Осколки наших чувств

Он сделал паузу.

— И теперь ты должна усвоить это раз и навсегда. Назад дороги не существует. Ты теперь не посторонний человек, волею случая оказавшийся в эпицентре чужих разборок. Ты — соучастник. И с этой минуты твоя безопасность, твоя жизнь и твое будущее зависят не только от моей способности тебя защитить, но и от твоего умения существовать в этих новых реалиях. От принятия их правил. Даже тех, что кажутся тебе чудовищными. Особенно таких.

Я закрыла глаза. Под веками прокручивались кадры: лица охранников; звук того хрипа; легкость, с которой Кай обращался с их телами.

Он был прав. Вся его безжалостная правда была моей новой реальностью. Я сидела в машине, увозимой с места преступления. Я видела акт насилия и не сделала ничего, чтобы его остановить. Я бежала с места, спасая собственную шкуру. Я была соучастницей в полном смысле этого слова.

Я посмотрела на его профиль. На хищные линии скул и челюсти, на прямой нос. На человека, который стал для меня одновременно и спасителем, и проводником в этот ад.

— Я понимаю, — сказала я.

Он лишь слегка кивнул, не отрывая взгляда от дороги, уносившей нас все дальше от места преступления, и все глубже в сердце беспощадной неизвестности, которая отныне и была моим единственным домом, моей судьбой и моим приговором.

Глава 14: Минута слабости

Машина остановилась так же бесшумно, как и трогалась. Я выпорхнула на сырой воздух, не дожидаясь и не глядя на него. Мне нужно было пространство, стены, хоть какая-то преграда между мной и этим знанием, которое теперь жило у меня под кожей.

Я почти бежала к двери, чувствуя, как мокрый гравий хрустит под подошвами.

Уже в Замке я пересекла главный холл, не поднимая глаз. Я не хотела встречаться взглядом с призраками в зеркалах, боясь увидеть в них ту девушку, что стояла в тени и не издала ни звука.

Я поднималась, цепляясь взглядом за знакомые трещины в камне, за отсветы витражей на стене – за что угодно, лишь бы не думать. Но мысли лезли обратно.

На площадке лестницы лунный свет из высокого стрельчатого окна падал широким столбом. Этот свет казался неестественно ярким, и мне вдруг захотелось скрыться в благодатной тьме коридора наверху. Сердце заколотилось с новой силой, а дыхание перехватило. Я сделала рывок, ускорив шаг, почти переходя на бег по последним ступеням.

Его рука настигла моё запястье.

— Постой.

Я остановилась. Всё, что я сдерживала – отвращение к увиденному насилию, страх перед ним, перед этой игрой, перед тем, во что я превращаюсь, унизительный стыд за собственное бездействие – всё это поднялось к горлу. И тогда слёзы, которых я так стыдилась, потекли сами. Я закрыла лицо свободной ладонью.

Его хватка чуть ослабла, а он молчал и просто стоял сзади.

— Я видела, как ты с ними поступил. Это было... это было не как с людьми, — выдавила я наконец.

Я не могла подобрать слов. «Как с вещами»? «Как с препятствиями»?

За моей спиной он замер.

— Я знаю. Я знаю, что ты видела, и я знаю, что ты сейчас чувствуешь. Отвращение и страх ко мне.

Он медленно, давая мне возможность вырваться, развернул меня к себе. Я не стала сопротивляться. В бледном свете луны Кай смотрел на мои мокрые щёки, на, вероятно, потерянный взгляд, и в его лице не было ни капли осуждения.

— Ты не такая, Лира, — сказал он. — Ты не создана для этого. Не для такой... грязи. Твоя стихия – тишина и свет.

Он сделал шаг наверх, поднявшись на мою ступеньку, и теперь мы стояли почти вровень, так близко, что я чувствовала исходящее от него тепло и слышала его дыхание. Близость была невыносимой и... необходимой одновременно.

— Теперь я понимаю, что ты не должна была это видеть, — продолжил он, и слова текли так, будто он вытаскивал их из самого нутра. — Это была ошибка. Моя ошибка. Я думал, что контролирую всё, но реальность всегда вносит поправки, и ты оказалась в эпицентре. Прости.

В этом «прости» прозвучала такая несвойственная ему нота, что я вздрогнула.

