
Полная версия:
Под чёрным крестом. Том 5. Книга 4. Часть 2. Последняя присяга. Земля против хозяев.
— Они снова хотят заменить одного человека другим, не меняя самого порядка.
Его собеседник, служивший в Пруссии уже много лет, возразил:
— Великий магистр согласился выслушать жалобы. Разве не этого требовали?
— Выслушать — не значит признать.
— Он изменил несколько решений.
— После того как мы настояли.
Третий брат, более молодой, до сих пор молчавший, спросил:
— А если он выполнит все требования, кто поручится, что через год мы не начнём спорить снова?
Старший повернулся к нему.
— Что ты предлагаешь?
— Установить ясный порядок. Чтобы не приходилось каждый раз искать поддержку у немецкого магистра.
— Именно этого мы добиваемся.
— Тогда почему часть наших людей требует новых должностей прежде, чем будет решён вопрос об уставе?
В комнате стало тихо. Вопрос оказался неприятным. Несколько присутствующих действительно ожидали назначения на более высокие посты. Другие надеялись получить влияние при формировании нового руководства. Признать это означало бы лишить собственные требования той нравственной убедительности, на которой строилось их обращение. Старший брат ответил не сразу.
— Люди, которым предстоит соблюдать порядок, должны участвовать в его установлении.
— А кто определит, какие люди достойны этого?
Разговор продолжался, но прежней уверенности в нём уже не было. Позднее один из участников вышел во двор. Он долго стоял под навесом, наблюдая, как вода стекает с черепичных крыш. Ему было не по себе от происходящего. Он принёс орденские обеты много лет назад, служил в гарнизонах, участвовал в хозяйственных делах, однажды тяжело болел во время зимнего похода. Никогда прежде ему не приходилось задумываться, вправе ли он поддерживать людей, открыто выступающих против решения великого магистра. Внутри братства всегда существовали споры. Но теперь разногласия всё чаще превращались в отдельные группы со своими письмами, представителями и обещаниями взаимной поддержки.
Он вернулся в помещение, где продолжалось обсуждение, и попросил внести в общее обращение требование не применять принуждения к братьям, не согласным с предложенными изменениями. Несколько человек поддержали его. Другие возразили, что подобная оговорка даст возможность противникам уклоняться от любых решений. В конце концов формулировку приняли в смягчённом виде. Никто из присутствующих не считал себя разрушителем Ордена. Все утверждали, что стремятся сохранить братство. Но теперь даже вопрос о том, каким способом следует сохранять единство, требовал долгих и тяжёлых переговоров.
В октябре Иоганн фон Байзен вновь отправился в Мариенбург. На этот раз поездка была связана не с отдельной жалобой, а с необходимостью выяснить отношение великого магистра к продолжавшейся деятельности союза. Русдорф уже сделал некоторые уступки, но вопрос о правовом положении объединения городов и рыцарства оставался неразрешённым. Байзен ехал с несколькими представителями сословий. Дорога проходила через селения, в которых заканчивали осенние работы. Возле домов складывали дрова, на гумнах молотили зерно, из полей возвращались тяжёлые повозки. В низинах ещё стояла вода после дождей. Приходилось объезжать размытые участки, и путешествие заняло больше времени, чем предполагалось.
На одной из остановок к Байзену обратился пожилой землевладелец, сопровождавший делегацию.
— Ты веришь, что Русдорф согласится признать союз?
— Не знаю.
— Тогда зачем едем?
— Чтобы услышать ответ от него самого.
— Он уже отвечал.
— Отвечал до того, как увидел, что мы действительно способны действовать вместе.
Собеседник провёл ладонью по рукаву. Привычная верность Ордену не позволяла ему легко принять мысль о союзе, созданном для защиты от собственных господ.
— Не нравится мне всё это. Я служил Ордену, отец мой служил. Приходилось спорить с комтурами, но никто прежде не говорил, что нам нужно собственное объединение для защиты от господина.
Байзен поправил седельный ремень.
— А разве прежде не обращались к великому магистру совместно?
— Обращались. Но это другое.
— Почему?
