Осколки наших чувств

— Я и ненавижу! — выпалила я, и слёзы потекли по лицу. — Я ненавижу тебя за этот холод, за эту расчётливость, за то, как ты можешь говорить об этом так… так спокойно! Ты превратил меня в соучастницу! Ты понимаешь? Соучастницу!

Мы стояли, тяжело дыша, лицом к лицу, разделённые всего парой шагов, насыщенных ненавистью и болью.

Он замолчал. Его грудь вздымалась, а взгляд скользил по моему лицу.

— Уверена? — спросил он наконец. — Абсолютно уверена в своей ненависти, Лира?

— Да! — прошипела я, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.

Он двинулся с той же хищной грацией, что была у него в зале. Я отпрянула, но за спиной была полка. Его рука метнулась вперёд и обхватила моё запястье, и он рванул меня к себе с силой, не оставлявшей места сопротивлению. Вторая рука обвила мою талию, прижала так плотно, что я ощутила каждый мускул его живота, услышала и почувствовала ладонью бешеный стук его сердца сквозь тонкую ткань.

— Тогда докажи, — прошептал он хрипло, и его дыхание обожгло мои губы. — Докажи, что между нами только ненависть.

И он поцеловал меня.

Его губы были твёрдыми, а его язык вторгся в моё пространство с той же уверенностью, с какой он вскрывал замки.

Я застыла, парализованная шоком. А потом… потом моё тело отозвалось. Где-то в глубине, под пластами страха, гнева и отвращения, что-то дрогнуло и расплавилось. На один безумный миг мои губы разжались, позволив ему делать всё, что хотел он, а, возможно… и я. Моё тело перестало вырываться, выгнувшись навстречу его руке и вдавливаясь в его хватку. В этом мгновенном ответе было признание той тёмной силы, что связывала нас сильнее любых контрактов и угроз.

Но через минуту осознание этого ударило меня. С подавленным звуком я вырвалась, оттолкнула его от себя со всей силы и, не видя ничего перед собой от слёз и стыда, бросилась прочь. Я вылетела из мастерской, и мои ноги бежали по коридорам, унося меня от него, от этого поцелуя, от признания в убийстве, от самой себя и той части, что на миг ему ответила. В единственное место, что ещё хоть как-то называлось моим, — в комнату, которая теперь казалась очередной клеткой, где мне предстояло остаться наедине с тем, что только что произошло, и с тем, чем мы оба стали.

Глава 17: Шок и Отчуждение

Время в комнате потеряло счет. Я не выходила. Запертая дверь была попыткой отгородить хоть что-то в мире, где все границы оказались смазаны кровью и ложью. Подносы с едой, появлявшиеся и исчезавшие бесшумно у порога, казались намёком на какую-то иную, нормальную жизнь, к которой у меня больше не было доступа. Я отодвигала их, и холодный суп или заветрившийся хлеб вызывали отвращение. Как можно было заботиться о теле, когда внутри всё было разорвано и перепачкано?

Моё существование свелось к оцепенению. Я могла часами лежать, следя, как прямоугольник света от высокого окна медленно ползёт по каменной стене, укорачивается, синеет и наконец растворяется в полной темноте. Но за этим внешним замерзанием скрывались навязчивые мысли, которые возвращали меня снова и снова к шуму в наушнике.

Теперь, зная расшифровку, мой слух заново вычленял каждую деталь. Быстрый шорох — шаг? Короткий выдох. Потом тот звук. Влажный, плотный и какой-то окончательный. Теперь всё это я могла представлять. Руку, двигающуюся с точностью. Момент, когда что-то ломалось, гасло и прекращалось навсегда. Я видела затухающий взгляд незнакомого человека, тень удивления, возможно, даже узнавания своей собственной судьбы в глазах того, кто её исполнял.

А затем слова Кая: «Это была необходимость». И губы. Этот поцелуй.

Это воспоминание жгло изнутри и от него невозможно было спрятаться. Оно стало центром тяготения всего моего отвращения и смятения.

Кая я не видела и не слышала. Отсутствие любых знаков с его стороны было, пожалуй, самым весомым сообщением. Его молчание означало, что он считал разговор исчерпанным, мои переживания — неизбежными издержками, а своё решение — не нуждающимся в обсуждении. Он просто ждал, когда я израсходую свой запас чувств и вернусь к полезности. Эта мысль вызывала тупую злость, но злость тонула в той же апатии, из которой родилась.

