Осколки наших чувств

Эдгарс слушал, постепенно разевая рот, и его лицо становилось всё бледнее. Кай же стоял чуть позади, и я лишь краем глаза уловила едва заметные изменения в его позе. Он был доволен.

– Но… в наших инвентарных книгах, в архивах, во всех записях предыдущих хранителей… – залепетал Эдгарс, тыча пальцем в невидимые фолианты где-то в недрах здания.

– В исторических записях, уважаемый мистер Эдгарс, часто с величайшей тщательностью фиксируется именно то, что было приказано или желательно видеть, а не то, что есть на самом деле, – мягко вступил Кай, делая шаг вперёд и слегка отодвигая меня в тень. – Заключение моей коллеги лишь подтверждает наши первоначальные опасения, возникшие ещё при изучении предоставленных вами фотографий. Реставрация «Утреннего света» потребует полномасштабной и дорогостоящей работы, что, естественно, радикально отразится на предварительной смете и предполагаемых сроках. Думаю, нам стоит обсудить эти неприятные, но необходимые детали в более подходящей обстановке.

Пока они, погрузившись в насыщенный цифрами и условиями разговор, удалились вглубь музея, я, следуя негласному указанию Кая, осталась в зале под предлогом «окончания детального осмотра и составления подробных технических заметок». На самом деле мои глаза скользили уже не по трещинам на стекле, а по пространству вокруг. Замки на соседних витринах были старомодными. Окна были забраны снаружи изящными, но прочными решётками. Я отметила два выхода: тот, широкий, через который мы вошли, и ещё одну дверь в глубине зала, рядом со служебной лестницей, – вероятно, для персонала.

Именно тогда, когда я делала вид, что изучаю узор паркета, мой взгляд случайно упал в соседнюю галерею через широкую арку. И я увидела мужчину. На нём был длинный плащ цвета мокрого асфальта, почти такого же, как мои брюки, руки были глубоко засунуты в карманы. Он стоял почти неподвижно, прислонившись к колонне из тёмного мрамора, и смотрел. Прямо в наш зал. Прямо на меня. Его лицо было ничем не примечательным, лицом человека, которого через секунду невозможно вспомнить, – но взгляд… Взгляд был лишённым всякого выражения, пустым и в то же время невероятно плотным.

По спине пробежал ожог животного страха. Я заставила себя отвести глаза, сделав вид, что я проверяю запись в блокноте. Затем я плавно переместилась, встав так, что между мной и незнакомцем оказался обитый бархатом постамент с какой-то огромной античной вазой. Я ждала, стараясь дышать ровно. Через минуту, набравшись мужества, я заглянула за край постамента. Он всё ещё стоял там.

Я не стала больше испытывать судьбу. Без суеты, собрав инструменты в сумку, я направилась к выходу из зала, туда, где скрылись Кай и Эдгарс. Кай как раз выходил из кабинета хранителя. Когда я приблизилась, он слегка наклонился ко мне, якобы чтобы посмотреть на мои записи в раскрытом блокноте.

– В галерее напротив, через центральную арку, – прошептала я, делая вид, что показываю ему схему трещин. – Мужчина. Длинный тёмный плащ. Стоит у второй колонны слева. Наблюдает с того момента, как вы ушли. Смотрит прямо сюда, и он не похож на сотрудника.

Кай лишь кивнул, будто соглашаясь с моей технической оценкой состояния клеевого шва, и повернулся к выбежавшему следом Эдгарсу с ничего не значащей деловой фразой. Но я, стоя вполоборота, увидела. Увидела, как его взгляд на микросекунду метнулся к арке и так же мгновенно вернулся к лицу хранителя.

– Прекрасно, – громко произнес он. – Тогда мы вышлем вам детализированное предложение с полным перечнем работ и материалов к концу недели. Благодарю за ваше время и откровенность, мистер Эдгарс.

Мы пошли к выходу. Я шла ровно, не ускоряясь и не оборачиваясь, но вся моя спина была одним напряжённым нервом, ожидающим шагов сзади или тяжёлой руки на плече. В вестибюле Кай намеренно задержался, задавая Эдгарсу ещё пару ничего не значащих вопросов о графике работы музея в праздники, давая мне время, те драгоценные секунды, чтобы выйти первой.