— Потому что тогда мы собирались ради конкретного дела. Теперь союз существует постоянно.
Байзен не стал спорить. Именно это отличие понимал и сам Русдорф. Отдельную жалобу можно разрешить или отклонить, после чего заявители разъедутся. Постоянное объединение продолжает существовать независимо от результата одного разбирательства.
— Я не хочу войны с Орденом, — произнёс пожилой рыцарь.
— И я не хочу.
— Тогда говори с магистром осторожнее.
Байзен ответил, что постарается. Приём в Мариенбурге состоялся на следующий день. Русдорф выглядел утомлённым. Он принял посланников сидя, хотя прежде предпочитал подниматься при встрече с людьми, которых знал по многолетней службе. Возле него находились несколько сановников. На столе лежали документы, связанные с прежними соглашениями и сословными обращениями. Байзен начал с признания сделанных уступок. Он говорил о пошлинах, о рассмотрении жалоб, о распоряжениях, направленных в комтурства. От имени представителей союза выразил надежду, что подобный порядок позволит восстановить доверие между государем и подданными.
Русдорф выслушал.
— Я сделал то, о чём меня просили, — сказал он. — Однако союз продолжает требовать новых подтверждений.
— Потому что прежние решения слишком часто оставались на бумаге.
— Теперь я назначил людей для их исполнения.
— Мы знаем об этом.
— Тогда чего ещё вы хотите?
Байзен не спешил с ответом. Он видел, что великий магистр раздражён, и понимал, насколько важно не превратить встречу в обмен упрёками.
— Чтобы признанное право не приходилось каждый раз доказывать заново.
Русдорф положил ладонь на подлокотник кресла.
— Для этого существуют суды.
— Но жалобы на действия орденских должностных лиц нередко возвращаются тем же должностным лицам.
— Этот порядок пересматривается.
— Тогда пусть будет установлен такой, которому смогут доверять обе стороны.
Один из сановников вмешался:
— Союз хочет сам определять, какие решения законны?
Байзен повернулся к нему.
— Мы хотим иметь возможность обжаловать решение, если оно нарушает признанное право.
— И кто будет судить?
— Суд, которому доверяют и государь, и подданные.
Русдорф тяжело поднялся. Движение было неожиданным. Сановник возле него сделал шаг, словно собирался помочь, но великий магистр жестом остановил его.
— Вы предлагаете мне создать суд, перед которым мои собственные служащие будут отвечать по требованию городов и рыцарства.
— По требованию тех, чьи права они нарушили.
— А если обвинение окажется ложным?
— Тогда суд это установит.
Русдорф подошёл к столу и взял один из документов.
— Здесь перечислены мои обязанности перед государством. Я должен содержать крепости, обеспечивать безопасность дорог, охранять границы и исполнять договоры. Если каждый комтур начнёт ждать согласия городского совета, прежде чем выполнить распоряжение, кто будет отвечать за последствия?
— Никто не просит подчинять комтуров городским советам.
— Но вы хотите дать городам право приостанавливать действия власти.
Байзен ответил не сразу.
— Мы хотим, чтобы было возможно остановить незаконное взыскание до того, как человек лишится имущества. Если решение справедливо, пусть его исполняют. Но если в нём допущена ошибка, разве государь не заинтересован исправить её раньше, чем пострадает невиновный?
Русдорф вернулся к креслу, однако садиться не стал. Он смотрел на Байзена с выражением, в котором раздражение постепенно уступало место усталости. Они знали друг друга достаточно давно, чтобы не принимать взаимные возражения за личную вражду. Байзен принадлежал к числу прусских рыцарей, чья верность Ордену прежде не вызывала сомнений. Он служил великим магистрам, участвовал в переговорах, исполнял поручения, требовавшие осторожности и знания людей. Именно поэтому его участие в создании союза причиняло Русдорфу особенное беспокойство. Когда недовольство выражал человек, прежде не связанный с орденской службой, его можно было объяснить корыстью или непониманием государственных обязанностей. Но Байзен слишком хорошо знал эту службу.
— Ты говоришь так, словно я против справедливого суда, — произнёс великий магистр.
