Осколки наших чувств

Он протянул мне тонкий, матово-черный планшет. Экран ожил под моими пальцами, явив схему особняка – лабиринт комнат, коридоров, арок. Красные, синие и желтые точки отмечали камеры, датчики и магнитные контакты. Я смотрела на эту электронную карту, и мой мозг, годами тренированный на выявлении скрытых дефектов, против воли начал свою работу: в углу лестничного пролета, слепое пятно камеры образует узкую, но достаточную для человека тень; вот траектория луча инфракрасного датчика, под который можно проскользнуть; вот этот замок на двери в оранжерею – старый, добротный «английский» цилиндр, я вскрывала такие за двадцать, максимум двадцать пять секунд в условиях тишины и концентрации.

Мое профессиональное «я», та часть, что жила в кончиках пальцев и в особом взгляде, включилась автоматически. И это осознание – что мои навыки, моя интуиция теперь служат этой темной цели – было страшнее самого страха.

***

Ночь, когда мы выехали, была густо-серой и тяжелой. Дождь висел в воздухе ледяной микропылью, забивающейся под воротник, режущей лицо, превращающей свет редких уличных фонарей в расплывчатые сгустки тумана. Городские звуки – гул машин, далекие голоса – доносились приглушенно. Мы подъехали к Новому городу, к его безупречным улицам и величественным фасадам. Наша машина бесшумно юркнула в узкий переулок и замерла в самой глубокой тени.

Сердце колотилось у меня в груди, и я боялась, что его стук, усиленный тишиной, будет слышен даже сквозь тонкий металл кузова. Я в третий, а может, в четвертый раз проверяла снаряжение: тончайшие кожаные перчатки, почти не чувствующиеся на пальцах; компактный, плоский рюкзак с инструментами, каждый из которых я знала на вес и на ощупь; легкий обруч с наушником и гибким микрофоном, прилегающим к гортани.

Кай закончил свои последние приготовления. Его состояние было похоже на сосредоточенность мастера, проверяющего инструменты перед ювелирной операцией, от которой зависит жизнь.

– Проверь канал, – сказал он, не глядя на меня и поправляя застежку на запястье.

Я прикоснулась к микрофону, активируя его.

– Слышу. Прием.

– Хорошо. – Его голос в наушнике звучал с той же ровной чистотой, что и вживую. – Помни последовательность. Я вхожу первым через служебный вход со стороны хозяйственного двора, от мусорных контейнеров. Ты ждешь моего сигнала. Затем – твой маршрут через зимний сад, дверь в стеклянной галерее. Встречаемся у центральной лестницы в холле ровно через двенадцать минут после моего входа. Есть вопросы?

Вопросов был целый рой. Главный из них бился в горле: «Что я, в конце концов, здесь делаю? Как я дошла до жизни такой?» Но я лишь молча покачала головой, ощущая, как дрожь пробегает по позвоночнику.

Он кивнул, бросил взгляд на часы с люминесцентными стрелками, бледно светящимися в темноте салона.

– Пора. Удачи.

И растворился. Я осталась одна в гулкой тишине фургона, слушая в наушнике мерное, чуть усиленное шипением эфира дыхание и едва уловимые звуки его продвижения: приглушенный скрежет отмычки, мягкий щелчок отодвигаемой защелки, почти неслышный шорох ткани о каменный косяк.

– Вхожу. Выжди две полные минуты, затем начинай свой подход.

Эти две минуты растянулись в вечность. Я сидела, вперившись в темное лобовое стекло, за которым колыхались тени от мокрых ветвей, и ловила каждый звук извне. Где-то далеко, за пределами этого переулка, с шипом прошли по асфальту шины автомобиля. С главной улицы донесся обрывок пьяной песни, тут же оборвавшейся. А в наушнике царила напряженная тишина, наполненная лишь ритмом его дыхания и моим учащенным и неровным.

– Твой ход. Будь осторожна с нижней щеколдой на стеклянной двери, она тугая и может скрипнуть.

