Осколки наших чувств

— А что было бы… если бы я его не заметила?

— В этот раз — абсолютно ничего. Это был просто тест, но разница между человеком, за которым наблюдают, и человеком, который знает, что за ним наблюдают, — фундаментальна. Первый — всего лишь объект. Второй — уже субъект. Сегодня, в тот самый момент, когда вы наклонились и шепнули мне о нём, вы перестали быть просто объектом. Вы стали участником. Со всеми вытекающими отсюда рисками, ответственностью и… преимуществами, если сумеете ими правильно воспользоваться.

Мы ехали дальше, в полной тишине. Дождь окончательно прекратился, сменившись молочно-белым туманом, который цеплялся за склоны холмов.

***

Уже в своей комнате я долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с кожи липкое ощущение наблюдения. Потом, укутавшись в толстый халат, я села перед камином и чиркнула спичкой. Пламя ожило и принялось с сухим треском лизать поленья.

Сегодняшний день окончательно стёр последние границы между прошлой и нынешней жизнью. Раньше опасность имела конкретные лица коллекторов. Теперь она стала безликой и способной прятаться в тени арки, за стеклом витрины, в объективе камеры, и смотреть на тебя, не выдавая ни мысли, ни намерения. Кай Ардерн, я поняла это со всей ясностью, готовил меня к чему-то гораздо более тёмному и более опасному, что скрывалось за туманом его намёков и за горизонтом моих наивных представлений о мире искусства, долгах и спасении. И сегодня я прошла своё настоящее посвящение. Я поняла, что отныне моя безопасность зависит уже не от прочности дубовых дверей замка или суммы на банковском счету. Они зависят от остроты собственного взгляда, от умения молчать даже во сне, и от того, насколько безошибочно я смогу следовать правилам той игры, в которую меня втянули, даже не спросив, хочу ли я в неё играть.

Глава 8: Ночные звуки и полуправда

Ночь была глубокой и тихой, а сон — беспокойным. Не в силах больше лежать в духоте комнаты, я, вопреки запретам Кая, тихо скользнула в приоткрытую дверь. Меня манил прохладный коридор, где можно было наконец освежить мысли и перевести дух.

Я миновала знакомую галерею с портретами. Пройдя через небольшую комнату, служившую второстепенной библиотекой, я оказалась в узком коридоре, который, как мне помнилось, вёл в противоположное крыло замка — туда, куда мне доступ был изначально запрещён. Стены здесь были сплошь обшиты тёмным деревом, отчего пространство казалось ещё теснее. Я уже собиралась развернуться, но в этот момент из-за поворота впереди пробилась узкая полоска света, и донёсся голос.

Я замерла, прижавшись к деревянной панели. Это был голос Кая.

— …прогресс есть. Она справляется с подготовкой, да и технически она более чем способна.

Пауза. Он, видимо, слушал кого-то на другом конце провода. Потом он заговорил снова, но уже чуть тише:

— Нет, сомнений в её базовой компетенции у меня не возникает. Проблема в другом. Она напугана и слишком много думает. — Ещё пауза, более длинная. — Да, я понимаю риски. Понимаю прекрасно. Через пару недель, если всё пойдёт по плану, можно будет двигаться к основной фазе. Но ей нужен постоянный контроль. Без этого она может надломиться или совершить ошибку, а мы не можем себе этого позволить.

Сердце в груди начало колотиться с такой силой, что я боялась, его удары слышны через стену. Я прижала ладонь ко рту, стараясь сделать дыхание максимально бесшумным.

— Нет, она не сбежит. У неё нет выбора. Даже если бы он был, она сейчас в том состоянии, когда страх перед известным злом сильнее страха перед неизвестным. Лондон и Липпер для неё — осязаемый кошмар. Всё остальное — пока лишь абстракция. Я держу ситуацию под контролем. Она будет готова к нужному сроку.

Затем последовали короткие, ничего не значащие формальности, несколько цифр, возможно, касающихся сроков или финансов, и разговор оборвался. Я услышала, как кладут трубку, затем мягкий скрип кожаного кресла, будто Кай откинулся в нём.

Не думая, я оттолкнулась от стены и быстрыми шагами пошла обратно, стараясь не создавать ни малейшего шума.