На третий день, когда вечерние сумерки начали превращать комнату в подобие акварели, смытой дождём, в замке щёлкнул ключ. Дверь открылась, и он вошёл.

На нем был тёмный свитер и синяк под глазом, пожелтевший по краям. В его руке был планшет.

— Нам нужно поговорить, — произнёс он и переступил порог, оставив дверь открытой.

Я не ответила и не пошевелилась, сидя в кресле у мёртвого камина. Внутри меня, будто в ответ на его вторжение, с тихим скрежетом поднялась и затвердела стена. Я смотрела на него сквозь неё, и он казался далёкой фигурой за толстым стеклом.

Он подошёл, не обращая внимания на мою отстранённость, и протянул планшет.

— Взгляни.

Я не протянула руку. Он чуть заметно вздохнул, скорее от утомления, чем от раздражения, и активировал экран сам. На нём возникла фотография. Лицо мужчины, на котором не было места мягкости. Плоские, словно лишённые глубины глаза смотрели в объектив с пугающим безразличием.

— Маркус Вентрис. Сорок два года. Бывший оперативник. Уволен пять лет назад за систематическую жестокость, которую командование предпочло замять, но о которой знали все. После армии — наёмник. Последние два года на личной службе у Люсьена Ван Хорна для особых поручений.

Его палец скользнул по экрану, листая документы. Сухие выдержки из отчётов, справки, заметки. Язык бюрократии, за которым угадывались настоящие кошмары: «пропал без вести», «тело не обнаружено», «расследование приостановлено».

— Вот это, — он увеличил фрагмент текста, — обрати внимание. Три независимых расследования по исчезновениям. Мелкие торговцы, антиквары, которые наткнулись на не тот канал сбыта и решили проявить принципиальность. Все трое последний раз были замечены в компании человека, подходящего под описание Вентриса. Все трое бесследно испарились. Дела закрыты.

Он поднял глаза на меня.

— Ван Хорн… это тот самый коллекционер?

— Бывший владелец зеркала, — уточнил он без колебаний. — Да. Люсьен Ван Хорн. А этот человек, — он снова ткнул пальцем в экран, — был не сторожем, а специализированным инструментом. Таким же, как те, кто сжёг твой магазин. Только с более изощрённым пониманием работы и куда более длинным списком «решённых вопросов». И ты была бы для него не человеком, Лира. Ты была бы следующей проблемой в списке, если бы встала у него на пути.

Он опустил планшет на стол рядом со мной.

— Я не ищу оправданий. В той ситуации оправдания были роскошью, которую я не мог себе позволить. Человек, которого я устранил, не был невинным работягой. Он был хищником, нанятым другим, более крупным хищником, чтобы охранять награбленное. Он стоял между тем, что должно вернуться в мир, и вечным забвением в бетонной могиле. Выбор был не между правдой и ложью. Он был между двумя видами зла. Я выбрал то, что приближало нас к цели.

Я слушала. В рамках его системы, в этой извращённой вселенной теней и сделок, он был прав. Этот Вентрис был чудовищем. Его исчезновение, возможно, делало мир хоть на минуту безопаснее для кого-то, но от этого в груди не становилось легче. Потому что мир, в котором такие уравнения вообще имели смысл, мир, где «выбор между двумя видами зла» был повседневной реальностью, был чудовищен сам по себе. И Кай был зеркальным отражением зла.

Он выждал, давая мне переварить этот горький паёк, а затем произнёс то, ради чего, по всей видимости, и пришёл:

— Достаточно времени прошло. Твоя часть работы ждёт. Зеркало здесь. Оно проделало долгий путь в темноте. Теперь ему нужно вернуть лицо, и для этого нужны твои руки. Пора приступать.

Я молча поднялась с кресла. Ноги были слабыми, будто после долгой болезни. Я прошла мимо него, чувствуя его присутствие за спиной. Выйдя в коридор, я пошла в сторону мастерской, а его шаги отдавались за моей спиной.

В тишине коридора, под сводами, поглощавшими звук, в голове зашевелились тихие мысли. А что, если он и вправду прав? Что если моя реакция — это роскошь, которую позволить себе может только тот, кто не стоял на краю? Мир всегда пожирал слабых. Разве те, кто сжёг «Счастливые дни», были лучше? Разве система, втолкнувшая меня в долговую яму, была милосерднее? Может, он просто говорит с ними на их жестоком языке, единственном, который они понимают? Может, в этом есть своя искривлённая справедливость, где убийца палача не равно убийце невинного?