Я выскользнула из фургона, и ночной холод обжег мне лицо. Мелкая водяная пыль тут же осела на ткань маски, затуманивая периферийное зрение. Я прижалась спиной к мокрой кирпичной стене и двинулась вдоль нее, сливаясь с полосой глубокой тени. Сад оказался скорее заброшенным внутренним двориком, где в каменных вазонах цеплялись за жизнь почерневшие от сырости кусты, а в центре стояла покрытая мхом скамейка. Дверь в стеклянную галерею, тонкую пристройку к основному зданию, была именно там, где указывала схема. Замок – тот самый, который я изучала по фотографиям. Мои пальцы, несмотря на дрожь, сковавшую все тело изнутри, действовали точно и быстро, повинуясь заученным движениям. Отмычка мягко вошла в скважину, а натяжитель создал нужное давление. Я закрыла глаза, сосредоточившись на тактильных ощущениях и слушая язык металла. Первый щелчок. Второй. Третий… И скрип поворачивающегося цилиндра. Дверь отворилась внутрь на сантиметр.

Внутри пахло затхлостью и приторным ароматом увядших цветов, застоявшихся в вазах. Я замерла на пороге, вжавшись в косяк и позволяя зрачкам расшириться, впитывая скудный свет, пробивавшийся с улицы.

– В холле, – прошептала я в микрофон.

– Я на подходе. Держись левее от центральной люстры, у самого стенного шкафа. Там сектор датчика шире, но есть мертвая зона у плинтуса.

Я «поплыла», низко пригнувшись, ощущая каждый стык паркетных досок под тончайшей подошвой специальной обуви. В наушнике, поверх моего прерывистого дыхания, доносились его шаги.

Мы встретились у подножия устремленной вверх лестницы. Он кивнул мне, коротким движением руки указав на дверь справа и бесшумно исчез за тяжелой дверью. Я присела на корточки в нише под самой лестницей, откуда мне открывался вид и на коридор, и на часть гостиной. Время потеряло свою линейность. Каждая прожитая секунда была наполнена до краев ожиданием: щелчка срабатывающего механизма, пронзительного гула сирены, внезапного удара луча фонаря по глазам. Я слушала, впитывая звуки дома: жалобный скрип дерева где-то наверху (дом оседал или это все-таки шаги?); и это ровное дыхание Кая в наушнике, похожее на шум прибоя где-то далеко-далеко.

– Замена произведена, предмет упакован, – наконец прозвучал его голос. – Выхожу через сорок секунд. Готовься к отходу.

Волна сладкого облегчения накатила на меня, смывая на мгновение напряжение. Почти всё. Почти конец. Еще немного, и мы уедем, и эта кошмарная репетиция останется позади.

И в этот самый миг, когда расслабление коснулось мышц спины, с улицы, сквозь двойные стекла высоких окон, донеслись сначала металлический лязг, скрежет, а затем голоса. Затем луч мощного фонаря мелькнул за окном и проскользил по стене гостиной.

– Патруль частной охраны, – прошипела я в микрофон. – Двое. Идут по внешнему периметру. Сейчас будут у двери в зимний сад.

В наушнике воцарилась на долю секунды тишина. Потом его голос, все такой же ровный, но теперь в нем чувствовалось легкое напряжение.

– План Б. Отменяем выход через сад. Уходим через кухню и черный ход. Следуй за мной сейчас же.

Но было уже поздно. Один из охранников, судя по движению луча его фонаря, заметил что-то у двери в зимний сад – может, наш едва заметный след на мокром камне, а может, его просто насторожила едва приоткрытая створка. Он что-то сказал напарнику, и оба, изменив траекторию, направились прямо к этой двери, к моему пути отступления.

Адреналин ударил в голову горячей волной. Я затаила дыхание, ощущая, как холодный пот стекает по позвоночнику отдельными каплями. Дверь в зимний сад была в двадцати, максимум в двадцати пяти шагах от моей ниши. Если они войдут, если окажутся в холле…

Дверь кабинета отворилась беззвучно. Кай выскользнул наружу, прижимая к груди плоский алюминиевый тубус. Он сделал шаг вперед, навстречу надвигающейся угрозе. И когда первый охранник, уже вставивший ключ в замок, начал поворачивать его, Кай пришел в движение.

Это было жестоко, эффективно и пугающе тихо. Дверь распахнулась, человек в униформе сделал шаг внутрь, неуклюже поднимая фонарь, и в этот миг Кай уже был у него за спиной, возникнув из тени. Одной рукой он заблокировал и вывернул кисть с фонарем, другой – резким движением надавил основанием ладони на специфическую точку у основания черепа. Охранник издал короткий звук, похожий на надорванный вздох, и его тело мгновенно обмякло, лишившись воли и сознания. Фонарь, выпав из разжавшихся пальцев, с глухим стуком ударился о паркет, и его луч, дико метнувшись, уткнулся в лепнину потолка.