Всё, что я смутно подозревала, все худшие опасения оказались не паранойей, а суровой правдой. Меня здесь держали не просто для реставрации. Меня готовили к чему-то большему, к чему-то, что требовало «основной фазы» и «жёсткого контроля». И самое унизительное заключалось в его уверенности в моей покорности, но он был прав. Куда я денусь? К Липперу, который уже получил деньги и наверняка жаждет узнать, какую именно услугу я за них оказала? В полицию, без единого доказательства, с историей про похищение, секретные реставрации и тени в музеях, которая прозвучала бы как бред параноика?

Я почти бегом пересекла главный холл, не глядя на свои многочисленные отражения в тёмных зеркалах, влетела в свою комнату и захлопнула дверь. Адреналин бил в висках волнами, вызывая лёгкую тошноту. Мне нужно было успокоиться, но этого никак не выходило.

Я подошла к камину, где ещё тлели угли, и швырнула на них два новых полена из корзины. Пламя с жадным вздохом возродилось. Я опустилась на пол прямо перед очагом, обхватив колени руками, и уставилась в огонь, пытаясь синхронизировать своё прерывистое дыхание с ритмичным потрескиванием горящего дерева.

Что же это была за фаза в его словах, если она требовала либо слепого повиновения, либо той самой безэмоциональной исполнительности, которую он демонстрировал сам?

Я просидела так, не двигаясь, очень долго. Огонь постепенно съедал поленья, превращая их в горку раскалённых углей, которые светились изнутри алым светом. Снаружи давно стемнело окончательно.

Когда в дверь постучали, я вздрогнула. Затем стук повторился, с той же настойчивостью.

— Лира? Вы не спите. Свет под дверью виден.

Я медленно поднялась с пола, отряхнула халат, подошла к двери и открыла.

Он стоял в коридоре, уже переодетый в простые тёмные брюки и такую же тёмную рубашку. В руках он держал небольшой деревянный поднос с небольшим фаянсовым чайником и одной кружкой.

— Вы не вышли на ужин, — сказал он. — И не забрали поднос. Я принёс ромашковый чай с мёдом. Можем поговорить, если хотите.

— О чём?

— Обо всём, что вас беспокоит. Можно войти?

Он вошёл без явного разрешения, но и без нажима, как человек, который уверен в своём праве, но даёт вам время с этим смириться. Поставил поднос на низкий столик рядом с креслом. Затем он налил чай в кружку — жидкость была густой, тёмно-янтарной, от неё потянулся лёгкий пар и запах сушёных цветов и мёда — и протянул мне. Я машинально взяла.

— Вы что-то услышали совсем недавно, — сказал он.

Я не стала отрицать. Бесполезно. Я просто кивнула, держа чашку двумя руками.

— И теперь вы напуганы ещё сильнее, чем были, и думаете ещё больше. Это естественная реакция. Я её и планировал.

Я подняла на него глаза, не понимая.

— Дверь сегодня вечером была не просто приоткрыта. Я оставил её на специальном стопоре. Достаточно, чтобы луч света падал на пол, создавая интригующую щель. А телефонный разговор... — он слегка откинул голову. — Был рассчитан на аудиторию. Не слишком громкий, чтобы не привлечь внимания нарочито, но и не шёпот. Достаточно внятный для человека, который затаился в трёх метрах от двери.

— Это... был тест? — прошептала я, и меня вдруг затрясло от странной смеси обиды и холодного восхищения его бесстыдной изощрённостью.

— Контрольная работа, — поправил он. — После вводной лекции и практических занятий в музее, мне нужно было понять, работают ли инстинкты, которые я начал в вас будить.

— Вы сказали… «основная фаза», — выдохнула я, наконец заставив свои голосовые связки работать. — Что это конкретно значит, Кай?

Он откинулся на спинку кресла.

— Это значит, что работа, для которой вы здесь находитесь, не является линейной. Она имеет этапы. Первый этап — это адаптация, а именно проверка ваших профессиональных навыков в контролируемой среде, обучение основам безопасности, необходимым для работы в… нестандартных условиях. Мы его почти завершили. Второй этап — непосредственная подготовка к конкретной задаче. Третий — её исполнение. Мы приближаемся к концу первого и началу второго.

