Осколки наших чувств

— Лучше, — наконец произнёс он. — Гнев… хороший двигатель. Он даёт силу, ясность и решимость, но он слеп. Им нельзя просто управлять. Им нужно… овладеть. Сделать частью себя, не давая захлестнуть.

Он очень медленно ослабил хватку на моих запястьях. Его пальцы разжались, но он не убрал руки сразу. Они ещё секунду лежали на моей коже, и я чувствовала их жар, влажность от пота и лёгкую дрожь.

Потом он отодвинулся, поднялся на ноги одним плавным движением. Встал, отряхнулся и протянул руку, чтобы помочь мне подняться. Я на мгновение заколебалась, затем взяла её, и он легко поднял меня. Мои ноги дрожали, а колено, которым я била, ныло. Я выпрямилась и снова встретила его взгляд. Он стоял, наблюдая за мной, а его дыхание уже почти пришло в норму.

— На сегодня достаточно. Завтра продолжим.

Он повернулся, чтобы уйти, но на полпути к двери снова остановился.

— И, Лира…

Я ждала, всё ещё пытаясь загнать дыхание в лёгкие и унять дрожь в бёдрах.

— Не пытайся искать в сегодняшнем… простых объяснений. Не своди это к банальностям вроде страсти или влечения. То, что было здесь, — это нечто иное. Это проверка границ, духа и воли. Понимание этого… оно важнее любых приёмов. Оно сохранит тебе голову ясной, а ясная голова в нашем деле — единственное, что отделяет жизнь от смерти.

Он вышел, и дверь за ним бесшумно закрылась.

Я стояла, обхватив себя руками, и чувствовала, как адреналин медленно отступает, оставляя после себя усталость и ломоту в мышцах.

Я медленно пошла к выходу, и в голове, сквозь туман усталости, прорезалась мысль.

Чтобы выжить в его игре, мне нужно перестать быть просто Лирой Маррэй. Мне нужно научиться быть игроком. И первый, самый главный урок сегодня был не про то, как вывернуть руку или уйти от захвата. Он был про момент, когда страх переплавляется в ярость, а ярость — в действие. Про понимание, что против абсолютной силы можно выставить не только покорность, но и свою дикую и необузданную волю.

Глава 10: Раскол

Я лежала на спине и чувствовала, как по нервной системе бегут отзвуки сегодняшнего дня. Это было поэтапное разрушение всех барьеров, которые отделяли меня от мира и, что важнее, от него самого. Он заставлял моё тело забыть о страхе перед болью, перед насилием и перед близостью чужого человека. Он превращал инстинкт самосохранения в агрессию, а панику — в расчётливую ярость. И самое ужасное заключалось в том, что это работало. Глубоко внутри, под толстым слоем страха и сомнений, что-то начинало менять форму, превращаясь в некий стержень. И это новое качество пугало меня даже больше, чем его безжалостная воля.

***

На третий день «тренировок по безопасности», уже под вечер, что-то внутри не выдержало. Мы заканчивали отработку бесшумного перемещения в полной темноте. Кай выключил все источники света, оставив лишь тусклую аварийную подсветку, ложившуюся синими полосами на пол. Моей задачей было пересечь пространство, не задев ни одной из бесчисленных погремушек и растяжек, которые он разложил, в то время как он сам преследовал меня.

Я была близка к цели. И в этот момент из мрака прямо передо мной возникла его рука и обхватила моё плечо. Сработал вбитый им же инстинкт — тело рванулось в контратаку без участия разума. Я резко развернулась, локтем назад, вкладывая в удар весь вес.

Удар пришёлся точно в солнечное сплетение.

Он даже не вскрикнул. В призрачном свете я увидела, как его лицо, всегда идеально контролируемое, исказилось гримасой настоящей боли. Затем маска вернулась на место, но было уже поздно. Я это увидела.

И от этого зрелища во мне что-то перевернулось и потекло в другом направлении.

Я отпрянула и споткнулась о одну из металлических погремушек. Оглушительный лязг разорвал тишину и покатился по залу.

— Всё, — произнесла я. — Всё. Конец. Я больше не могу.

Он осторожно выпрямился, будто проверяя, всё ли на месте внутри. Рука непроизвольно прижалась к животу.

— Тренировка не закончена, — сказал он. — Ты почти у цели.