Второй охранник замер на пороге в ошеломлении, но лишь на мгновение, необходимое мозгу, чтобы обработать невероятное зрелище. Его рука инстинктивно потянулась к рации на поясе. Кай был быстрее. Он даже не стал сближаться. Его нога подцепила лежащую на полу ногу первого охранника и резко, с силой рванула ее на себя. Человек на пороге, не ожидавший подвоха, потерял равновесие и пошатнулся, пытаясь ухватиться за косяк. Этого мгновения дезориентации хватило. Кай был уже рядом. Хлесткий толчок сложенными пальцами в область кадыка, и второй охранник захрипел, а глаза его полезли на лоб от шока и нехватки воздуха. Кай ловко подхватил его под мышки, не дав грузно рухнуть, и аккуратно уложил рядом с первым.

Вся эта последовательность заняла, вероятно, меньше десяти секунд.

Я видела все. Видела эту звериную грацию, эту безжалостную эффективность, превращавшую живых людей в немые препятствия, которые нужно было устранить.

Кай, не удостоив тел больше взглядом, поднял упавший фонарь, щелчком выключил его и бросил на меня короткий взгляд.

– Выходи.

Он перешагнул через лежащие фигуры и исчез в темном прямоугольнике двери, ведущей в сад. Я, заставив свои ноги двигаться, последовала за ним. Мой взгляд, против воли, скользнул по лицам охранников. Один лежал без сознания, а рот был полуоткрыт. Другой был в сознании, и его глаза, полные ужаса, встретились с моими. Он смотрел на меня. Видел меня. Я резко отвернулась, чувствуя, как по щекам разливается жгучий стыд, и выбежала в пропитанную дождем ночь.

Бег обратно к машине слился в лишенное четких контуров пятно из страха и мелкой дрожи, выбивающейся из-под контроля где-то в глубине коленей. Кай уже сидел за рулем, а двигатель был заведен. Я влетела на пассажирское сиденье, захлопнула дверь, и машина тут же тронулась с места, как будто мы просто закончили свой обычный день.

Я сидела, прижавшись спиной к сидению, и меня била дрожь, идущая из самого нутра и вытрясающая наружу последние остатки иллюзий, которые я, глупая, еще лелеяла где-то в потаенных уголках души.

Кай вел машину молча, его профиль в призрачном свете приборной панели был резким и непроницаемым. Только пальцы, сжимавшие кожаный руль, были белыми в суставах от напряжения, выдавая то, что лицо тщательно скрывало.

Когда последние огни города остались позади, и мы выехали на мокрую ленту сельской дороги, он наконец заговорил.

– Они оба живы. Придут в себя через час-полтора с сильной головной болью, тошнотой и, возможно, кратковременной потерей памяти. Ничего не увидят и ничего толком не запомнят. Система сигнализации не сработала, ущерба дому нет. Для них это будет необъяснимым инцидентом, который спишут на действия неизвестного бродяги или же просто на собственную невнимательность и стыд за нее.

Его слова не несли в себе ни утешения, ни оправдания. Они были как отчет о проведенных технических работах. Я смотрела на его руки на руле. На те самые длинные, сильные пальцы, которые недавно с такой легкостью выводили из строя человеческие тела.

– Ты… ты мог их убить, – прошептала я.

Он медленно повернул голову.

– Мог, но не стал. Потому что сегодняшняя ночь была репетицией, а не боевой операцией. Потому что лишние трупы – это лишние вопросы, ненужное внимание со стороны полиции, сложности с утилизацией и риск для всей последующей цепи действий. Я использовал ровно ту степень воздействия, которая была минимально необходима для немедленной и гарантированной нейтрализации угрозы и достижения основной цели. Ни капли больше. Это и есть профессиональный подход.

Он снова уставился на дорогу, на струи воды, заливавшие лобовое стекло.

– Теперь ты начинаешь понимать, что из себя представляет наш мир, Лира. Здесь нет места для полутонов, для сантиментов и для угрызений совести в момент принятия решения и действия. Здесь есть цель. Есть оценка рисков. И есть цена, которую приходится платить за движение к этой цели. Ты сегодня видела, что происходит, когда безупречный на бумаге план сталкивается с непредсказуемой реальностью. И ты не допустила роковой ошибки, которая могла бы нас выдать. Ты сделала то, что от тебя требовалось.