— А задача? — настаивала я. — Она связана с «Исчезнувшем» зеркалом?

— Это зеркало — центральный элемент мозаики. Но мозаика состоит из множества частей. Ваша часть — его восстановление, но чтобы вы могли к нему приступить, его сначала необходимо получить. Законно или нет — в данном контексте вопрос второстепенный. Важен результат: предмет должен оказаться здесь, в условиях, где вы сможете с ним работать месяцами, не опасаясь вмешательства.

— Вы хотите его украсть, — повторила я с усталой прямотой.

— Я хочу его вернуть туда, где с ним будут обращаться правильно, — поправил он. — Оно не должно десятилетиями пылиться в сейфе у человека, который приобрёл его, заплатив не деньгами, а чужими жизнями, и ценит только цифру в страховом полисе и факт обладания. Оно должно быть восстановлено, изучено и понято. А для этого его сначала нужно изъять из текущего… неадекватного хранения.

— И вы хотите, чтобы я его восстановила после этого «изъятия».

— Да, но чтобы эта возможность возникла, необходимо подготовить не только вас, мастера, но и всю операционную среду. Место, где будет происходить долгая работа, должно быть абсолютно безопасным и изолированным. Маршруты перемещения объекта — выверенными до сантиметра и секунды. Конкуренты и заинтересованные стороны — по возможности дезориентированными или нейтрализованными. Всё это требует сложного планирования и последовательных действий. Ваша часть в этом — быть готовой к моменту, когда объект окажется здесь. И, что не менее важно, вести себя до и после этого момента так, чтобы не привлечь к себе и к этому месту лишнего внимания.

Он говорил откровеннее, чем когда-либо прежде, раскрывая карты, которые до этого держал близко к груди. Но я чувствовала, что это лишь полуправда, призванная объяснить ровно настолько, чтобы обеспечить дальнейшее сотрудничество, но не настолько, чтобы я увидела всю картину целиком со всеми её тёмными углами.

— А почему я? — спросила я, глядя прямо на него. — Почему именно я? Вы же нашли меня не случайно.

— Ваша мать, Аделина, — начал он медленно, — была, возможно, лучшей в своём узком поле. Она начала работу над ним много лет назад, когда я еще был подростком. И обстоятельства сложились так, что её работа была прервана.

Он сделал паузу.

Я так и думала. Слишком много совпадений и слишком чисто подогнаны обстоятельства. Мать играла здесь свою роль. Но какую? И связано ли это с её уходом? Спросить сейчас — значит выдать свою уязвимость, показать, что это моё больное место. Он тут же использует это как рычаг. Нет, спрашивать пока рано, но я обязательно узнаю правду, позже.

— Вы — не только талантливый реставратор с уникальным, похожим на её, подходом. Вы — её наследница в прямом и профессиональном смысле. Вы обладаете интуицией, которой не научишь по книгам. И, кроме того, вы мотивированы. У вас, что называется, нет выбора. А в делах такого уровня мотивация, подкреплённая прямой необходимостью самый надёжный и потому ценный двигатель.

Это было цинично и, как это часто с ним бывало, правдиво.

Он видит меня насквозь. Видит долги, страх и отчаяние. Видит эту ненасытную, годами глодавшую меня потребность понять — почему она ушла? И он взял всё это, смешал в одну кучу и предъявил как мою единственную ценность.

— Вы использовали мою ситуацию, мои долги и мою беспомощность.

И моё прошлое. Он запустил механизм, зная, что я пойду до конца не только из-за денег, а чтобы наконец докопаться до правды. Он знает, что теперь я в игре, хоть мне и не раскрыли всех правил, но если он думает, что может просто мной управлять, он ошибается. Я – не мать. И свой интерес у меня теперь тоже есть. Игра началась.

— Я предложил сделку, — мягко парировал он. — Вы её приняли, взвесив, как вам тогда казалось, все риски. Я не скрывал, что преследую собственные цели. Вы в тот момент не спрашивали о них подробно. Вас интересовало спасение — ваше и вашего отца. Я его предоставил. Теперь настало время выполнять свою часть соглашения. Вам не нравится, что эта часть оказалась сложнее, чем вы ожидали? Добро пожаловать в реальный мир, Лира. Здесь редко всё бывает просто и честно.