Он присоединился ко мне через пару минут, и мы молча сели в машину. Молчание висело между нами густым занавесом всё время, пока мы выбирались из спутанного клубка городского трафика на пустынную дорогу. Только когда последние жёлтые огни Глазго растворились за спиной, и вокруг остались лишь чёрные силуэты холмов и вой ветра в вереске, он заговорил, глядя прямо в темноту, прорезаемую длинными лучами фар.

– Вы описали его точно.

– Вы… вы знали, что он там будет?

– Я допускал с высокой степенью вероятности, что за нами могут установить пассивное наблюдение во время визита. Вероятность была порядка шестидесяти-семидесяти процентов, – ответил он. – Это стандартная практика в подобных ситуациях. Важно в данной ситуации не то, был ли он там на самом деле. Важно, заметили ли вы его. И как именно отреагировали на эту угрозу, даже потенциальную.

– А кто он был?

– С равной долей вероятности – просто любопытный, но слишком усердный сотрудник службы внутренней безопасности другого музея или аукционного дома. Или кто-то, связанный с прямыми коммерческими конкурентами нашего клиента. Или, что также возможно, фрилансер с чёрного рынка искусств, продающий информацию тому, кто больше заплатит. В любом случае, сегодня его интерес был исключительно пассивным. Не более того.

Он ненадолго взглянул на меня, и в этом взгляде, впервые за весь день, мелькнуло нечто, похожее на… оценку.

– Вы справились хорошо. Своевременно заметили угрозу, сохранили полное внешнее спокойствие и не выдали себя паникой или бегством. Именно это и была сегодняшняя проверка. Это – хороший, я бы даже сказал, отличный результат для первого раза.

– А что было бы… если бы я его не заметила? – почти неслышно спросила я, глядя на свои руки, лежащие на коленях.

– В этот раз – абсолютно ничего. Это был просто тест. Но разница между человеком, за которым наблюдают, и человеком, который знает, что за ним наблюдают, – фундаментальна. Первый – всего лишь объект. Второй – уже субъект. Сегодня, в тот самый момент, когда вы наклонились и шепнули мне о нём, вы перестали быть просто объектом. Вы стали участником. Со всеми вытекающими отсюда рисками, ответственностью и… преимуществами, если сумеете ими правильно воспользоваться.

Мы ехали дальше, в полной тишине, которая теперь была наполнена сложным пониманием. Дождь окончательно прекратился, сменившись молочно-белым туманом, который цеплялся за склоны холмов.

***

Уже в своей комнате я долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с кожи липкое ощущение наблюдения. Потом, укутавшись в толстый халат, я села перед камином и чиркнула спичкой. Пламя ожило и принялось с сухим треском лизать поленья.

Сегодняшний день окончательно стёр последние границы между прошлой и нынешней жизнью. Раньше опасность имела конкретные лица коллекторов. Теперь она стала безликой и способной прятаться в тени арки, за стеклом витрины, в объективе камеры, и смотреть на тебя, не выдавая ни мысли, ни намерения. Кай Ардерн, я поняла это со всей ясностью, не просто готовил меня к сложной реставрации. Он шаг за шагом готовил меня к чему-то гораздо более масштабному, более тёмному и более опасному, что скрывалось за туманом его намёков и за горизонтом моих наивных представлений о мире искусства, долгах и спасении. И сегодня я прошла своё настоящее посвящение. Я увидела истинное лицо этой новой реальности. И поняла, что отныне моя безопасность зависит уже не от прочности дубовых дверей замка или суммы на банковском счету. Они зависят от остроты собственного взгляда, от умения молчать даже во сне, и от того, насколько безошибочно я смогу следовать правилам той игры, в которую меня втянули, даже не спросив, хочу ли я в неё играть.

Глава 8: Ночные звуки и полуправда

Ночь была глубокой и тихой, а сон – беспокойным. Не в силах больше лежать в духоте комнаты, я, вопреки запретам Кая, тихо скользнула в приоткрытую дверь. Меня манил прохладный коридор, где можно было наконец освежить мысли и перевести дух.

Замок ночью был совершенно иным существом. Приглушённое электрическое освещение в длинных коридорах первого этажа было сведено к минимуму: редкие бра на стенах испускали медовый свет, который подчёркивал глубину теней, лежащих в арочных проёмах и нишах.