— Я сказала, хватит! — крикнула я, и звук собственного крика оглушил меня саму. — Хватит этой игры! Хватит этой проклятой подготовки к чему-то, о чём ты мне даже не говоришь! Я не железная! Я не выдержу! Ты слышишь? Я не выдержу этой ответственности, где на кону не просто деньги, а моя жизнь! Я не хочу в этом участвовать!

Я стояла, дрожа как в лихорадке, и слёзы потекли по моим щекам.

Кай оставался на месте, смотря на меня.

— Интересно, — произнёс он наконец. — А что ты предлагаешь в качестве альтернативы? Какой, по-твоему, существует выход из той ситуации, в которой ты оказалась?

— Я хочу уйти! — выпалила я, смахивая слёзы тыльной стороной ладони. — Отказаться от твоего договора, от всей этой чёртовой авантюры! Вернуть тебе твои деньги, если нужно, отработать как-нибудь! Я не создана для такого! Я реставратор, а не… не шпион, не громила и не что ты там из меня пытаешься сделать!

— Уйти, — повторил он, растягивая слово, и в его тоне появилась лёгкая усмешка. — Это сильное слово. Оно предполагает наличие места, куда можно уйти. Давай рассмотрим варианты, Лира. Куда именно? Обратно в Лондон? В свою старую мастерскую, которая, напомню, до сих пор может пахнуть бензином? К Гордону Липперу, который сейчас, вне всяких сомнений, ломает свою не слишком сложную голову над одним вопросом: какую же именно услугу оказала Лира Маррэй, чтобы заслужить такое щедрое покровительство?

Он сделал паузу, давая этим словам проникнуть туда, где прятался самый чёрный страх.

— Или, может быть, ты решишь пойти в полицию? Придёшь в какой-нибудь участок в Глазго или, если доберёшься, в Лондоне, и расскажешь им что? Что тебя похитил мужчина, привёз в шотландский замок, заставил подписать контракт и теперь учит, как ломать людям конечности? Но ты сама села в машину. Что они сделают? Отправят тебя на психиатрическую экспертизу. Или, что более вероятно, просто передадут информацию по своим каналам тем, кто интересуется подобными… персонажами. А у меня, поверь, связи и возможности куда серьёзнее, чем у любого участкового инспектора.

Я чувствовала, как рушатся последние иллюзии о мире, где действуют законы, где есть справедливость и где можно просто попросить о помощи.

— Так что нет, Лира, — заключил он, и теперь он стоял совсем близко. Я видела блеск его глаз в синей полутьме, похожий на полярную звезду. — «Уйти» — это не вариант. Этот поезд уже ушёл, а мост, ведущий назад, сожжён дотла. Теперь есть только один путь — вперёд. Через подготовку, какой бы тяжёлой она ни была. Через страх, который нужно не подавлять, а превращать в оружие. Через ту самую «ответственность», что так пугает тебя сейчас. Ибо только приняв её на себя, ты перестанешь быть пешкой и станешь игроком. Пусть и начинающим.

Опять. Опять он был прав, чёрт возьми, он был чертовски прав, и от этого ненависть к нему, к ситуации, к самой себе становилась только острее.

— А ты? — прошипела я.

— Хочешь знать правду? Ладно. Давай сыграем. Один вопрос. Ты — мне. Я — тебе. И тогда, возможно, ты чуть-чуть поймёшь, во что ввязалась или, по крайней мере, перестанешь видеть во мне карикатурного злодея.

Это было неожиданно, но в темноте безысходности это был луч. Шанс получить хоть крупицу правды вместо вечных полунамёков и туманных угроз.

— Почему я должна тебе верить?

— Не должна. Вообще никому и никогда не должна верить слепо, но альтернатива — продолжать метаться по этой клетке, как перепуганный зверёк, раз за разом натыкаясь на стены собственных страхов, а ты сильнее этого. Сегодня я увидел это особенно отчётливо.

— Ладно, — кивнула я, чувствуя, как сердце замирает в странном предвкушении. — Играем.

— Отлично, — лёгкая улыбка тронула его губы. — Ты первая.

Я замерла. О чём спросить? О «Исчезнувшем» зеркале? О том, что связывало его с моей матерью? О его истинных целях? Но разум, ослеплённый бурей эмоций, уязвлённый его логикой и странно тронутый тем, что он разглядел во мне что-то стоящее, выбрал путь наименьшего сопротивления, самый детский и самый откровенный.