Но следом накатывало другое. Это была жизнь. Одна-единственная, неповторимая, сложная, может, и испорченная, но жизнь. И он её прекратил. И то, как он говорит об этом ранит глубже самого факта. Эта его бесчеловечная ясность отдаляла его от меня на пропасть, через которую не было моста. Я чувствовала острую боль от этого отдаления, от понимания, что человек, чьё прикосновение всё ещё отзывалось на губах и в памяти тела, обитает в реальности, где такие поступки — просто часть уравнения, которую нужно решить.

Я хотела заговорить. Спросить не о Вентрисе, а о нём. Что остаётся внутри после такого? Неужели ничего? Неужели там только пустота и холодные расчёты? Но слова застревали в горле, не в силах преодолеть барьер стыда. Стыда за тот миг слабости, за ответный порыв в его объятиях, который теперь казался признанием чего-то тёмного и во мне самой. И за понимание, что для него этот поцелуй, скорее всего, ничего не значил и был либо тактическим ходом в нашей борьбе, либо вспышкой того же опасного азарта, что двигал им в особняке. А для меня он стал проломом в стене, за которую хлынула тьма, и теперь я не знала, как с ней жить.

И он, словно сознательно игнорируя этот бурлящий поток, или просто не считая его достойным внимания, шёл молча.

Мы вошли в мастерскую. На центральном столе, под слепящим светом профессиональных ламп, лежал алюминиевый кейс. Он был единственным предметом в этом световом круге.

Я подошла. Мои руки, будто помня своё предназначение лучше мозга, сами потянулись к защёлкам. В этот момент я почувствовала его взгляд на себе и подняла глаза. Он стоял у двери, не входя дальше. Его лицо было маской невозмутимости, но в глубине глаз, таких светлых и обычно пустых, мелькнуло что-то, что лежала камнем и на моей душе. И в этом мгновенном отражении, пойманном в пространстве между нами, с ясностью пришло понимание.

Наша связь не порвалась в ссоре и не умерла в шоке. Она ушла глубже, под слой отчуждения и молчания, превратившись в нечто общее, невыразимое и бесконечно печальное. Мы были сообщниками по знанию той цены, что заплатили. Сообщниками по тяжести, которая теперь лежала на обоих. И теперь, в свете этих ламп, нам предстояло вместе взглянуть на то, ради чего эта цена была уплачена — на хрупкое свидетельство прошлого, которое нужно было вернуть миру, даже если наш собственный мир от этого стал только темнее.

Глава 18: Трещины в команде

Щелчок защёлок прозвучал в мастерской неестественно громко. Две половинки алюминиевого кейса разошлись, обнажив чётко уложенные в углубления чёрного пенного пластика фрагменты. Их было семь. Крупные части единого целого, каждая со своей собственной историей разрушения.

Вид их выдернул меня из оцепенения. Это было иначе, чем на фотографиях. Реальность материала всегда сильнее любого изображения. Фрагменты резной рамы, покрытые позолотой, будто уснувшей под слоем времени и небрежения. И стекло. Оно обладало чернильным отливом и впитывало свет, чтобы отдать обратно тусклым свечением из своих глубин. На некоторых сколах амальгама с обратной стороны отслоилась, открывая взгляду серебристые пустоты.

На секунду мир сузился до этого ящика, до этих семи кусков разбитой вечности. Весь гнев, весь ужас, вся тяжесть последних дней отступили, смятые профессиональным инстинктом, который оказался сильнее. Мои руки сами потянулись к полке с инструментами. Я надела перчатки, и знакомое ощущение ткани на кончиках пальцев стало возвращением домой в единственное место, которое ещё оставалось настоящим.

Я забыла о Кае. Забыла о себе. Включилась лампа с гибким штативом и холодным светом. Я взяла в руки первый, самый крупный фрагмент, поддерживая его снизу ладонью, и повертела его под светом, склонив голову.

— Барочный завиток, правая нижняя часть, — прозвучал мой собственный голос, обращённый в никуда. — Позолота сохранилась на семьдесят, может, восемьдесят процентов, но есть участки активной коррозии. Грунт под ней просел… виден кракелюр.