Я миновала знакомую галерею с портретами. Пройдя через небольшую сводчатую комнату, служившую, судя по полкам с фолиантами, второстепенной библиотекой, я оказалась в узком коридоре, который, как мне помнилось, вёл в противоположное крыло замка – туда, куда мне доступ был изначально запрещён. Стены здесь были сплошь обшиты тёмным деревом, отчего пространство казалось ещё уже и теснее. Я уже собиралась развернуться, но в этот момент из-за поворота впереди пробилась узкая полоска света, упавшая на пол, и донёсся голос.

Я замерла, прижавшись к деревянной панели. Это был голос Кая.

– …прогресс есть. Она справляется с подготовкой, да и технически она более чем способна.

Пауза. Он, видимо, слушал кого-то на другом конце провода. Потом он заговорил снова, но уже чуть тише:

– Нет, сомнений в её базовой компетенции у меня не возникает. Проблема в другом. Она напугана. И слишком много думает. – Ещё пауза, более длинная. – Да, я понимаю риски. Понимаю прекрасно. Через пару недель, если всё пойдёт по плану, можно будет двигаться к основной фазе. Но ей нужен постоянный контроль. Без этого она может надломиться или совершить ошибку. А мы не можем себе этого позволить.

Сердце в груди начало колотиться с такой силой, что я боялась, его удары слышны через стену. Я прижала ладонь ко рту, стараясь сделать дыхание максимально бесшумным.

Когда я снова смогла сосредоточиться, тон его стал ещё более отстранённым.

– Нет, она не сбежит. У неё нет выбора. Даже если бы он был, она сейчас в том состоянии, когда страх перед известным злом сильнее страха перед неизвестным. Лондон и Липпер для неё – осязаемый кошмар. Всё остальное – пока лишь абстракция. Я держу ситуацию под контролем. Она будет готова к нужному сроку.

Затем последовали короткие, ничего не значащие формальности, несколько цифр, возможно, касающихся сроков или финансов, и разговор оборвался. Я услышала, как кладут трубку на рычаг старомодного аппарата, затем мягкий скрип кожаного кресла, будто Кай откинулся в нём.

Не думая, я оттолкнулась от стены и быстрыми шагами пошла обратно, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Слова, произнесённые его спокойным голосом, висели в моем сознании. Всё, что я смутно подозревала, все худшие опасения оказались не паранойей, а суровой правдой. Меня здесь держали не просто для реставрации. Меня готовили к чему-то большему, к чему-то, что требовало «основной фазы» и «жёсткого контроля». И самое унизительное заключалось в его уверенности в моей покорности. Он просчитал меня, как сложную, но предсказуемую механическую систему. И был прав. Куда я денусь? К Липперу, который уже получил деньги и наверняка жаждет узнать, какую именно услугу я за них оказала? В полицию, без единого доказательства, с историей про похищение, секретные реставрации и тени в музеях, которая прозвучала бы как бред параноика?

Я почти бегом пересекла главный холл, не глядя на свои многочисленные отражения в тёмных зеркалах, влетела в свою комнату и захлопнула дверь, прислонившись к ней спиной. Адреналин бил в висках волнами, вызывая лёгкую тошноту. Мне нужно было успокоиться, но этого никак не выходило.

Я подошла к камину, где ещё тлели угли, и швырнула на них два новых полена из корзины. Пламя с жадным вздохом возродилось. Я опустилась на пол прямо перед очагом, на толстый ковёр, обхватив колени руками, и уставилась в огонь, пытаясь синхронизировать своё прерывистое дыхание с ритмичным потрескиванием горящего дерева.

Что же это была за фаза в его словах, если она требовала либо слепого повиновения, либо той самой безэмоциональной исполнительности, которую он демонстрировал сам?

Я просидела так, не двигаясь, очень долго. Огонь постепенно съедал поленья, превращая их в горку раскалённых углей, которые светились изнутри алым светом. Снаружи давно стемнело окончательно. В комнате было тепло, но внутри меня оставался неразмешанный ком страха.

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Я не ответила. Стук повторился, с той же настойчивой ритмичностью.

– Лира? Вы не спите. Свет под дверью виден. – Это был его голос.

Я медленно поднялась с пола, отряхнула халат и подошла к двери. Открыла.