— Скажи… есть ли у тебя женщина? Кто-то, кто… тебя всегда ждёт? — выпалила я, и тут же жгучая волна стыда затопила лицо. Что за идиотский, инфантильный вопрос! Я потратила единственный шанс на эту чепуху!

Кай замер. Затем раздался смех. Он звучал так, будто его действительно удивила моя глупость.

— Вот это твой вопрос? Единственный, ради которого ты готова обменять крупицу моей правды?

— Ты сам сказал — любой вопрос! — вспыхнула я, защищаясь от собственного смущения. — Я имею право! Это мой выбор.

Он перестал смеяться, но в его глазах осталась тёплая искорка. Он отступил на шаг.

— Хорошо. Честный ответ. Нет, Лира. В данный момент моё сердце никому не принадлежит. Оно… занято другими делами. Довольна?

Я кивнула, не зная, что с этим ответом делать. Глупое облегчение? Нелепое удовлетворение? Всё это казалось таким смешным и таким важным одновременно.

— Теперь моя очередь, — сказал он. По голосу я понимала, что он явно получал от этой странной игры какое-то извращённое удовольствие. — Так уж и быть, пожалею тебя и задам вопрос в том же ключе. А у тебя? Остался ли в том старом мире кто-то, кто будет тосковать по тебе?

— Нет, — ответила я быстро, чувствуя, как щёки вновь начинают гореть. — Не до того было. Долги, работа, вечный страх, отец, который требовал спасения… В такой жизни романтике, нежности и простому человеческому теплу не было места. Оно казалось непозволительной роскошью.

— Жаль. Значит, я твой первый похититель. Честь для меня, надо сказать.

Это было уже откровенным, пусть и циничным, флиртом. И что самое странное, я почувствовала в глубине живота ответный толчок.

— Может, и последний, если не будешь осторожнее с солнечным сплетением, — парировала я.

— О, смотри-ка, коготки показываются. И ядерные, судя по ощущениям. Мне это нравится. Гораздо больше, чем твоё прежнее амплуа напуганного кролика, готового в любой момент сжаться в комок.

Он повернулся и потянулся к выключателю на стене. Резкий свет залил зал, и я впервые за этот долгий вечер увидела его отчётливо, без полутонов и теней. И замерла.

Пока мы говорили, он снял свой чёрный тренировочный топ, который носил поверх основной одежды. Теперь на нём была только облегающая чёрная термоводолазка с длинным рукавом. И при ярком электрическом свете я увидела то, на что раньше не обращала внимания.

Татуировки.

Они были повсюду. Сложные узоры выходили из-под низкого ворота водолазки у ключиц и растекались, оплетая мышцы чёрными, геометрическими линиями, напоминающими то ли сплетение шипов, то ли осколки разбитого тёмного стекла. Стиль был странным — нео-трайбл, смешанный с чем-то абстрактным. Чёрные, плотные линии сходились к центру грудной клетки, к солнечному сплетению, образуя там стилизованную, угловатую звезду или вихрь. Узор был одновременно органичным и чужеродным, красивым и отталкивающим.

Он заметил направление моего взгляда, задержавшегося на его груди. Не сводя с меня глаз, он начал закатывать облегающие рукава водолазки до локтей. Узоры продолжались и там, плотно оплетая рельефные предплечья, создавая иллюзию чёрных рукавов. К запястьям линии становились тоньше.

— Что, никогда не видела татуировок?

— Видела, — с трудом сглотнула я. — Но не такие. Они… повсюду. И я… я раньше их не замечала.

— Я, как правило, ношу костюмы с длинными рукавами, — пожал он плечами, и мускулы под сложным чёрным рисунком плавно сместились, заставляя узор ожить. — Или, возможно, ты просто не смотрела достаточно внимательно.

Я, вопреки всем внутренним запретам, позволила глазам скользить по нему. Рассматривать мощную линию плеч, рельеф кубиков пресса, проступающий под тонкой тканью.

— Они… что-то означают? — не удержалась я, забыв об осторожности.

— Второй вопрос? — он покачал головой, но лёгкая улыбка не сошла с его лица. — Не сегодня, Лира. Сегодняшняя квота исчерпана. Но, может быть, в другой раз… если будешь вести себя хорошо и продолжать показывать характер.

Он подошёл к столу у стены, взял бутылку с водой и отпил несколько больших глотков. Я невольно следила за движением его горла, за игрой мышц спины и плеч. Каждая деталь в нём в этот момент казалась откровением. Сила, которая раньше была скрыта, теперь обнажилась.