— Нет, господин. Я говорю о том, что справедливого суда слишком часто приходится добиваться годами.
— И ты полагаешь, что союз сократит эти годы?
— Во всяком случае, жалоба не останется делом одного человека, которому легко отказать.
Русдорф медленно опустился в кресло. Один из советников предложил перейти к письменным условиям, но великий магистр остановил его. Он хотел услышать, что именно представители сословий собираются делать, если Орден откажется признавать их объединение.
Байзен ответил осторожно. Союз был создан для взаимной защиты признанных прав, а не для изменения государственного устройства. Его участники продолжали считать великого магистра своим законным государем. Они не требовали отстранения орденских судов и не намеревались самостоятельно назначать комтуров. Однако распустить союз лишь потому, что его существование вызывает недовольство части орденского руководства, они не могли. Это означало бы отказаться от возможности действовать совместно ещё до того, как началось настоящее рассмотрение накопившихся жалоб.
— Следовательно, вы оставляете за собой право определять, когда следует подчиняться моим распоряжениям, — заключил Русдорф.
— Нет. Мы просим различать распоряжение государя и нарушение установленного права.
— А кто проведёт эту границу?
Байзен почувствовал, что разговор возвращается к началу. Он мог повторить доводы, привести примеры, предложить новые формулировки. Но великий магистр требовал ответа на вопрос, которого сам союз ещё не разрешил окончательно. Если право сопротивления будет определяться только теми, кто считает себя пострадавшим, власть окажется в постоянной зависимости от их согласия. Если же всякое обращение будет рассматриваться исключительно служащими этой власти, у жалобщиков останутся прежние основания для недоверия.
— Эту границу необходимо установить вместе, — ответил он.
Русдорф ничего не сказал. Его пальцы лежали на подлокотнике, и Байзен заметил, как слегка дрожит правая рука великого магистра. Ему стало неловко от собственной настойчивости. Перед ним сидел стареющий человек, на плечи которого легли последствия нескольких тяжёлых войн, государственных долгов и бесконечных внутренних распрей. Но жалость не могла заменить решения. Если бы Байзен сейчас согласился отказаться от главного требования, по возвращении его ожидали бы люди, чьи обращения он обещал защищать. Советники предложили перенести обсуждение отдельных условий на следующую встречу. Русдорф согласился. Перед окончанием приёма он попросил Байзена задержаться.
Когда остальные вышли, великий магистр некоторое время разбирал бумаги. Затем отложил их и указал на скамью возле стола.
— Садись, Иоганн. Нам не обязательно продолжать разговор стоя.
Байзен подчинился.
— Помнишь, как мы обсуждали условия мира после последней войны? — спросил Русдорф.
— Помню.
— Ты тогда убеждал меня, что земля больше не выдержит новых сборов.
— И теперь так думаю.
— Я послушал вас. Согласился на мир, отказался от части требований, пытался удержать комтуров от новых расходов. А теперь слышу, что государство управляется несправедливо.
— Не все ваши распоряжения исполнялись так, как вы требовали.
Русдорф отодвинул письмо. Упрёк был справедлив, но слышать его от служащего было всё-таки тяжелее, чем признавать про себя.
— Это я знаю лучше тебя.
Он говорил уже без раздражения. Байзен заметил, что великий магистр особенно болезненно воспринимает не сами жалобы, а невозможность добиться исполнения собственных решений. Русдорф мог подписать приказ, назначить проверку, потребовать ответа, но между Мариенбургом и отдельным селением находилось слишком много людей, распоряжавшихся в пределах своих полномочий так, как считали удобным.
— Я не собираюсь лишать тебя должности или преследовать за участие в союзе, — сказал Русдорф. — Ты служил Ордену достаточно долго, чтобы я не сомневался в твоих намерениях. Но ты должен понять и меня. Я отвечаю не только за права городов. Я отвечаю за существование государства.
— Понимаю.
— Тогда помоги сохранить его.