— Но теперь... теперь я должен просить тебя. — Он искал мои глаза и нашел их. — Мне нужна твоя помощь и не из-за контракта. Чёрт возьми с этим контрактом. Я сжёг бы его сейчас у тебя на глазах. Мне нужна ты. Твоё понимание этих... осколков. Ты чувствуешь то, что они пытаются скрыть. Без тебя это просто воровство. А я... я пытаюсь что-то вернуть, что-то спасти. И я один. Совершенно один. Доверять... я разучился это делать. Люди предают, ломаются и, в конце концов, исчезают.

Он замолчал, и в паузе повисло что-то большее, чем просто слова о доверии.

— Но с тобой... почему-то с тобой это снова возможно. Я не могу это объяснить. Это иррационально, но это так. И я клянусь тебе, Лира. Клянусь всем, что во мне ещё осталось святого, или просто... человеческого. Я поставлю себя между тобой и всей этой тьмой. Ты больше не увидишь того, что было сегодня. Твоя работа – свет. Всё остальное... всё остальное будет на мне.

Он поднял руку, и его большой палец коснулся моей щеки и с нежностью провёл по мокрой коже, стирая следы слёз. Прикосновение было таким неожиданным, таким противоречащим всему, что я знала о нём, что внутри что-то перевернулось и рассыпалось. Грань между страхом и чем-то иным стала призрачно тонкой.

И тогда я сделала это. Не думая, движимая стремительным потоком эмоций, в котором смешались жалость к нему, к его одиночеству, отчаянная потребность в опоре и что-то тёплое, что зрело во мне с тех пор, как я увидела его татуировки в свете зала. Я шагнула вперёд, в его пространство, обвила руками его талию и прижалась лицом к его груди, и ждала отторжения.

Но он застыл. Всё его тело на мгновение напряглось. Я чувствовала, как под моей щекой бешено забилось его сердце, нарушая тот безупречный ритм, который я всегда за ним подозревала. И затем, через секунду, которая показалась вечностью, его руки обняли меня. Сначала ладони осторожно легли мне на спину. Потом крепче. Одна рука скользнула выше, к моим лопаткам, прижимая меня ближе, а другая коснулась затылка, и его пальцы запутались в моих волосах.

— Хорошо, — прошептала я. — Я сделаю всё, что нужно. Я помогу, но дай мне... дай мне эту минуту. Одну эту минуту просто побыть слабой.

Его грудь вздымалась под моей щекой.

— Бери, — он прошептал мне в волосы. — Бери столько минут, сколько тебе нужно.

Он притянул меня ещё ближе, и его подбородок коснулся моей макушки. Мы стояли так в колонне лунного света на холодной лестнице — два сломленных человека, скреплённые тёмным договором и ещё более тёмным пониманием. В его объятиях дрожь постепенно отступала, сменяясь щемящим покоем. И самым пугающим было осознание, что в этой точке пересечения наших страхов и нужд, я чувствовала себя в большей безопасности, чем когда-либо прежде. Даже зная, что эта безопасность — самый тонкий лёд над бездной, и что человек, который её дарит, и есть самая большая опасность из всех возможных.

Часть 2: Разбиться вновь. Глава 15: Ночь Тигра

Прошло несколько дней с той ночи на лестнице. Мы вернулись к делу, но всё было иначе. Мы двигались вокруг друг друга, как два заряженных разными полюсами магнита — отталкиваясь и притягиваясь одновременно, избегая прямого взгляда, но остро ощущая присутствие. Тот разговор, его прикосновение, мои слёзы — всё это создало новую плоскость, на которой теперь разворачивалось наше странное партнёрство.

Он стоял по другую сторону стола, слегка наклонившись, а его ладони лежали на краях спутникового снимка особняка. Он был одет в тёмный свитер, который делал его фигуру ещё более чёткой в резком свете ламп.

План, который он излагал, был чудом бездушной логики.

Тонкая работа за полкилометра, чтобы вызвать серию незаметных скачков напряжения, которые глушили бы системы на несколько минут. Маршрут через старую служебную форточку в основании стеклянной стены зимнего сада. Датчики давления, вплетённые в узор паркета парадных залов, и тщательно вычисленная траектория движения по балкам, которая была нанесена на схему красным пунктиром. На каждый возможный сбой, на каждую случайность у него имелся ответ — такой же расчётливый и лишённый всякой доли везения.

И затем он добрался до моей роли. Его палец остановился на точке у лесной просеки в полукилометре от цели.

— Ты будешь здесь в машине. На подстраховке. Твоей задачей будет слуховой и визуальный мониторинг. Полицейские частоты, камеры периметра на планшете. Ты подаёшь сигнал только в случае внештатной ситуации снаружи. Внештатной и внешней. Внутренние каналы связи буду вести я.