— Знаешь что, — сказал он, ставя бутылку. — На сегодня действительно хватит. Ты вымотана, и это видно невооружённым глазом. Давай возьмём паузу и завтра утром, за завтраком, мы спокойно поговорим о будущем. Без истерик, без детских вопросов и без взаимных упрёков. Просто два человека, которым предстоит сложная работа, обсудят дальнейшие шаги. Договорились?

Я кивнула. Сил спорить не было. Да и желания, странным образом, тоже. Нахлынувшая усталость была сладкой и почти опьяняющей.

— Договорились.

— Иди, отдыхай, — он махнул рукой в сторону двери. — Прими горячий душ, выпей воды. И, Лира… перестань так себя корить. Ты справляешься лучше, чем сама думаешь. И лучше, чем я ожидал в самом начале.

По пути к своей комнате я не думала о зеркалах, о долгах, о грозящей опасности. Мысли крутились вокруг другого. Вокруг его смеха. Вокруг его взгляда, когда он понял, что я разглядываю татуировки.

В комнате я сняла спортивную форму и аккуратно сложила её на спинке стула. Потом забралась под почти обжигающие струи душа и стояла так долго, пока кожа не покраснела, а вода не смыла с поверхности соль пота и остатки адреналина. Но ощущение его рук на моих боках, запах его кожи, не уходили.

Завернувшись в мягкий халат, я забралась под одеяло. В камине уже потрескивали аккуратно сложенные поленья. Я смотрела на языки пламени, и прокручивала сегодняшнюю сцену снова и снова.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором вставал он, как безумно притягательная загадка. И я, к собственному ужасу, поняла, что хочу эту загадку разгадать, потому что он, сам того не ведая, разбудил во мне нечто давно уснувшее. Любопытство и азарт.

Это было безумием. Это могло оказаться самоубийством, но когда я наконец провалилась в сон, последней картинкой были его глаза. И это предвкушение было опаснее любого страха и слаще любого призрачного ощущения безопасности.

Глава 11: Вынужденный союзник

Я стояла на рассвете у стеклянной двери, чувствуя, как холод от стекла проникает сквозь тонкую ткань рубашки, и пыталась уловить в этом безмолвии хоть намёк на будущее. Внутри было похожее ощущение. Я стояла на краю, и пропасть передо мной была уже ясной. Я знала, что шагну. Вопрос был лишь в том, когда именно.

Когда я спустилась, меня ждали в небольшой утренней комнате рядом с библиотекой. Здесь было уютно: пылал камин, на круглом столике у высокого окна, из которого открывался вид в белую пелену тумана, было накрыто на двоих. Кай уже сидел, поглощенный планшетом. На нём был простой тёмно-серый свитер, и при дневном свете он снова казался недосягаемым.

— Присаживайся, — вдруг сказал он. — Поешь. Нам предстоит долгий разговор, и лучше вести его на подкреплённую голову.

Я молча заняла место напротив, налила себе чаю из высокого чайника. Мои руки были удивительно спокойны. Внутри царило странное спокойствие человека, который наконец увидел стены своей тюрьмы во всех деталях и теперь изучал их структуру, ища слабые места для того, чтобы понять, как в них существовать.

Он отложил планшет в сторону, положил локти на стол и сложил пальцы.

— Ты просила правды. Сегодня ты её получишь, но не всю. И я уверяю тебя, ее будет вполне достаточно, чтобы ты перестала метаться в клетке и начала видеть контуры поля, на котором оказалась.

Я кивнула, не отрывая взгляда от поверхности чая в своей чашке.

— «Исчезнувшее» зеркало – не миф. Оно не превратилось в пепел в железнодорожном вагоне под бомбами. Его бережно разобрали, упаковали и продали в мир. Сейчас оно пленник в частном хранилище, в подземелье особняка человека, для которого искусство ещё один актив. Самый ценный из активов, потому что он уникален и украден у истории.

Я представила это: толстое стекло, вобравшее в себя свет столетий, и позолоту, в которую влюблённо вглядывались мастера, – всё это в герметичной темноте сейфа.

— Таких пленников у него десятки, — продолжил Кай. — Картины, которые никогда не увидят света, скульптуры, которым не чувствуют прикосновения взглядов. Они стареют, болеют и умирают без помощи. Дерево рассыхается в идеальной влажности, амальгама осыпается мелкой пылью. Он коллекционирует факт смерти красоты, и это лишь верхушка айсберга.