Байзен почувствовал, что великий магистр ожидает от него чего-то большего, чем обычного заверения в верности. Возможно, он хотел услышать обещание убедить сословия отказаться от постоянного объединения. Возможно, надеялся, что Байзен сумеет отделить умеренных участников от тех, кто стремился использовать союз для давления на орденское руководство. Но дать такое обещание означало бы принять обязательство, исполнить которое рыцарь не мог.
— Я постараюсь удержать людей от необдуманных поступков, — ответил он. — Но убедить их отказаться от защиты, которой они добивались столько лет, не смогу.
Русдорф медленно провёл ладонью по лицу.
— Значит, каждый из нас останется при своём.
— Пока да.
На прощание великий магистр протянул ему руку. Байзен почтительно склонился и коснулся её губами, как делал прежде. Обычай сохранился, хотя смысл встречи изменился. Русдорф не отказал ему в расположении, а Байзен не перестал признавать власть великого магистра. Но между ними осталось требование, которое ни один не был готов уступить. Во дворе Байзена ожидали спутники. Один спросил, удалось ли добиться признания союза. Рыцарь ответил, что переговоры будут продолжены.
— А сам магистр?
— Слушал.
— Согласился?
Байзен направился к лошади.
— Нет.
Ему не хотелось объяснять больше. В замке он увидел человека, которому искренне желал помочь, но не нашёл способа сделать это, не нарушая обязательств перед теми, кто доверил ему представлять их интересы.
Утром Байзен всё же вернулся к своим запискам о встрече с Русдорфом. Он исключил из письма для союзных представителей фразу о том, что великий магистр не желает слушать жалобы. Русдорф слушал их, и долго; не соглашался он с тем, что объединение сословий вправе определять границы орденской власти. На первый взгляд различие было небольшим. Но Иоганн представлял себе, как оба текста зачитают в торнском зале: первый вызовет возмущение, второй заставит спорить о существе дела.
Он отправил второй текст. Габриэль, получив копию, прислал резкий ответ: брат защищает человека, который не дал им ни одной новой гарантии. Иоганн сложил письмо в дорожный ларец. В тот же день один из рыцарей отказался поддержать расходы на следующее посольство, объявив, что его земля уже устала платить за бесплодные беседы. Байзен не мог заставить его передумать. Оставалось искать деньги и решать, как ехать снова, не обещая людям победы, которой не было.
Ноябрь принёс в Данциг ранние холода. С моря приходил сырой ветер, пробиравшийся под одежду даже в относительно тихие дни. Возле складов рабочие разводили небольшие огни, чтобы согреть руки перед погрузкой. На улицах раньше темнело, и купцы старались завершать дела до вечернего колокола. Маттиас получил письмо от Иоганна фон Байзена вместе с несколькими документами, предназначенными для городского совета. В письме сообщалось о переговорах с великим магистром и о необходимости продолжать собирать сведения о случаях нарушения признанных прав. Байзен особенно просил не превращать каждую жалобу в обвинение против всего Ордена. Прежде чем требовать общей поддержки, следовало установить обстоятельства.
Маттиас прочитал письмо дважды. Мысль была ему близка, но он понимал, что далеко не все участники союза её разделяют. В тот же день к нему пришёл Лемке. Спор о задержанной смоле к тому времени почти завершился. Четыре бочки оставались предметом разбирательства дольше, чем рассчитывал купец, однако выяснилось, что при погрузке действительно были нарушены правила оформления. Теперь Лемке требовал содействия в возмещении расходов за время задержания остальных тридцати восьми бочек.
— У меня есть расчёт, — сообщил он, раскладывая листы.
Маттиас предложил ему сесть.
— Покажи.
Расчёт оказался подробным. Купец включил в него плату за хранение, дополнительную перевозку, задержку поставки покупателю и расходы на составление документов. Последняя сумма была неожиданно велика.
— Кто готовил обращение?
Лемке назвал писаря.
— Он потребовал столько?
— Сказал, что дело сложное.
Маттиас просмотрел лист.
— Он взял плату и за письмо, которое составил я?
Купец замялся.
— Он переписал его.
— Зачем?
— Чтобы всё было правильно.