Он стоял в коридоре, уже переодетый в простые тёмные брюки и такую же тёмную рубашку. В руках он держал небольшой деревянный поднос с небольшим фаянсовым чайником и одной кружкой.

– Вы не вышли на ужин, – сказал он. – И не забрали поднос. Я принёс чай. Ромашковый, с мёдом. Можем поговорить, если хотите.

– О чём?

– Обо всём, что вас беспокоит. Можно войти?

Он вошёл без явного разрешения, но и без нажима, как человек, который уверен в своём праве, но даёт вам время с этим смириться. Поставил поднос на низкий столик рядом с креслом. Затем он налил чай в кружку – жидкость была густой, тёмно-янтарной, от неё потянулся лёгкий пар и запах сушёных цветов и мёда – и протянул мне. Я машинально взяла. Фаянс был горячим, почти обжигающим, и это ощущение на мгновение вернуло меня в настоящее.

– Вы что-то услышали совсем недавно, – сказал он.

Я не стала отрицать. Бесполезно. Я просто кивнула, держа чашку двумя руками.

– И теперь вы напуганы ещё сильнее, чем были. И думаете ещё больше. Это естественная реакция. Я её и планировал.

Я подняла на него глаза, не понимая.

– Дверь сегодня вечером была не просто приоткрыта. Я оставил её на специальном стопоре – на полсантиметра. Достаточно, чтобы луч света падал на пол, создавая интригующую щель. А телефонный разговор… – он слегка откинул голову. – Был рассчитан на аудиторию. Не слишком громкий, чтобы не привлечь внимания нарочито. Но и не шёпот. Достаточно внятный для человека, который затаился в трёх метрах от двери.

– Это… был тест? – прошептала я, и меня вдруг затрясло от странной смеси обиды и холодного восхищения его бесстыдной изощрённостью.

– Контрольная работа, – поправил он. – После вводной лекции и практических занятий в музее, мне нужно было понять, работают ли инстинкты, которые я начал в вас будить.

– Вы сказали… «основная фаза», – выдохнула я, наконец заставив свои голосовые связки работать. – Что это конкретно значит, Кай?

Он откинулся на спинку кресла.

– Это значит, что работа, для которой вы здесь находитесь, не является линейной. Она имеет структуру, этапы. Первый этап – адаптация, проверка ваших профессиональных навыков в контролируемой среде, обучение основам безопасности, необходимым для работы в… нестандартных условиях. Мы его почти завершили. Второй этап – непосредственная подготовка к конкретной задаче. Третий – её исполнение. Мы приближаемся к концу первого и началу второго.

– А задача? – настаивала я. – Она связана с «Исчезнувшем» зеркалом?

– Это зеркало – не просто задача, – ответил он, выбирая слова с видимой осторожностью. – Это центральный элемент мозаики. Но мозаика состоит из множества частей. Ваша часть – его восстановление. Но чтобы вы могли к нему приступить, его сначала необходимо получить. Законно или нет – в данном контексте вопрос второстепенный. Важен результат: предмет должен оказаться здесь, в условиях, где вы сможете с ним работать месяцами, не опасаясь вмешательства.

– Вы хотите его украсть, – повторила я с усталой прямотой.

– Я хочу его вернуть туда, где с ним будут обращаться правильно, – поправил он. – Оно не должно десятилетиями пылиться в сейфе у человека, который приобрёл его, заплатив не деньгами, а чужими жизнями, и ценит только цифру в страховом полисе и факт обладания. Оно должно быть восстановлено, изучено и понято. А для этого его сначала нужно изъять из текущего… неадекватного хранения.

– И вы хотите, чтобы я его восстановила после этого «изъятия».

– Да. Но чтобы эта возможность возникла, необходимо подготовить не только вас, мастера, но и всю операционную среду. Место, где будет происходить долгая работа, должно быть абсолютно безопасным и изолированным. Маршруты перемещения объекта – выверенными до сантиметра и секунды. Конкуренты и заинтересованные стороны – по возможности дезориентированными или нейтрализованными. Всё это требует сложного планирования и последовательных действий. Ваша часть в этом – быть готовой к моменту, когда объект окажется здесь. И, что не менее важно, вести себя до и после этого момента так, чтобы не привлечь к себе и к этому месту лишнего внимания.