Он сделал паузу.

— Были люди, которые пытались что-то спасти, или узнать слишком много, или просто оказались на пути. Реставраторы, архивариусы, мелкие торговцы с неожиданно проснувшейся совестью. Они… переставали быть помехой. Иногда их находили. Чаще – нет.

Я подняла на него глаза.

— Вы знаете, кто он?

— Я знаю его имя, его лицо, адрес его дома в Глазго и кличку его любимого пса, — ответил Кай без тени иронии. — Но для тебя сейчас это просто набор звуков. Он существует не в твоей реальности. Он парит над ней. Знание его имени не защитит тебя, а заразит тебя паранойей. Ты начнёшь видеть его тень в каждом незнакомце, его руку в каждом случайном событии. Это сделает тебя слабой. Пока что тебе нужно понять суть: есть система. И он – её вершина и причина, по которой зеркало должно быть изъято из его владения.

— Изъято, — повторила я, пробуя слово на вкус. — Украдено.

— Спасено, — поправил он. — С точки зрения уголовного кодекса – да. С точки зрения истории, которая имеет право на свою память, с точки зрения искусства, которое должно дышать, и с точки зрения элементарной человеческой справедливости – это будет спасением. Выбери для себя ту точку зрения, которая позволит тебе смотреть в зеркало по утрам, Лира. Я свой выбор сделал давно.

Он отпил из своей чашки, и его взгляд не отпускал меня.

— И когда оно окажется здесь, его нужно будет воскресить.

— Почему именно я? — выдохнула я. — Из-за матери? Вы нашли меня из-за неё?

— Твоя мать… — он произнёс эти слова с едва уловимой медлительностью, — …была одним из немногих, кто видел не предмет, а его душу. Да. Её связь с этим делом – часть причины, но не вся. Для девяноста девяти реставраторов «Исчезнувшее» станет сложнейшим пазлом из стекла и золота. Только ты сможешь увидеть в нём то, что увидела Аделина. Его отражение и скрытую правду. Без этого любая работа будет бессмысленной.

— Ты предлагаешь мне выбор.

— Выбор есть всегда, и если ты останешься то получишь шанс. Шанс спасти то, что обречено. Шанс закончить работу, которую не смогла закончить твоя мать. Шанс узнать, что на самом деле с ней произошло, и шанс заработать достаточно, чтобы построить новую жизнь в безопасности. Твоя задача делать то, что ты умеешь лучше всего на свете. Всё остальное… — он сделал небрежный жест рукой, — это моя часть сделки.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали кадры: адское зарево «Счастливых дней»; его силуэт в дверном проёме на фоне пламени; уродливые разводы на обожжённом стекле, которые я уже почти победила; его неожиданный смех в темноте тренировочного зала…

Выбора, по сути, не существовало. Его не было с той самой секунды, когда я закрыла за собой дверь его машины. Но теперь этот несуществующий выбор обрёл форму и вес.

Я открыла глаза. Туман за окном начал нехотя подниматься, открывая мокрые ветви ближайших елей.

— Я остаюсь, — сказала я. — Я восстановлю зеркало, когда вы его… доставите сюда.

— Я и не рассчитывал на иное.

Он поднялся со стула, и его фигура на мгновение заслонила свет от окна.

— Отдохни сегодня. Завтра всё изменится. По-настоящему.

Кай уже сделал шаг к двери, а его тень скользнула по дубовым панелям, когда что-то заставило меня окликнуть его.

— Постой.

Он замер, а затем медленно повернулся.

— Можешь… немного посидеть? — выговорила я, и тут же почувствовала, как жар приливает к щекам. Это прозвучало слишком глупо. После всего, что было сказано, просить его просто посидеть.

— Хорошо, — произнёс он, чуть помолчав, и вернулся к столу.

— Просто… — я искала слова, избегая его взгляда и глядя на остатки завтрака между нами. — После всего этого… после разговора о кражах, смерти и спасении… голова идёт кругом. Слишком много. Слишком… глобально. Как будто речь не обо мне, а о каком-то другом человеке в каком-то чудовищном фильме.

Я рискнула поднять на него глаза. Он слушал, слегка склонив голову набок.

— А о чём тогда речь, по-твоему?