Маттиас нашёл в своих бумагах копию первоначального обращения. Сравнение показало, что писарь изменил лишь несколько слов и добавил длинное вступление с перечислением заслуг купца перед городом. Оно не имело никакого отношения к задержанному товару.
— За это он получил деньги?
— Получил.
— Тогда требуй возмещения у него, а не у орденского служащего.
Лемке вспыхнул.
— Ты снова отказываешься помогать!
— Нет. Я готов подтвердить действительные расходы. Но не стану требовать от другого человека платы за твою доверчивость.
Купец поднялся, раздражённо собирая документы. Уже возле двери он остановился.
— Ты ведь управляешь делом Хеннинга Бранта. Неужели не понимаешь, что торговец должен поддерживать торговца?
Маттиас устало откинулся в кресле.
— Именно поэтому я и помог тебе освободить товар.
— Значит, больше помощи не будет?
— Будет, если принесёшь правильный расчёт.
Лемке ушёл, оставив после себя неприятное ощущение незаконченной ссоры. Позднее Маттиас узнал, что купец обратился к другому городскому представителю и обвинил его в чрезмерной осторожности. Разговор дошёл до совета. Несколько человек поддержали Лемке, считая, что город обязан защищать своих купцов решительнее. Другие напомнили о необходимости соблюдать собственные обязательства. Спор не имел большого значения для всего союза, но Маттиаса тревожило, с какой лёгкостью частное недовольство превращалось в обвинение против человека, отказавшегося поддержать сомнительное требование.
Вечером он отправился в складскую контору, где ещё работал старший приказчик. Они проверяли зимние запасы и сроки ближайших платежей. Несколько должников просили отсрочки. Один торговый партнёр умер, оставив вдову и двух малолетних детей; его имущество оказалось заложено под несколько обязательств. Приказчик предложил потребовать немедленного погашения долга из оставшегося товара.
— Иначе наследники успеют распродать всё, что ещё имеет цену.
Маттиас просмотрел договор.
— У них есть зерно?
— Немного. Ещё склад в аренде и две лодки.
— Если заберём лодки, чем они станут зарабатывать?
— Это уже не наше дело.
Маттиас отложил документ. Он помнил, как Хеннинг однажды отказался разорить должника, хотя имел полное право потребовать имущество. Старик тогда объяснил, что мёртвый торговый дом не возвращает долгов. Но Маттиас знал и другие случаи, когда чрезмерная снисходительность приводила к потере денег. Наследство Бранта обязывало его заботиться не только о должниках, но и о людях, работавших в собственных складах.
— Дадим вдове срок до весны, — решил он. — Но потребуем опись имущества и запретим продавать лодки без нашего согласия.
— А если весной она не заплатит?
— Тогда будем искать другое решение.
Приказчик записал распоряжение. Когда он ушёл, Маттиас ещё некоторое время сидел за столом. За стеной склада шумела река. С берега доносились голоса последних грузчиков, затем хлопнула тяжёлая дверь. Дом постепенно пустел. Он раскрыл одну из старых книг Хеннинга. На полях возле давней записи было сделано небольшое замечание о должнике, которому предоставили отсрочку. Почерк старого купца Маттиас узнал сразу. Буквы располагались плотно, некоторые соединялись так, что постороннему человеку трудно было разобрать слова. Маттиас провёл пальцем по строке.
В книге не было наставлений о справедливости. Только суммы, сроки и короткое указание не взыскивать долг до окончания торгового сезона. Маттиас закрыл переплёт и убрал книгу на полку. Он не мог спросить Хеннинга, правильно ли поступил. Приходилось принимать решения самому.
Зимой в Кульмской земле замёрзли не все водоёмы. После первых морозов наступила оттепель. На дорогах образовалась тяжёлая грязь, затем снова похолодало, и колеи покрылись неровной ледяной коркой. Лошади часто спотыкались. Возчики предпочитали ехать медленно, даже когда торопились доставить груз к городскому рынку. Петер Краузе отправился в ближайшее селение на встречу с человеком, обещавшим помочь жителям добиться возмещения расходов на ремонт дороги. Посредником оказался небогатый землевладелец, связанный с представителями рыцарства, участвовавшими в союзе. Он выслушал рассказ старосты, просмотрел документы и попросил объяснить, какие именно работы жители выполнили сверх прежних обязательств.
