь самое необходимое. Длинные записи давались ему с трудом. Он разобрал имя вдовы и цифры, обозначавшие число дней. Рядом стояла отметка о взыскании.
— А где запись о тех, кто действительно работал?
— Она находится в управлении.
— Значит, здесь только долг.
— Здесь перечень того, что следует взыскать.
Петер повернулся к старосте.
— У тебя сохранились наши записи?
— Сохранились.
— Принеси.
Староста колебался. Он не хотел открыто противоречить орденским служащим. Кроме того, ошибка в местной записи могла оказаться его собственной, а признать это означало подвергнуть сомнению всю ведомость повинностей. Наконец он отправился домой. Служащие согласились подождать, но предупредили, что не могут провести в деревне весь день. Вдова пригласила людей войти погреться. Один отказался, другой согласился после недолгого колебания. Петер остался во дворе с её старшим сыном.
— Ты помнишь, сколько дней работал? — спросил он.
— Три. В последний день мы привезли балки.
— Кто ещё был с тобой?
Молодой человек назвал двух соседей.
— Один потом уехал к родственникам. Другой дома.
Петер отправил мальчика за вторым свидетелем. Староста вернулся с книгой, в которой хранились сельские записи. Некоторые страницы были повреждены водой, чернила местами расплылись. Нужная отметка нашлась не сразу. Вдова стояла рядом, пока мужчины разбирали строчки. Она не вмешивалась, хотя именно её хозяйство оказалось под угрозой. Когда служащий нашёл запись, то долго изучал её, сопоставляя с принесённым перечнем.
— Здесь указано, что работал один человек.
— Да, — подтвердил староста.
— А здесь стоит два дополнительных дня.
— Потому что он отработал сверх обычной повинности.
— Почему не внесли это в общий расчёт?
Староста покраснел.
— Я велел передать сведения в управление.
— Кому?
Он назвал человека, который собирал записи после завершения ремонта. Служащий нахмурился.
— Его уже перевели.
Петер не выдержал:
— Значит, за это должна отвечать вдова?
— Я этого не говорил.
— Но корову вы хотели забрать у неё.
Вдова тихо произнесла:
— Если её уведут, я не смогу купить другую.
Служащий поднял голову. До этого он почти не смотрел на женщину.
— Взыскание можно обжаловать.
— Я не знаю, куда ехать, — ответила она.
— К установленному суду.
— А пока вы заберёте корову?
Служащий помедлил. Вопрос был совершенно практическим. Если взыскание исполнить немедленно, а позднее признать ошибочным, вернуть животное окажется трудно. Его могли продать, перегнать в другое хозяйство или использовать для погашения иных обязательств. Возместить стоимость деньгами было возможно, но для вдовы потеря коровы означала бы несколько месяцев без молока.
— Я не стану сегодня забирать скот, — сказал служащий наконец. — Но староста обязан представить подтверждение в управление. Если выяснится, что долг существует, взыскание останется в силе.
Петер спросил, когда можно ожидать ответа.
— После проверки.
— Когда именно?
— Не могу сказать.
На этот раз Петер удержался от дальнейшего спора. Служащие уехали. Староста остался возле ворот, долго рассматривая собственную запись. Затем обратился к Петеру:
— Ты понимаешь, что теперь придётся разбирать все дополнительные дни?
— Понимаю.
— Если выяснится, что в книге есть другие ошибки, обвинят меня.
Петер подвинул к собеседнику сельскую запись. Ошибка в ней уже стоила людям двух дней дороги и могла стоить гораздо большего.
— А если не выяснится, обвинят тех, кто работал.
Староста ничего не ответил. Вдова вышла из дома с небольшим свёртком. В нём лежали две лепёшки и кусок сыра. Она протянула их Петеру, но он отказался.
— Оставь детям.
— Ты ведь помог.
— Пока только отсрочили.
Она опустила руку. Петер вернулся домой ближе к вечеру. Жена встретила его у ворот и сразу заметила, что он чем-то встревожен. Он рассказал о случившемся.
— Хорошо, что корову оставили, — сказала она.
— Пока оставили.
— А дальше?
— Староста повезёт записи.
Она некоторое время молчала.
— Ты опять поедешь с ним?
— Если понадобится.
Жена вздохнула. Она не собиралась запрещать мужу помогать соседям, но хорошо знала, сколько времени отнимают подобные дела. Дома оставалась работа, которую никто за него не сделает.
— Завтра нужно закончить с крышей сарая, — напомнила она.
— Закончу.
— И зерно проверить.
— Проверю.
Она посмотрела на его руки, покрасневшие от мороза.
— Ты ведь понимаешь, что нельзя исправить все чужие ошибки?
Петер устало прислонился к дверному косяку.
— Эту я сам видел.
Больше они не спорили. На следующее утро Петер поднялся затемно и отправился заканчивать крышу. Он работал до полудня, не обращая внимания на холод. Потом помог старшему сыну распилить древесину и занёс в дом несколько охапок дров. Вечером пришёл староста. Он принёс записи, подготовленные для отправки в управление, и попросил Петера подтвердить свидетельство. Петер внимательно выслушал написанное. Там говорилось, что сын вдовы действительно выполнял дополнительные дорожные работы в присутствии нескольких жителей. Указывались дни, характер работ и имена свидетелей.
— Всё правильно, — сказал Петер.
— Тогда поставь знак.
Петер взял перо. Он давно научился выводить своё имя, хотя делал это медленно. Чернила ложились неровно, некоторые буквы получались слишком крупными. Закончив, он отдал перо старосте. Тот присыпал запись песком, чтобы чернила быстрее высохли.
— Теперь будет легче доказать, — сказал он.
Петер посмотрел на собственную подпись. Его слово, произнесённое перед служащими, помогло сохранить вдове корову хотя бы на время. Теперь то же самое слово, перенесённое на бумагу, должно было отправиться в управление, где люди, никогда не видевшие ни вдову, ни её детей, станут решать, достаточно ли оно убедительно. Он попросил старосту прочитать запись ещё раз.
До отправления показаний вдова взяла в долг у соседки немного муки. Прежний запас она берегла: пока висело взыскание, она не смела продать ни телёнка, ни часть молока, потому что не знала, потребуют ли вновь корову. Старший сын сердился и предлагал самому явиться к замковым служащим, но мать не позволила. Он уже однажды шагнул к человеку, который имел право взять скот, и она видела, как быстро дело могло закончиться насилием.
Петер принёс им охапку сухих дров и, возвращаясь домой, впервые рассердился не на служащего, а на себя. Он обещал быстро помочь, хотя не знал, когда рассмотрят показания. В его собственном сарае ждали ремонта стропила; он задержал работу ради чужого дела и теперь должен был просить соседа подержать балку. Жена не упрекала его. От этого чувство неловкости было сильнее: ей тоже пришлось трудиться дольше, чтобы он мог исполнить обещание перед вдовой.