— Не знаю. О выживании, наверное. В самом примитивном смысле. О том, чтобы просто проснуться завтра и не сойти с ума от осознания всего этого, — я вздохнула, и напряжение начало понемногу отпускать, сменившись усталостью. — Ты говоришь так, будто всю жизнь только этим и занимался. Планировал, анализировал, воевал с этими… тенями. У тебя даже вид соответствующий.

Уголок его рта дрогнул.

— Соответствующий? Какой именно?

— Ну… — я разглядывала его, позволив себе это впервые без страха. Высокий, собранный, с лицом, которое, казалось, никогда не знало настоящего расслабления. — Серьёзный. Очень. Смотря на тебя, кажется, что ты никогда не делал ничего просто так, для удовольствия. Не смеялся до слёз. Не терял времени на глупости.

Он тихо рассмеялся, от чего в уголках его глаз залегли лучики тонких морщинок.

— Ты сильно ошибаешься. Глупостей в моей жизни было предостаточно. Просто… они имели более серьёзные последствия, чем у большинства. А что касается удовольствия… — он сделал паузу. — Удовольствие — понятие растяжимое. Для кого-то это бокал вина у камина. Для кого-то — идеально выполненный план, когда все элементы встают на свои места.

— Звучит ужасно скучно, — не удержалась я, и тут же испугалась, что переступила какую-то невидимую черту.

Но он только улыбнулся шире.

— Возможно. Но зато предсказуемо. А предсказуемость в моём мире — редкая и дорогая роскошь.

Разговор висел на волоске, балансируя между опасной серьёзностью и этим неожиданным обменом. Во мне зашевелилось что-то давно забытое — желание просто поговорить о чём-то обыденном, потому что он вдруг перестал быть просто «Кай». Он стал человеком, сидящим напротив, с улыбкой на лице и с тайной, спрятанной за ней.

— А сколько тебе лет? — спросила я вдруг, поддавшись порыву. — Ты выглядишь… ну, не настолько древним, чтобы говорить с такой безапелляционностью о мире и системах.

Он поднял бровь, явно забавляясь моей наглостью.

— Прямолинейно. Мне это нравится. Мне двадцать семь.

— Двадцать семь? — я не скрыла удивления. — Всего? А я думала…

— Что я старый циник за сорок, прикидывающийся молодым? — он закончил за меня, и в его глазах заплясали весёлые искорки. — Спасибо, польщён.

— Между нами всего лишь…

— Всего лишь пять лет разницы, да, — перебил он. — Но иногда кажется, что целая жизнь. Вернее, разные жизни. Твоя — ещё пахнет красками, пылью библиотек и страхом, который ещё не успел зачерстветь. Моя… моя пахнет дымом и сталью.

— Ты кажешься старше, — тихо сказала я. — Не внешне. А внутри. Как будто ты уже всё увидел и теперь просто… движешься по инерции.

— Возможно, — согласился он, и улыбка окончательно сошла с его лица. — А может, я просто научился не тратить силы на эмоции, которые не влияют на результат. Это экономит время и нервы.

— Это звучит ужасно одиноко.

— Одиночество — тоже инструмент. Как и твой пинцет. Им можно причинять боль, а можно создавать что-то целое из разрозненных частей. Всё зависит от руки, которая его держит.

Наступила тишина, и я вдруг осознала, как сильно хочу, чтобы он увидел во мне не просто инструмент и даже не дочь Аделины Эллард. А просто Лиру. Девушку, которая сидит напротив и пытается понять человека, втянувшего её в свой вихрь, и, кажется, он это понимал.

— А что ты делаешь, когда не планируешь кражи и не обучаешь несчастных реставраторов самообороне?

— Читаю. Иногда что-то чиню. Этот замок, при всей его мрачности, требует постоянного внимания. Протекающие трубы, скрипящие петли, система отопления, которая капризничает с наступлением холодов… Это, кстати, неплохо отвлекает. Рутинная физическая работа, где результат виден сразу. В отличие от всего остального.

— Не могу представить тебя с разводным ключом в руках, — призналась я, и мы оба рассмеялись.

— Поверь, есть какая-то своеобразная поэзия в том, чтобы заставить старую систему работать. Почти как с твоими зеркалами. Только вместо амальгамы — прокладки и уплотнители.

Мы смотрели друг на друга, и этот взгляд длился дольше, чем нужно было для простого обмена репликами. Я ловила себя на том, что разглядываю линию его скулы и изгиб губ.

— Мне пора, — наконец сказал он. — Дела. Но… спасибо.

— За что? — удивилась я.