Петер приготовился к обычному спору, но вопросы оказались разумными. Землевладелец не обещал немедленной защиты. Он хотел узнать стоимость древесины, число отработанных дней и условия прежней повинности.
— Вы сами считаете, что не должны были ремонтировать дорогу? — спросил он.
— Должны, — ответил Петер. — Только не всё за свой счёт.
— Почему?
— Потому что древесину обещало управление. И людей требовали больше, чем прежде.
Землевладелец попросил старосту подтвердить сказанное. Тот показал старую запись. Документ был потёрт, в нескольких местах испачкан, но необходимые сведения сохранились.
— Вот здесь, — сказал староста. — Прежняя повинность. По ней мы выставляли работников на определённое число дней. А древесину получали из управления.
Посредник внимательно прочитал запись.
— Есть ли подтверждение, что это правило ещё действует?
— Нам никто не объявлял об отмене.
— Это не совсем одно и то же.
Петер почувствовал раздражение.
— Если всякий раз нужно получать подтверждение старой грамоты, зачем её вообще хранить?
Землевладелец поднял голову.
— Потому что без неё вы не смогли бы доказать даже того, что прежде существовало другое правило.
Петер не нашёлся с ответом. Разговор продолжался почти до полудня. Посредник согласился направить запрос представителям союза и помочь установить действительный размер повинности. Но предупредил, что окончательного решения придётся ждать.
— Сколько? — спросил староста.
— Не знаю.
— Все так говорят, — заметил Петер.
Землевладелец вздохнул.
— Потому что никто не может обещать за тех, кто будет отвечать на запрос.
Петер поднялся. Он не был удовлетворён, но и не мог сказать, что его обманули. Человек выслушал, разобрал бумаги, не потребовал платы и обещал направить обращение. Большего пока ожидать не приходилось. Уже возле двери посредник остановил его.
— Ты ведь сын Миколая Краузе?
Петер удивился.
— Да.
— Я знал твоего отца. Он однажды приезжал по делу о земельной границе. Упрямый был человек.
Петер не сразу понял, следует ли считать это похвалой.
— Бывало.
— С ним трудно было договориться, когда он считал себя правым.
— А если ошибался?
Землевладелец задумался.
— Тогда ещё труднее. Но документы он всегда привозил в порядке.
Петер невольно улыбнулся. По дороге домой он вспоминал этот разговор. Отец давно умер, однако следы его жизни обнаруживались в самых неожиданных местах: в старых записях, чужой памяти, земельных границах, которые он когда-то защищал. Петер часто думал, что не хочет повторять его бесконечных споров. Но теперь сам ездил по чужим домам с бумагами, добиваясь признания обязательств, исполненных сельскими жителями. Когда он вернулся, жена заметила, что он промёрз.
— Долго разговаривали?
— Долго.
— Помогут?
— Попробуют.
Она взяла у него дорожную сумку.
— Значит, пока ничего не изменилось.
Петер посмотрел на детей, которые устроились возле очага. Старший чинил деревянную игрушку младшего. Девочка разбирала клубок спутанной пряжи. Жена поставила перед мужем горячую еду.
— Изменилось, — сказал он после некоторого раздумья. — Теперь хотя бы не приходится каждому ездить одному.
Больше он ничего не прибавил. Впереди оставалась зима, нужно было беречь зерно и корм для скота. А когда придёт весна, дорога снова потребует ремонта, независимо от того, кто будет рассматривать жалобу.
К середине декабря Русдорф перестал скрывать, насколько трудно ему даётся повседневная работа. Утром он ещё принимал сановников и подписывал распоряжения, но после полудня часто требовал перенести встречи. Иногда его мучила слабость, иногда — боли, из-за которых он не мог долго сидеть. Лекарь советовал отдыхать, однако великий магистр сердился, когда кто-нибудь напоминал ему об этом при посторонних. В один из холодных дней он приказал доставить в свою комнату последние письма из Кёнигсберга, Балги и Бранденбурга.