Я осторожно положила его на мягкую ткань и взяла следующий. Я аккуратно, едва касаясь, исследовала лезвием линию скола на стекле.

— Стекло — содово-известковое, характерные включения… Скол не свежий, но и не вековой. Ударная точка здесь… Деформация рамы указывает на направление силы. Его роняли, и не один раз.

Я погрузилась в молчаливый диалог с материалом. Каждая трещина, каждый слой пыли, каждый микроскопический скол рассказывал историю. Историю небрежного обращения, долгого нахождения в неподходящих условиях, может быть, даже попыток грубой склейки. Я отмечала про себя состояние амальгамы, участки, где она отслоилась полностью, оставив стекло слепым, и те, где она держалась, но потускнела. Я искала невидимые глазу напряжения в стекле, которые могли привести к новым расколам при малейшей неосторожности.

Где-то на периферии сознания я знала, что он здесь. Я мельком поймала его взгляд, когда отрывалась от работы, чтобы сделать заметку в журнале. Кай стоял у стола с инструментами, прислонившись к стеллажу, а руки были скрещены на груди.

***

В тот день мы почти не говорили. Слова казались инородными телами в этом пространстве, где главным был немой разговор рук и материала. Он спросил один раз, ближе к вечеру, когда я закончила предварительную фотофиксацию всех фрагментов.

— Есть что-то неожиданное?

Я не сразу ответила, занося последнее наблюдение в журнал.

— Слишком много пыли для герметичного хранилища, — сказала я наконец, не глядя на него. — И следы… как будто его небрежно трогали голыми руками.

Он лишь кивнул, и этого было достаточно. Больше вопросов не последовало.

Работа стала широкой, нейтральной полосой между нами. Она давала структуру часам, цель движению рук, оправдание нашему нахождению в одном помещении без необходимости касаться того, что лежало между нами неразрывным пластом. Я могла дышать, пока мои пальцы скользили по холодному стеклу, пока мозг был занят решением конкретных задач: как зафиксировать этот осыпающийся грунт, какой раствор подошел бы для предварительной очистки этой копоти, не повредив позолоту.

Но когда я на минуту отрывалась, когда лампа выключалась, и в мастерской оставался только тусклый вечерний свет из окна, полоса исчезала. Тишина снова становилась значимой. Я чувствовала его взгляд на своей спине, когда мыла руки. Ощущала пространство между нашими телами за обеденным столом в углу мастерской, куда он принёс простую еду. Мы ели молча.

Каждый раз, глядя на тёмное стекло, я невольно вспоминала, какой ценой оно оказалось здесь. Мой профессиональный интерес, моё восхищение мастерством старых стеклодувов и резчиков по дереву — всё это существовало параллельно с холодным знанием. Знанием, что кто-то заплатил за это жизнью. И что человек, который заплатил такую цену, стоит сейчас в трёх метрах от меня, и мы не можем об этом говорить. Не можем, потому что любой разговор снова разверзнет ту пропасть, которую работа позволила временно прикрыть.

Иногда, украдкой, я смотрела на него. Он тоже изменился за эти дни. Напряжённость в его плечах, та, что была так заметна с момента возвращения из леса, чуть ослабла. Но оставалась та же усталость, что и у меня, только выраженная не в сутулости, а в ещё большей внутренней собранности, будто он сознательно сжимал себя, чтобы не рассыпаться.

Мы закончили первый день, замерев в этом временном перемирии, где общим языком стало молчаливое служение давно мёртвому мастеру, создавшему эти осколки красоты.

Глава 19: Непрошенный гость

Два дня работа поглощала всё: тревожные мысли, невысказанные упрёки, тяжесть недавнего прошлого. Мы существовали в параллельных реальностях, пересекавшихся лишь над разложенными фрагментами зеркала и в вечерней библиотеке за столами, заваленными бумагами. Я уткнулась в составление отчёта, выводя аккуратные строки с описанием состояния амальгамы, а он, откинувшись в кресле, изучал какие-то предыдущие исследования, связанные с техникой резьбы. Этот рабочий мир казался единственно возможным способом сосуществования.

Резкий звонок у главного входа нарушил вечернюю тишину. Я вздрогнула, и перо оставило на чистом листе некрасивую кляксу, поползшую по бумаге подобно чернильному пауку. Реакция Кая была мгновенной. Он сорвался с места и одним непрерывным движением собрал все лежащие передо мной листы, схватил свои документы, не оставив на столе ни клочка бумаги.