Я опустила глаза в почти остывшую чашку. На поверхности чая плавала размокшая ромашка.

— А если я откажусь участвовать в… подготовке к «изъятию»? В этой «основной фазе»?

— Тогда вам попросту нечего будет реставрировать, — ответил он без колебаний. — Контракт будет считаться невыполненным по независящим от заказчика обстоятельствам — в данном случае, по неготовности исполнителя к получению объекта. Вы останетесь с чистой, но нищей биографией, без обещанного вознаграждения. И, что гораздо важнее в контексте вашего выживания, — без моей защиты. Те, кому сейчас де-факто принадлежит зеркало, рано или поздно узнают о вашем существовании и о вашей потенциальной связи с этим предметом. Они не станут разбираться в тонкостях договоров и ваших личных терзаниях. Для них вы станете проблемой, а проблемы в их мире имеют привычку исчезать.

Он произнёс это без тени угрозы.

— Я не стремлюсь вас запугивать, Лира. Я пытаюсь донести до вас полную картину. Вы уже внутри этой системы. Игроки, которые пытаются выйти из игры посреди решающей партии, редко покидают поле живыми и невредимыми. Их убирают. Как помеху.

— Что мне делать сейчас?

— То, что вы и делали. Учиться, работать и постепенно принимать правила нового мира. Завтра утром мы начнём практические занятия по безопасности. Это будет неприятно, сложно и, вероятно, унизительно для вас, но это необходимо. Чем лучше вы будете подготовлены, чем больше навыков и автоматизмов приобретёте, и тем выше будут ваши шансы. На всё.

Он поднялся с кресла.

— Выпейте ещё чаю, если хотите. Постарайтесь уснуть. Завтра потребуется ясная голова, собранность и готовность воспринимать новое. — Он направился к двери, но на пороге остановился и обернулся. — И, Лира… то, что вы услышали сегодня… Я не планировал, чтобы вы узнали об этом именно так, из-за угла. Но, оглядываясь назад, возможно, так даже лучше. Неопределённость и томительное ожидание неизвестного — они разъедают изнутри хуже самой горькой правды. Теперь вы знаете, где стоите. Дальше — ваш ход. Но помните, что отступать уже некуда. Тот мост сожжён. Есть только путь вперёд через подготовку, через тяжёлую работу и через преодоление собственного страха. Я могу проложить для вас этот путь, обеспечить ресурсы и дать знания, но идти по нему придётся вам.

Он вышел, мягко прикрыв за собой дверь. Я поставила кружку на поднос. Подошла к балконной двери и распахнула её настежь. Ледяной воздух ворвался в комнату, смешиваясь с тёплым воздухом у камина. Где-то там, за десятки миль, лежало зеркало, разбитое на семь частей. И где-то, гораздо ближе, в этом же самом замке, человек, который решил его вернуть любой ценой, готовил меня к роли в своей игре.

Глава 9: Игра в кошмары

Я проваливалась в сон и выныривала обратно, каждый раз с ощущением, что за мной наблюдают. Поэтому, когда дверь открылась, я уже была почти в сознании. Я почувствовала, как холодный воздух коридора влился в спёртое пространство моей спальни, и, открыв глаза, увидела его силуэт на пороге. Свет из коридора выхватывал его фигуру, и на мгновение я забыла как дышать.

Он был одет во что-то, что я раньше на нём не видела. Чёрная термоводолазка с длинным рукавом, облегающая каждый сантиметр его торса. Ткань была матовой, но под ней чётко читался каждый мускул — мощные плечи, рельефные бицепсы, упругие предплечья. Водолазка заканчивалась высоко на шее, подчёркивая линию челюсти. Ниже были чёрные спортивные шорты.

Я медленно села на кровати, сбитая с толку этим неожиданным видом.

— Вставай, — сказал он. — Сегодня переходим к практической части и начинаем физическую подготовку.

Я сглотнула, чувствуя, как сердце начинает биться чуть быстрее.

— Я не в форме для… для чего бы то ни было, — пробормотала я, отводя взгляд от его торса к окну, где за стеклом клубился предрассветный туман.