Он сделал паузу.

– И теперь ты должна усвоить это раз и навсегда. Назад дороги нет. Не существует. Ты – не посторонний человек, волею случая оказавшийся в эпицентре чужих разборок. Ты – соучастник. И с этой минуты твоя безопасность, твоя жизнь и твое будущее зависят не только от моей способности тебя защитить, но и от твоего умения существовать в этих новых реалиях. От принятия их правил. Даже тех, что кажутся тебе чудовищными. Особенно таких.

Я закрыла глаза. Под веками прокручивались кадры: лица охранников; звук того хрипа; легкость, с которой Кай обращался с их телами. И тишина после.

Он был прав. Вся его безжалостная правда была моей новой реальностью. Я сидела в машине, увозимой с места преступления. Я видела акт насилия и не сделала ничего, чтобы его остановить. Я бежала с места, спасая собственную шкуру. Я была соучастницей. В полном смысле этого слова.

Я посмотрела на его профиль. На хищные линии скул и челюсти, на прямой нос. На человека, который стал для меня одновременно и спасителем, и проводником в этот ад.

– Я понимаю, – сказала я.

Он лишь слегка кивнул, не отрывая взгляда от дороги, уносившей нас все дальше от места преступления, и все глубже – в сердце беспощадной неизвестности, которая отныне и была моим единственным домом, моей судьбой и моим приговором.

Глава 14: Минута слабости

Машина остановилась так же бесшумно, как и трогалась. Я выпорхнула на сырой воздух, не дожидаясь и не глядя на него. Мне нужно было пространство, стены, хоть какая-то преграда между мной и этим знанием, которое теперь жило у меня под кожей.

Я почти бежала к двери, чувствуя, как мокрый гравий хрустит под подошвами. Замок с его тёмными зубцами башен нависал над нами.

Уже в Замке я пересекла главный холл, не поднимая глаз. Я не хотела встречаться взглядом с призраками в зеркалах, боясь увидеть в них не своё отражение, а чужое – ту девушку, что стояла в тени и не издала ни звука.

Мраморные ступени были холодными даже сквозь тонкую подошву. Я поднималась, цепляясь взглядом за знакомые трещины в камне, за отсветы витражей на стене – за что угодно, лишь бы не думать. Но мысли лезли обратно.

На площадке лестницы лунный свет из высокого стрельчатого окна падал широким столбом. Он освещал кружащую в воздухе пыль и часть дубовых перил. Этот свет казался неестественно ярким, выхватывающим из темноты слишком многое. И мне вдруг захотелось вырваться из него, скрыться в благодатной тьме коридора наверху. Сердце заколотилось с новой силой, а дыхание перехватило. Я сделала рывок, ускорив шаг, почти переходя на бег по последним ступеням.

Его рука настигла моё запястье.

– Постой.

Я остановилась, но не обернулась. Всё, что я сдерживала – отвращение к увиденному насилию, страх перед ним, перед этой игрой, перед тем, во что я превращаюсь, унизительный стыд за собственное бездействие – всё это поднялось к горлу. И тогда слёзы, которых я так стыдилась, потекли сами. Я закрыла лицо свободной ладонью, чувствуя, как дрожат плечи и как всё тело сотрясает дрожь.

Его хватка чуть ослабла, превратившись скорее в прикосновение. Он молчал и просто стоял сзади, дыша ровно и глубоко, и в этой его немой выдержке было больше понимания, чем в любых словах.

– Я видела, как ты с ними поступил. Это было… это было не как с людьми, – выдавила я наконец.

Я не могла подобрать слов. «Как с вещами»? «Как с препятствиями»?

За моей спиной он замер. Потом раздался его голос, лишённый всякой защиты.

– Я знаю. Я знаю, что ты видела. И я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Отвращение и страх ко мне.

Он медленно, давая мне возможность вырваться, развернул меня к себе. Я не сопротивлялась. Силы не было. В бледном свете луны он смотрел на меня, и его глаза были просто глубокими впадинами, в которых что-то шевелилось. Кай смотрел на мои мокрые щёки, на, вероятно, потерянный взгляд, и в его лице не было ни капли осуждения.

– Ты не такая, Лира, – сказал он. – Ты не создана для этого. Не для такой… грязи. Твоя стихия – тишина и свет.