— Что ты делаешь? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала. — Я ещё не закончила!

— Позже, — бросил он отрывисто, даже не глядя на меня. — Сиди здесь, не выходи и не издавай звуков. Я разберусь.

Он вышел, и дверь библиотеки закрылась. Я замерла, прислушиваясь к его быстрым, затихающим шагам в коридоре. Сердце начало отбивать частую дробь в груди. Кто это? Мысли метались, цепляясь за самые страшные возможности: полиция, люди Ван Хорна, последствия той ночи. Я вцепилась пальцами в край стола, пытаясь унять дрожь в коленях.

Прошло несколько минут, показавшихся вечностью, и тогда до меня донеслись голоса. Они приближались по коридору. Низкий, бархатный баритон, в котором чувствовалась ленивая уверенность, и голос Кая.

— Не ожидал тебя видеть, Аластар. Объясни свой визит.

— Какой холодный приём, братец. Неужели не рад родной кровинушке? Просто навестил, поинтересовался жизнью своего затворника-брата.

— Твоему интересу я не верю. Говори прямо.

— Прямо? Хорошо. Мне поручили дело в отделе особых преступлений, так вот приехал узнать, не слышал ли ты, случаем, о «небольшом происшествии»? О пропаже одной довольно известной безделушки?

— Не слышал.

— Как так? Об этом же трубят все новости по телевизору, да и газеты только это и печатают. Ты явно не читаешь газеты, братец?

— Я читаю газеты. И что?

— И то, что я сразу подумал, кто же в Глазго лучше моего брата разбирается в ценных старых стекляшках? Кто мог бы первым услышать шёпот на таком специфическом рынке?

Дверь распахнулась. В проёме появился незнакомец. Мужчина остановился, окинул комнату оценивающим взглядом, и на его губах застыла довольная улыбка. Сходство с Каем было поразительным и одновременно — отталкивающим. Та же ширина плеч, тот же спортивный каркас тела, но если в Кае это читалось как сдержанная сила, то в незнакомце это выглядело как дорогая, хорошо сшитая оболочка для самолюбования. Его волосы, тёмно-русые с искусственными медовыми прядями, были безупречно зачёсаны назад, открывая высокий лоб и глаза серо-стального цвета. Он казался старше — у внешних уголков глаз легли лучики мелких морщин, а около губ залегли тонкие складки, выдававшие привычку к явно циничной усмешке. Он был красивым, но красота эта была бездушной.

Кай вошёл следом, закрывая дверь.

— Я Аластар, — произнёс незнакомец, и его взгляд, скользнув по книжным полкам, упал на меня и остановился. В его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — А ты, братец, не говорил, что завёл себе такую… интересную компаньонку. Забросил свои аскетичные привычки?

Меня передёрнуло. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки.

— Она не компаньонка. Она здесь работает. Горничной. И мои привычки тебя не касаются. Повторяю вопрос: зачем ты приехал?

— Горничной? — Аластар поднял бровь, а его улыбка стала ещё шире и фальшивее. Он сделал несколько неспешных шагов вглубь комнаты, приближаясь ко мне и не сводя глаз. — В таком роскошном захолустье? Как романтично. И ты не обязан отчитываться перед старшим братом о домашнем персонале? Обидно.

Он остановился в паре шагов, и его взгляд заставил меня почувствовать себя абсолютно голой. В этот момент Кай, пока Аластар смотрел на меня, поймал мой взгляд. Его движение было почти незаметным — лишь лёгкое, быстрое прикосновение указательного пальца к собственным губам. Сообщение было кристально ясным: Ни слова.

Но внутри меня всё закипало от возмущения. Горничная? Это всё, что он смог придумать? Какая-то безликая служанка? Унизительная, полная ничтожности роль. В голове, уже пылая обидой, пронеслась абсурдная мысль: лучше бы он назвал меня своей любовницей, мимолётной интрижкой, девушкой на одну ночь. Пусть это грязно, но в этом была бы какая-то связь, пусть и извращённая, а не вот это полное стирание меня как личности. Я с силой отогнала эти мысли, чувствуя, как жар стыда заливает щёки, но семя обиды и гнева уже пустило корни глубоко внутри.