— Форма — это не данность, а навык. И его можно наработать, — он сделал шаг в комнату. — Для начала тебе нужно переодеться. Я оставил для тебя комплект на кровати.

Только сейчас я заметила аккуратно сложенную стопку одежды в ногах своей кровати. Чёрные лосины из плотного, матового материала и длинная футболка того же цвета. Рядом лежали спортивное бельё и носки.

— Надеюсь, угадал с размером.

Эти слова задели меня странным образом.

— Спасибо, — тихо сказала я, не глядя на него.

— Переодевайся. Я подожду в коридоре. У тебя пять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась сидеть на кровати, глядя на чёрную ткань. Потом медленно потянулась, взяла футболку. Я разделась, чувствуя себя неловко и уязвимо даже в пустой комнате. Надела бельё и лосины, которые идеально сели по фигуре, облегая бёдра и икры. Футболка оказалась чуть свободнее, но тоже села хорошо. Я надела носки и вышла в коридор. Он прислонился к стене напротив, скрестив руки на груди. Его взгляд медленно скользнул по мне — от носков до лица.

— Идём, — сказал он просто, оттолкнувшись от стены. — Первый урок — учиться чувствовать своё тело. Его возможности и его пределы.

Мы спустились в пустой зал.

— Разомнись, — скомандовал он, стоя посреди матов. — Постарайся медленно и без рывков.

Я начала выполнять простые упражнения, которые помнила со школьных уроков физкультуры. Наклоны, вращения, выпады. Я чувствовала, как он наблюдает за мной. Его взгляд был физическим прикосновением, скользящим по линии моей спины, когда я наклонялась, по изгибу ноги в выпаде.

— Ты слишком зажата, — сказал он через несколько минут. Он подошёл сзади, когда я пыталась дотянуться до носков. — Дыхание сбито. Ты дышишь грудью, а нужно животом.

Его руки легли на мои бока, чуть выше талии. Пальцы были тёплыми даже через ткань футболки.

— Вот здесь, — его голос прозвучал прямо у моего уха. — Почувствуй, как движутся мышцы. Вдох — они расходятся. Выдох — сжимаются. Дыши.

Я попыталась сосредоточиться на дыхании, но всё моё внимание было приковано к его рукам, лежащим на моих боках. К близости его тела за моей спиной. Казалось, что я только чувствую исходящее от него тепло.

— Лучше, — произнёс он и убрал руки. Я почувствовала мгновенное облегчение и… странную пустоту. — Продолжай.

После разминки он начал первые уроки защиты. Как падать. Как группироваться. Он показывал движения с грациозной силой, которая завораживала.

— Теперь твой черед, — сказал он, вставая после демонстрации безопасного падения на бок.

Я попыталась повторить, но чувствовала себя неловко.

— Расслабь плечи, — он присел рядом, и его рука легла мне на плечо, мягко надавливая. — Здесь всё напряжение. Падение — это способ минимизировать урон. Позволь ему случиться.

Я кивнула, пытаясь сделать, как он говорит. В следующий раз получилось лучше.

Потом мы перешли к базовым принципам освобождения от захватов. Он встал передо мной.

— Самый простой захват — за запястье. Человек хватает тебя вот так.

Он взял мою руку, а его пальцы обхватили моё запястье.

— Стандартная реакция — тянуть на себя. Это инстинкт, но он ошибочен. Ты даёшь противнику рычаг. Правильно будет шагнуть навстречу, в сторону захвата, и одновременно провернуть руку, используя точку давления на его большой палец. Вот так.

Он медленно, позволяя мне почувствовать каждое движение, провёл моей рукой по нужной траектории. Его пальцы направляли мои, а его тело было близко, и я чувствовала тепло, исходящее от него.

— Теперь сама. Возьми мою руку.

Я неуверенно обхватила его запястье.

— Сильнее, — сказал он тихо. — Не сжимай, как птенца. Хватай, как будто я пытаюсь утащить тебя в тёмный переулок. Почувствуй намерение.

Я сжала сильнее. Он легко, почти небрежно вывернул свою руку, и мои пальцы разжались от неожиданного давления.

— Видишь? Сила совсем не в мышцах, а в рычаге и в понимании анатомии. Повторяй.