Вопросы, сомнения, даже просто уточняющие реплики казались сейчас непозволительной роскошью. Мы перешли ту грань, где слова теряли вес. Остались только действия.

— Хорошо, — выдавила я.

Он на мгновение поднял глаза, и наши взгляды встретились. В его взгляде промелькнуло что-то быстрое. Что-то более сложное. Что-то похожее на ту же тягость, что давила и на меня. Затем он снова опустил взгляд, погрузившись в финальные инструкции, в коды доступа и в частоты смены караулов.

***

Когда мы наконец выдвинулись, наступила ночь. Мы ехали на подержанном внедорожнике цвета мокрого асфальта, который сливался с дорогой и ночью. Я сидела, прижавшись к холодному стеклу, в руках — планшет. На его экране, излучавшем призрачное синее сияние, светились три зелёных глаза — камеры, закреплённые на деревьях с видом на подъездные пути к особняку. Наушник плотно прилип к уху, и в нём царила тишина.

Кай вёл машину в полном молчании.

Мы остановились там, где и было обозначено на карте, — в глухой, лесной просеке, в полукилометре от цели. Он выключил двигатель и посидел ещё секунду. Затем, без лишних слов, начал последнюю проверку.

— Минуту на последнюю синхронизацию и подход. Затем я ухожу, а ты начинаешь активный мониторинг.

Он открыл дверь, и в салон ворвалась струя пахнущего хвоей и гнилью воздуха. Через минуту Кай выскользнул наружу и растворился в ночи так быстро и бесшумно, что у меня на миг возникло сомнение: а был ли он здесь вообще? Может, всё это лишь плод моего напряжённого воображения? Но затем в наушнике раздался щелчок, и его голос, теперь уже слегка искажённый микрофоном, прозвучал прямо у меня в ухе:

— На связи. Начинай мониторинг.

Я вздрогнула от неожиданности и, собравшись, включила сканер. Эфир заполнился рутинным бормотанием ночного города: вызовы такси, скучные переговоры диспетчеров, жалобы на шум, запросы на поддержку. Обычная жизнь Глазго, до которой сейчас было несколько световых лет.

Пока всё было чисто.

И началось ожидание. Время, которое до этого текло с привычной скоростью, теперь замедлилось. Я смотрела на экран планшета, где три зелёных угла обзора показывали одно и то же: тёмный силуэт особняка, подсвеченный кое-где тусклыми огнями охраны, и белый туман, сжимающийся вокруг.

А в наушнике было его размеренное дыхание. И другие звуки, которые доносились сквозь микрофон, прикреплённый где-то у его горла. Затем прозвучал приглушённый скрип — кажется, замка. Мягкий шорох — шаг по мокрой траве. Едва уловимый щелчок, похожий на отщёлкивание защёлки.

Затем его дыхание на мгновение прервалось.

— С основным питанием покончено. Перехожу на резервные схемы. Иду внутрь.

Я впилась глазами в экран. Ничего. Тишина на полицейских частотах. Тишина в зелёных полях обзора. Тишина в наушнике, которая с каждой секундой становилась всё громче, всё невыносимее.

И в этой нарастающей тишине внутри меня зазвучали иные голоса. Мой собственный страх, который постепенно набирал силу и обрастал картинами. Я слышала его слова: «Ты не для такой грязи». А что, если эта грязь — единственная подлинная валюта этого мира? Что, если за всеми фасадами из старинного камня и позолоты, за всей сложной игрой коллекционеров и аукционов скрывается только это — холодный расчёт, грубая сила и тишина, которая наступает после?

И тогда, в наушнике, поверх этого безмолвия, прорезался чужой голос, лишённый какого-либо узнаваемого акцента.

—...повторяю, сектор семь, наружный периметр чист. Резервный канал активен. Никаких аномалий на экранах.

Всё внутри меня сжалось в ледяной ком. Резервный канал. Он не отключил резервный канал или не смог. Это была внутренняя служба безопасности хозяина особняка. И они не спали.

Мой рот открылся сам по себе, и голос вырвался наружу:

— Кай... эфир... у них есть резерв... они в эфире, я слышу их...

В наушнике воцарилась на долю секунды пустота. Та пустота, что бывает перед взрывом. Затем я услышала хриплое ругательство, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы, лишённое всякой элегантности. И сразу же, почти без перехода — звуки. Грубый топот ботинок по твёрдому полу где-то в глубине дома. Короткий окрик на непонятном языке. Приглушённый удар, за которым последовал стон и звук падающего тела. Ещё один удар, более звонкий — металл о камень? Всё происходило с пугающей скоростью.