Он говорил откровеннее, чем когда-либо прежде, раскрывая карты, которые до этого держал близко к груди. Но я чувствовала, что это лишь верхний слой. Полуправда, призванная объяснить ровно настолько, чтобы обеспечить дальнейшее сотрудничество, но не настолько, чтобы я увидела всю картину целиком со всеми её тёмными углами.

– А почему я? – спросила я, глядя прямо на него. – Почему именно я? Вы же нашли меня не случайно.

– Ваша мать, Аделина, – начал он медленно, – была, возможно, лучшей в своём узком поле. Она начала работу над ним много лет назад, когда я еще был подростком. И обстоятельства сложились так, что её работа была прервана.

Он сделал паузу.

Я так и думала. Слишком много совпадений и слишком чисто подогнаны обстоятельства. Мать играла здесь свою роль. Но какую? И связано ли это с её уходом? Спросить сейчас – значит выдать свою уязвимость, показать, что это моё больное место. Он тут же использует это как рычаг. Нет, спрашивать пока рано, но я обязательно узнаю правду, позже.

– Вы – не только талантливый реставратор с уникальным, похожим на её, подходом. Вы – её наследница в прямом и профессиональном смысле. Вы обладаете интуицией, которой не научишь по книгам. И, кроме того, вы мотивированы. У вас, что называется, нет выбора. А в делах такого уровня мотивация, подкреплённая прямой необходимостью самый надёжный и потому ценный двигатель.

Это было цинично. Беспристрастно цинично. И, как это часто с ним бывало, – правдиво.

Он видит меня насквозь. Видит долги, страх и отчаяние. Видит эту ненасытную, годами глодавшую меня потребность понять – почему она ушла? И он взял всё это, смешал в одну кучу и предъявил как мою единственную ценность.

– Вы использовали мою ситуацию. Мои долги. Мою беспомощность.

И моё прошлое. Он запустил механизм, зная, что я пойду до конца. Не только из-за денег. А чтобы наконец докопаться до правды. Он знает, что теперь я в игре, хоть мне и не раскрыли всех правил. Но если он думает, что может просто мной управлять, он ошибается. Я – не мать. И свой интерес у меня теперь тоже есть. Игра началась.

– Я предложил сделку, – мягко парировал он. – Вы её приняли, взвесив, как вам тогда казалось, все риски. Я не скрывал, что преследую собственные цели. Вы в тот момент не спрашивали о них подробно. Вас интересовало спасение – ваше и вашего отца. Я его предоставил. Теперь настало время выполнять свою часть соглашения. Вам не нравится, что эта часть оказалась сложнее, чем вы ожидали? Добро пожаловать в реальный мир, Лира. Здесь редко всё бывает просто и честно.

Я опустила глаза в почти остывшую чашку. На поверхности чая плавала размокшая ромашка.

– А если я откажусь участвовать в… подготовке к «изъятию»? В этой «основной фазе»?

– Тогда вам попросту нечего будет реставрировать, – ответил он без колебаний. – Контракт будет считаться невыполненным по независящим от заказчика обстоятельствам – в данном случае, по неготовности исполнителя к получению объекта. Вы останетесь с чистой, но нищей биографией, без обещанного вознаграждения. И, что гораздо важнее в контексте вашего выживания, – без моей защиты. Те, кому сейчас де-факто принадлежит зеркало, рано или поздно узнают о вашем существовании и о вашей потенциальной связи с этим предметом. Они не станут разбираться в тонкостях договоров и ваших личных терзаниях. Для них вы станете проблемой. А проблемы в их мире имеют привычку исчезать.

Он произнёс это без тени угрозы.

– Я не стремлюсь вас запугивать, Лира. Я пытаюсь донести до вас полную картину. Вы уже внутри этой системы. Игроки, которые пытаются выйти из игры посреди решающей партии, редко покидают поле живыми и невредимыми. Их убирают. Как помеху.

– Что мне делать сейчас?

– То, что вы и делали. Учиться. Работать. И постепенно, шаг за шагом, принимать правила нового мира. Завтра утром мы начнём практические занятия по безопасности. Это будет неприятно, сложно и, вероятно, унизительно для вас. Но это необходимо. Чем лучше вы будете подготовлены, чем больше навыков и автоматизмов приобретёте, и тем выше будут ваши шансы. На всё.

Он поднялся с кресла, и его тень метнулась по стене.