Он сделал шаг наверх, поднявшись на мою ступеньку, и теперь мы стояли почти вровень, так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слышала его дыхание. Близость была невыносимой и… необходимой одновременно.

– Теперь я понимаю, что ты не должна была это видеть, – продолжил он, и слова текли так, будто он вытаскивал их из самого нутра. – Это была ошибка. Моя ошибка. Я думал, что контролирую всё, но реальность всегда вносит поправки. И ты оказалась в эпицентре. Прости.

В этом «прости» прозвучала такая несвойственная ему нота, что я вздрогнула.

– Но теперь… теперь я должен просить тебя. Не требовать и не приказывать, а именно просить. – Он искал мои глаза и нашел их. – Мне нужна твоя помощь. Не из-за контракта. Чёрт возьми с этим контрактом. Я сжёг бы его сейчас у тебя на глазах. Мне нужна ты. Твоё понимание этих… осколков. Ты чувствуешь то, что они пытаются скрыть. Без тебя это просто воровство. А я… я пытаюсь что-то вернуть, что-то спасти. И я один. Совершенно один. Доверять… я разучился это делать. Люди предают, ломаются и, в конце концов, исчезают.

Он замолчал, и в паузе повисло что-то большее, чем просто слова о доверии.

– Но с тобой… почему-то с тобой это снова возможно. Я не могу это объяснить. Это иррационально, глупо, но это так. И я клянусь тебе, Лира. Клянусь всем, что во мне ещё осталось святого, или просто… человеческого. Я поставлю себя между тобой и всей этой тьмой. Ты больше не увидишь того, что было сегодня. Твоя работа – свет. Всё остальное… всё остальное будет на мне.

Он поднял руку, и его большой палец коснулся моей щеки и с невероятной, нежностью, провёл по мокрой коже, стирая следы слёз. Прикосновение было таким неожиданным, таким противоречащим всему, что я знала о нём, что внутри что-то перевернулось и рассыпалось. Грань между страхом и чем-то иным стала призрачно тонкой.

И тогда я сделала это. Не думая, движимая стремительным потоком эмоций, в котором смешались жалость к нему, к его одиночеству, отчаянная потребность в опоре и что-то тёплое, что зрело во мне с тех пор, как я увидела его татуировки в свете зала. Я шагнула вперёд, в его пространство, обвила руками его талию и прижалась лицом к его груди, и ждала отторжения.

Но он застыл. Всё его тело на мгновение напряглось. Я чувствовала, как под моей щекой бешено забилось его сердце, нарушая тот безупречный ритм, который я всегда за ним подозревала. И затем, через секунду, которая показалась вечностью, его руки, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, обняли меня. Сначала ладони осторожно легли мне на спину. Потом крепче. Одна рука скользнула выше, к моим лопаткам, прижимая меня ближе, а другая коснулась затылка, и его пальцы запутались в моих волосах.

– Хорошо, – прошептала я. – Я сделаю всё, что нужно. Я помогу. Но дай мне… дай мне эту минуту. Одну эту минуту просто побыть слабой.

Его грудь вздымалась под моей щекой.

– Бери, – он прошептал мне в волосы. – Бери столько минут, сколько тебе нужно.

Он притянул меня ещё ближе, и его подбородок коснулся моей макушки. Мы стояли так в колонне лунного света на холодной лестнице – два сломленных человека, скреплённые тёмным договором и ещё более тёмным пониманием. В его объятиях дрожь постепенно отступала, сменяясь щемящим покоем. И самым пугающим было осознание, что в этой точке пересечения наших страхов и нужд, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Даже зная, что эта безопасность – самый тонкий лёд над бездной, и что человек, который её дарит, и есть самая большая опасность из всех возможных.

Часть 2: Разбиться вновь. Глава 15: Ночь Тигра

Прошло несколько дней с той ночи на лестнице. Мы вернулись к делу, но всё было иначе. Мы двигались вокруг друг друга, как два заряженных разными полюсами магнита – отталкиваясь и притягиваясь одновременно, избегая прямого взгляда, но остро ощущая присутствие. Тот разговор, его прикосновение, мои слёзы – всё это создало новую плоскость, на которой теперь разворачивалось наше странное партнёрство.

Он стоял по другую сторону стола, слегка наклонившись, а его ладони лежали на краях спутникового снимка особняка. Он был одет в тёмный свитер, который делал его фигуру ещё более чёткой в резком свете ламп.

План, который он излагал, был чудом бездушной логики.