Я вцепилась пальцами в планшет так сильно, что экран затрещал. Всё во мне кричало и требовало действия. Но какое действие? Моя роль — подстраховка снаружи. Я была прикована к этому креслу, к этому синему свечению экрана, к этому проклятому наушнику, который вносил в мою голову звуки чужой схватки. Я была свидетелем, и я была беспомощна.

И тогда его голос.

— Немедленно уезжай. Через тридцать на точке B. Уезжай!

Я швырнула планшет на соседнее сиденье, повернула ключ, и двигатель взревел в лесной тишине. Я вывернула руль, машина рванула с места, подбросив меня на сиденье, а её колёса взрыли мокрую хвою и грязь.

Я мчалась по лесной дороге, почти не видя её в сплошной стене тумана, который слепил фары. В наушнике была тишина. Он отключил передатчик или его выключили.

Точка B. Заброшенная лесопилка в пяти километрах к востоку. Каждый поворот, каждый ухаб на этой дороге были выжжены в моей памяти за последние дни муштры. Я ехала на автомате.

«Он жив».

«Он должен быть жив».

«Точка B».

«Уезжай, уезжай, уезжай».

Эти тридцать минут растянулись в вечность. Лесопилка вынырнула из тумана внезапно — тёмные, покосившиеся сараи, похожие на скелеты доисторических животных, груды истлевшей щепы, ржавые останки пилорам, торчащие из земли. Я заглушила двигатель на самой окраине, в тени огромной ели, ствол которой был покрыт скользкими лишайниками, и пересела на пассажирское сидение.

Я ждала. Секунды складывались в минуты, каждая длиннее предыдущей.

Пять.

Десять.

Двадцать.

Отчаяние начало подниматься из живота. Он не придёт. Что-то пошло не так. Он не выбрался. А я сижу здесь, в этой ржавой банке, и жду, когда...

Из тумана, со стороны леса, возникла фигура. Она выплывала из мути как воплощение того страха, что парализовал меня в салоне. Она шла неровно, с хромой, но неуклонной походкой. В руке — алюминиевый кейс.

Но это был он. Контуры, пропорции — все кричало внутри меня одним-единственным словом: КАЙ. И в тот миг, когда знание смяло последние сомнения, что-то в груди оборвалось и рухнуло, высвобождая поток, который смыл скорлупу оцепенения. Дверца машины распахнулась, и я выпорхнула наружу, спотыкаясь о мокрый гравий, не чувствуя под ногами земли.

Я врезалась в него и вцепилась в мокрый материал его куртки так, будто силой пальцев могла убедиться в его реальности. Он замер, всем телом вздрогнув от неожиданности. Кейс тяжело стукнул о его ногу.

— Боже… ты жив, — прошептала я. — Ты жив. Как же… как же это хорошо. Я не… я не знала. Я так боялась.

Слова текли бессвязно, путаясь и набегая друг на друга, пытаясь высказать то, что не имело формы. Я прижалась лицом к его груди, чувствуя под щекой жесткую молнию куртки и учащенный стук его сердца — стук, который был самым прекрасным звуком на свете.

— Я думала… я слышала… и потом тишина… — бормотала я.

И тогда случилось невозможное. Его рука — та самая, что держала кейс, — поднялась и легла мне на спину. Затем его пальцы вцепились в ткань моей куртки, притягивая меня ближе, стирая последние сантиметры ледяного пространства, что разделяло нас все эти дни. Второй рукой он обхватил мои плечи. Он дрожал.

— Я тоже, — его голос прозвучал прямо у моего виска. — Я тоже боялся за тебя. Пока там… я слышал тебя в эфире и думал только об одном: чтобы ты уехала, чтобы ты была в безопасности и чтобы с тобой ничего… Но сейчас все кончено.

Потом он ослабил хватку, но не отпустил до конца. Его ладонь сползла вниз по моей руке и сомкнулась вокруг кисти. Его пальцы переплелись с моими, и это сплетение было прочнее любых слов.

— Нам нужно уезжать. Сейчас же.