Аластар, не дожидаясь приглашения, развалился в кресле Кая, том самом, где тот только что сидел, и закинул ногу на ногу, демонстрируя полнейшую расслабленность.

— Удивительно, брат, — протянул он, разглядывая потолок. — Раньше ты свято чтил свой затворнический образ. Сам себе и повар, и уборщик, и сторож. А теперь — личная горничная. Времена меняются, или ты меняешься?

— Люди меняются, — сухо ответил Кай, оставаясь стоять у камина. — Ты всё ещё не ответил на мой вопрос.

— Любопытство, только и всего. Ну, раз уж завёл себе такое украшение, представь меня. Неужели я не заслужил знакомства с твоей… горничной?

Кай медленно выдохнул. Я видела, как под кожей на его скуле задвигалась мышца.

— Кира, — произнёс он на выдохе, и от того, как это имя слетело с его губ, мне стало ещё хуже. Оно звучало как кличка для собаки.

— Кира, — повторил Аластар, смакуя слово. Его глаза снова вернулись ко мне. — Очаровательно. И почему же наша прелестная Кира позволяет себе разгуливать по библиотеке босиком? С каких это пор в твоих строгих правилах появились такие вольности для прислуги?

— Её вольности в её свободное время меня не касаются, — ответил Кай. — Если она предпочитает работать босиком — это её выбор. Ты закончил с допросом?

— Допрос? Какое жёсткое слово. Я просто интересуюсь жизнью брата.

Я не выдержала. Обида, злость и желание как-то восстановить чувство собственного достоинства пересилили осторожность.

— Я просто… — начала я, но Аластар тут же перебил, не отводя от меня глаз.

— А, значит, вы можете говорить! И что же вы делали здесь, милая Кира, если не подметали пол? Составляли каталог? Или, может, читали своему хозяину вслух?

— Довольно, Аластар. Ты получил ответы. Чего ты хочешь на самом деле?

— Пока что — чаю, братец. Неужели ты не предложишь старшему брату хотя бы чашку чая? Такое гостеприимство.

— Нет.

Это «нет» прозвучало как приговор. Но я, пойманная в водоворот унижения и дикого желания хоть как-то уязвить самого Кая. Я резко поднялась со стула.

— Я принесу чай, — сказала я слишком громко, глядя прямо на Аластара.

Кай посмотрел на меня. В его взгляде смешались мгновенная ярость и что-то похожее на тревогу. Аластар рассмеялся.

— Какая непослушная и своевольная у тебя горничная, Кай. Это восхитительно. Мне определённо нравится. Ладно, Кира, сияй, покажи своё мастерство. А мы с твоим хозяином пока поболтаем по-семейному.

Я кивнула, избегая теперь уже взгляда Кая, и вышла в коридор, чувствуя, как по спине бегут мурашки от смеси гнева и страха. Только оставшись одна в прохладной полутьме, я осознала, что всё ещё босиком, и это осознание лишь подлило масла в огонь унижения.

Пока я шла по длинному коридору в сторону кухни, разум лихорадочно работал. Старший брат. У Кая есть старший брат, и он, судя по всему, полицейский. Он ни разу, ни единым намёком не обмолвился о его существовании. Хотя, если подумать, он вообще ничего о себе не рассказывал. Этот Аластар, с его насмешливыми глазами и сладким ядом в голосе, явно не был тем, кому Кай доверял. Между ними висела долгая история взаимных претензий, недоверия, возможно, даже ненависти. Почему полицейский брат приехал именно к нему? Неужели они где-то оставили след? Или Аластар просто слишком хорошо знал своего брата и его «хобби», чтобы не проверить его в первую очередь после такой дерзкой кражи?

На кухне я наполняла чайник, с грохотом ставила его на плиту, рылась в шкафах в поисках сервиза, который выглядел бы достаточно дорого. Всё это было бессмысленной суетой, за которой скрывалась паника. Мне нужно было вернуться. Мне нужно было услышать, о чём они говорят.

С изящным, но чуждым мне фарфоровым подносом в руках я постаралась ступать как можно тише, возвращаясь к библиотеке. Из-за двери, приоткрытой на щель, доносились голоса, теперь лишённые всякой светской окраски.

— …так ты утверждаешь, что ничего не слышал? — это был голос Аластара, но теперь в нём не осталось и тени игривости. — Понимаешь, Кай, утаивание информации от следствия — уже само по себе преступление. Особенно для человека с твоей… репутацией.