Тонкая работа за полкилометра, чтобы вызвать серию незаметных скачков напряжения, которые глушили бы системы на несколько минут. Маршрут через старую служебную форточку в основании стеклянной стены зимнего сада. Датчики давления, вплетённые в узор паркета парадных залов, и тщательно вычисленная траектория движения по балкам, которая была нанесена на схему красным пунктиром. На каждый возможный сбой, на каждую случайность у него имелся ответ – такой же расчётливый и лишённый всякой доли везения.

И затем он добрался до моей роли. Его палец остановился на точке у лесной просеки в полукилометре от цели.

– Ты будешь здесь в машине. На подстраховке. Твоей задачей будет слуховой и визуальный мониторинг. Полицейские частоты, камеры периметра на планшете. Ты подаёшь сигнал только в случае внештатной ситуации снаружи. Внештатной и внешней. Внутренние каналы связи буду вести я.

Вопросы, сомнения, даже просто уточняющие реплики казались сейчас непозволительной роскошью. Мы перешли ту грань, где слова теряли вес. Остались только действия.

– Хорошо, – выдавила я.

Он на мгновение поднял глаза, и наши взгляды встретились. В его взгляде промелькнуло что-то быстрое. Что-то более сложное. Что-то похожее на ту же тягость, что давила и на меня. Затем он снова опустил взгляд, погрузившись в финальные инструкции, в коды доступа и в частоты смены караулов.

***

Когда мы наконец выдвинулись, наступила ночь. Мы ехали на подержанном внедорожнике цвета мокрого асфальта, который сливался с дорогой и ночью. Внутри пахло чужими людьми, дорогим освежителем воздуха и пластиком.

Я сидела, прижавшись к холодному стеклу, в руках – планшет. На его экране, излучавшем призрачное синее сияние, светились три зелёных глаза – камеры, закреплённые на деревьях с видом на подъездные пути к особняку. Наушник плотно прилип к уху, и в нём царила тишина, нарушаемая лишь редким шипением пустого эфира.

Кай вёл машину в полном молчании. Его профиль в тусклом, призрачном свете приборной панели был похож на изображение, вырезанное из тёмного камня. Ни тени волнения, ни намёка на азарт или сомнение. Только полная поглощённость процессом. И наблюдать за этим было одновременно страшно и завораживающе.

Мы остановились там, где и было обозначено на карте, – в глухой, лесной просеке, в полукилометре от цели. Он выключил двигатель и посидел ещё секунду. Затем, без лишних слов, начал последнюю проверку.

– Минуту на последнюю синхронизацию и подход. Затем я ухожу, а ты начинаешь активный мониторинг.

Он открыл дверь, и в салон ворвалась струя пахнущего хвоей и гнилью воздуха. Через минуту Кай выскользнул наружу и растворился в ночи так быстро и бесшумно, что у меня на миг возникло сомнение: а был ли он здесь вообще? Может, всё это лишь плод моего напряжённого воображения? Но затем в наушнике раздался щелчок, и его голос, теперь уже слегка искажённый микрофоном, прозвучал прямо у меня в ухе:

– На связи. Начинай мониторинг.

Я вздрогнула от неожиданности и, собравшись, включила сканер. Эфир заполнился рутинным бормотанием ночного города: вызовы такси, скучные переговоры диспетчеров, жалобы на шум, запросы на поддержку. Обычная жизнь Глазго, до которой сейчас было несколько световых лет. Ни слова о предгорьях. Ни намёка на частные владения. Пока всё было чисто.

И началось ожидание. Время, которое до этого текло с привычной скоростью, теперь загустело. Я смотрела на экран планшета, где три зелёных угла обзора показывали одно и то же: тёмный силуэт особняка, подсвеченный кое-где тусклыми огнями охраны, и белый туман, сжимающийся вокруг.

А в наушнике было его дыхание. Ровное, размеренное и удивительно спокойное. И другие звуки, которые доносились сквозь микрофон, прикреплённый где-то у его горла. Затем прозвучал приглушённый скрип – кажется, замка. Мягкий шорох – шаг по мокрой траве. Едва уловимый щелчок, похожий на отщёлкивание защёлки. Он был голосом этой ночи, и я, затаив дыхание, слушала эту симфонию проникновения.

Затем его дыхание на мгновение прервалось. В эфире возник новый звук – жужжание, словно работала миниатюрная дрель.