Он потянул меня за собой, не выпуская руки. Он открыл заднюю дверь, бросил кейс внутрь и усадил меня на пассажирское сиденье. Кай сел за руль, захлопнул дверь, и двигатель зарычал. Лишь теперь, в мерцающем свете приборной панели, я решилась разглядеть его по-настоящему. Он смотрел на дорогу, но я видела его профиль. И на этой коже, цвел уродливый, багрово-лиловый синяк, расползаясь под правым глазом. На его руке, лежащей на рычаге коробки передач, темнела рваная полоса на ткани, а под ней угадывался неухоженный след насилия.

— Что у тебя с лицом? Что там случилось? Это… это из-за них?

Он на секунду отвел взгляд с дороги.

— Позже, — сказал он тихо. — Дома все расскажу, обещаю.

Он снова уставился на дорогу. Я не настаивала, лишь кивнула, чувствуя, как подступившие слезы жгут веки. Слово, которое он произнес отозвалось во мне вибрирующим звуком.

Дома.

Этот замок с его сквозняками, молчаливыми зеркалами и грузом прошлого? Это убежище, ставшее тюрьмой, а затем — мастерской и полигоном? Неужели и вправду это слово теперь может относиться и ко мне? Мысль была абсурдной, она вступала в противоречие со всем, что я знала о себе и своем месте в мире. Но в этой нелепой надежде, была и болезненная теплота. Потому что «дом» в его устах звучал как место, куда мы возвращаемся вместе. Место, где он что-то обещает рассказать. Место, где наше общее падение, наш общий страх и эта окровавленная добыча создавали какую-то форму совместности.

***

Когда двигатель заглох в темноте внутреннего двора, он вышел и достал кейс. Я вышла следом, и земля под ногами на миг показалась тверже. Мы вошли в главный холл, и он направился к лестнице, унося с собой «Исчезнувшее».

Глава 16: Первый шаг к ненависти

Я стояла, слушая, как капли с моего капюшона отсчитывают время, и понимала, что не могу остаться здесь. Не сейчас. Его казались сейчас абсурдными. Они рассыпались там, в лесной просеке, когда мои ноги сами понесли меня к его колеблющейся в тумане фигуре.

Коридор в его крыло был длинным и тёмным, освещённым лишь редкими слабыми бра. Воздух здесь всегда был холоднее, но сегодня из-под дубовой двери в самом конце лилось на пол тёплое пятно света. Запретная линия, которую я никогда не переступала.

Я подошла и замерла, прислушиваясь. Ни звука. Я робко постучала. Ответа не последовало, и я постучала сильнее, уже ладонью, и моё «Кай?» прозвучало неуверенно.

Ответа опять не последовало.

И тогда что-то в меня щёлкнуло. Я нажала на холодную ручку. Дверь с тихим скрипом подалась.

Комната состояла из стен, обшитых тёмным дубом, в котором тонул скупой свет от огромного камина. В нём догорали угли, и их багровое дыхание метало по голому каменному полу беспокойные тени.

Небольшой стол, абсолютно пустой, если не считать того самого алюминиевого кейса, лежащего ровно по центру. Стеллажи с книгами, несколько закрытых ящиков непонятного назначения. Но его здесь не было.

Я сделала шаг внутрь, и дверь тихо закрылась за моей спиной. И тогда я различила шум воды, который доносился из глубины комнаты, из-за ещё одной двери, приоткрытой в тёмном углу.

Логика, осторожность, инстинкт самосохранения — всё это кричало мне развернуться и уйти, но моё тело, будто отключившись от мозга, уже двигалось через комнату к этому звуку. Я подошла к приоткрытой двери, за которой лился свет, и остановилась на пороге. Шум воды был теперь яснее.

Я толкнула дверь.

Обволакивающий пар хлынул навстречу. Пространство ванной утопало в молочной дымке, сквозь которую проступали очертания тёмного камня. И в центре, за матовой стеклянной стеной душа, вырисовывался силуэт. Он стоял спиной к потоку, слегка развернувшись, одной ладонью опираясь о стену, а голова была низко опущена. Вода каскадами стекала со светлых волос по напряжённой дуге спины и по мощным плечам.

И на этой коже жила тайна.

Резкие линии оплетали его плечи, спускались по рукам, создавая плотный рукав. Узоры переплетались, образуя то хрупкую паутину, то частокол шипов, то странные, угловатые руны. И я видела, как эти чёрные реки уходят за его спину, на лопатки, теряясь в мышечном рельефе и паровой завесе, обещая продолжиться на груди, которую не было видно.

Он был абсолютно голой, и в этой наготе не было ничего уязвимого. Была только усталая сила, а вода смывала с него следы леса и крови, но татуировки под её потоками казались лишь глубже.