– Выпейте ещё чаю, если хотите. Постарайтесь уснуть. Завтра потребуется ясная голова, собранность и готовность воспринимать новое. – Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. – И, Лира… то, что вы услышали сегодня… Я не планировал, чтобы вы узнали об этом именно так, из-за угла. Но, оглядываясь назад, возможно, так даже лучше. Неопределённость и томительное ожидание неизвестного – они разъедают изнутри хуже самой горькой правды. Теперь вы знаете, где стоите. Дальше – ваш ход. Но помните, что отступать уже некуда. Тот мост сожжён. Есть только путь вперёд. Через подготовку, через тяжёлую работу, через преодоление собственного страха. Я могу проложить для вас этот путь, обеспечить ресурсы и дать знания. Но идти по нему придётся вам.

Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Я поставила кружку на поднос. Подошла к балконной двери и распахнула её настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с тёплым воздухом у камина. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как холод обжигает лёгкие. Где-то там, за десятки миль, лежало зеркало, разбитое на семь частей. И где-то, гораздо ближе, в этом же самом замке, человек, который решил его вернуть любой ценой, готовил меня к роли в своей игре.

Глава 9: Игра в кошмары

Я проваливалась в сон и выныривала обратно, каждый раз с ощущением, что за мной наблюдают. Поэтому, когда дверь открылась, я уже была почти в сознании. Я почувствовала, как холодный воздух коридора влился в спёртое пространство моей спальни, и, открыв глаза, увидела его силуэт на пороге. Свет из коридора выхватывал его фигуру, и на мгновение я забыла как дышать.

Он был одет во что-то, что я раньше на нём не видела. Чёрная термоводолазка с длинным рукавом, облегающая каждый сантиметр его торса. Ткань была матовой, но под ней чётко читался каждый мускул – мощные плечи, рельефные бицепсы, упругие предплечья. Водолазка заканчивалась высоко на шее, подчёркивая линию челюсти. Ниже были чёрные спортивные шорты.

Я медленно села на кровати, сбитая с толку этим неожиданным видом.

– Вставай, – сказал он. – Сегодня переходим к практической части и начинаем физическую подготовку.

Я сглотнула, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

– Я не в форме для… для чего бы то ни было, – пробормотала я, отводя взгляд от его торса к окну, где за стеклом клубился предрассветный туман.

– Форма – это не данность. Это навык. И его можно наработать, – он сделал шаг в комнату. – Для начала тебе нужно переодеться. Я оставил для тебя комплект на кровати.

Только сейчас я заметила аккуратно сложенную стопку одежды в ногах своей кровати. Чёрные лосины из плотного, матового материала и длинная футболка того же цвета. Рядом лежали спортивное бельё и носки. Всё новое, с едва уловимым запахом свежей ткани.

– Надеюсь, угадал с размером.

Эти слова задели меня странным образом.

– Спасибо, – тихо сказала я, не глядя на него.

– Переодевайся. Я подожду в коридоре. У тебя пять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на кровати, глядя на чёрную ткань. Потом медленно потянулась, взяла футболку. Я разделась, чувствуя себя неловко и уязвимо даже в пустой комнате. Надела бельё, лосины – они идеально сели по фигуре, облегая бёдра и икры. Футболка оказалась чуть свободнее, но тоже села хорошо, подчеркнув линию талии. Я надела носки и на мгновение задержалась у зеркала туалетного столика. Я выглядела… иначе. Не как жертва обстоятельств в поношенном свитере, а как кто-то, кто готов к действию. Это придавало странной уверенности.

Я вышла в коридор. Он прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно скользнул по мне – от носков до лица.

– Идём, – сказал он просто, оттолкнувшись от стены. – Первый урок – учиться чувствовать своё тело. Его возможности и его пределы.

Мы спустились в пустой зал. Утренний свет, пробивавшийся сквозь затянутые тканью окна, был тусклым и рассеянным, а воздух был прохладным.

– Разомнись, – скомандовал он, стоя посреди матов. – Постарайся медленно и без рывков.

Я начала выполнять простые упражнения, которые помнила со школьных уроков физкультуры. Наклоны, вращения, выпады. Я чувствовала, как он наблюдает за мной. Его взгляд был физическим прикосновением, скользящим по линии моей спины, когда я наклонялась, по изгибу ноги в выпаде.