И тогда, будто ощутив тяжесть моего взгляда на своей спине, он медленно повернул голову.

Его профиль сквозь матовое стекло был размытым, но я увидела линию скулы и влажные ресницы. И его глаза. Они нашли меня не сразу, скользнули по пространству, а затем остановились.

Я отпрянула, как будто меня ударили. Горячая волна стыда и ужаса захлестнула с головой. Я выскочила из ванной, захлопнув дверь, пронеслась через его комнату, вырвалась в коридор и почти бежала в мастерскую.

Войдя, я прислонилась спиной к закрытой двери, пытаясь отдышаться. Что я наделала? Это было хуже любого неповиновения. Теперь он придёт. И это будет не тот Кай, который устало улыбался в машине, а другой — беспощадный и карающий. Я приготовилась к этому, съёжившись внутри.

Он пришёл быстро. Слишком быстро. Я даже не успела собраться с мыслями. Дверь открылась, и он вошёл — босой, в простых чёрных штанах и белой рубашке, на которой местами проступали влажные пятна. Волосы были мокрыми, зачёсаны назад, лицо очищено от грязи, но синяк под глазом теперь цвёл во всей красе. В руке он держал алюминиевый кейс. На его лице была какая-то странная усмешка, игравшая в уголках губ.

— Проверяла, не развалился ли? — произнёс он и поставил кейс на мой рабочий стол.

Я не могла выдержать его взгляд. Жар стыда пылал на моих щеках.

— Я стучалась. Ты не слышал. Мне… мне нужно было убедиться, что с тобой всё в порядке и…

— Что я не истёк кровью по дороге к полотенцу? — он закончил за меня, сделав шаг ближе. — Всё в порядке. Спасибо.

Он улыбнулся, и эта кривая из-за синяка улыбка была одновременно знакомой и чуждой. Она обезоруживала, но я не могла позволить себе быть обезоруженной. Я сразу вспомнила, зачем пошла за ним. Вспомнила звуки в наушнике, его хромоту, тяжесть этого кейса на столе.

— Ты обещал рассказать, — сказала я. — Что случилось?

Его улыбка тут же растаяла без следа.

— После твоего предупреждения о резервном канале я ускорился. Думал, успею до их реакции, но не успел. Один из них был не на посту у мониторов. Он был в самой комнате. Услышал что-то. Пришлось его нейтрализовать.

— Нейтрализовать, — повторила я. — Что на этот раз это значит, Кай?

— Это значит, что я убил его. Другого способа не существовало. Он был между мной и зеркалом. Или он, или я и весь план. Это была необходимость, Лира.

Слово «убил» прозвучало как удар грудь. Воздух из лёгких вышел разом. Всё тепло, вся неловкость, весь этот хрупкий мост, построенный в лесу, — всё рассыпалось в пыль.

— Ты…Ты обещал. После той ночи с патрулём. Ты сказал, что я больше не увижу… что это была ошибка!

— Я сказал, что ты больше этого не увидишь!

Он сделал шаг вперёд, и пространство между нами сжалось до опасной близости.

— Я не обещал превратиться в святого! Я не обещал, что в этом грязном деле будут только чистые решения! Ты думаешь, это игра? Ты думаешь, там, в этих домах, сидят безобидные сторожа, которых можно просто уложить спать? Этот человек был профессионалом. Он был вооружён и был готов убить меня, чтобы защитить кучу украденного хлама, которому место в музее, а не в сейфе! Это зеркало… — он ударил ладонью по кейсу, и звук отдался в тишине комнаты, — оно стоит того! Оно стоит всего! Ты должна это понять, наконец!

— Я ничего не должна! — крикнула я в ответ и вскочила, отступая, пока спиной не наткнулась на полку с инструментами. — Ты втянул меня сюда! Ты и только ты! Своими угрозами, своими обещаниями, своей… своей ложью! Ты говорил о спасении искусства, а на твоих руках кровь! И теперь и на моих тоже, потому что я здесь! Ты мог не говорить мне этого! Зачем ты сказал? Зачем?!

— Потому что я устал врать! Потому что если ты действительно здесь, то ты должна видеть всё! Всю грязь, всю цену, всю обратную сторону своей святой миссии! Ты хочешь ненавидеть меня? Прекрасно! Ненавидь! Но ненавидь за то, что я есть, а не за картонного рыцаря, которого ты себе выдумала! Ненавидь за убийцу, который добыл для тебя твой бесценный артефакт!