Мы повторяли этот и другие приёмы снова и снова. С каждым разом его объяснения становились чуть менее формальными, чуть более… личными.

— Ты думаешь слишком много, — сказал он, когда я в очередной раз замерла, пытаясь вспомнить последовательность. — В схватке нет времени на размышления. Ты должна довести движение до автоматизма, чтобы тело двигалось само.

Его руки поправляли мою стойку, лёгким касанием направляли локоть, корректировали положение ног. Каждое прикосновение было кратким, но от каждого по моей коже пробегали искры. Когда он стоял сзади, показывая, как вывернуться из захвата за шею, его грудь на мгновение касалась моей спины, и дыхание касалось моего уха. Я замирала, чувствуя, как по всему телу пробегает дрожь, не имеющая ничего общего со страхом.

— Ты дрожишь, — заметил он, отступая. — От холода? Или от напряжения?

— От всего сразу, — честно ответила я, не в силах лгать под этим взглядом.

Уголок его рта дрогнул.

— Адреналин —это нормально. Но им нужно научиться управлять, иначе он предаст тебя в нужный момент.

***

После часа отработки базовых движений он сказал:

— Теперь попробуем в действии. Я буду атаковать, а твоя задача защищаться, используя то, что выучила.

Он подошёл, и сразу же использовал захват за предплечье. Я попыталась применить приём. Получилось неуклюже, но он позволил мне вывернуться.

— Неплохо, но ты всё ещё боишься сделать больно. Не бойся. На тренировке я контролирую силу. В жизни у тебя не будет такой роскоши.

Следующая атака была сзади. Его руки обхватили меня, прижимая к себе. Я замерла, ослеплённая этой внезапной близостью. Всё моё тело пришло в состояние повышенной чувствительности. Я чувствовала каждый мускул его груди и живота, прижатых к моей спине, тепло его бёдер, его дыхание у меня в волосах.

— Не замирай, а действуй.

Я рванулась и попыталась ударить локтем назад. Он легко парировал, а его хватка лишь слегка усилилась.

— Ты бьёшь наугад, Лира. Попробуй целиться.

Он отпустил меня, вышел вперед и показал движение.

— Поняла? Теперь ты.

Мы сошлись снова. Снова его руки обхватили меня. На этот раз я, собрав волю, резко откинула локти назад, целясь туда, куда он показывал. Один локоть попал в упругие мышцы живота, второй скользнул по рёбрам. Одновременно я попыталась присесть. Его хватка ослабла на долю секунды, и я выскользнула, сделав неловкий шаг вперёд.

— Уже лучше, но ты всё ещё держишься за идею «оттолкнуть». Попробуй вывести из строя. Если бьёшь — бей, чтобы сломать. Если выкручиваешь руку — выкручивай до хруста. Полумеры в реальном столкновении — билет на тот свет.

Я кивнула, переводя дыхание.

— Теперь попробуем что-то ближе к реальности, — сказал он. Его глаза сузились, и в них вспыхнул холодный азарт. — Я буду действовать быстрее, а ты защищайся как можешь.

Он не дал мне времени подготовиться. Резкий шаг вперёд, захват за предплечье с болезненным перекручиванием, рывок на себя, чтобы опрокинуть меня на маты, но инстинкт, вбитый за последние часы, сработал. Вместо того чтобы сопротивляться рывку, я, повинуясь вспышке той самой ярости, рванулась навстречу, вложив в движение весь вес тела, весь накопившийся страх и гнев.

Он явно не ожидал такого. Его равновесие, казавшееся незыблемым, нарушилось. Мы рухнули на маты вместе, в клубке переплетённых конечностей. Он оказался сверху, своим весом придавив меня, но его захват ослабел. Мир сузился до ощущений: жар его тела, давящего на моё; грубая ткань мата под головой; прерывистое дыхание — моё и его; пряный запах пота и адреналина.

Моё тело среагировало, и колено рванулось вверх.

Он среагировал с пугающей скоростью. Его бедро сместилось, приняв удар на себя. Боль отозвалась в моём колене, но импульс был передан. Его тело качнулось. В следующее мгновение он перекатился, используя инерцию нашего падения, и снова оказался сверху, но теперь его руки уже железными обручами фиксировали мои запястья, вдавливая их в мат над моей головой, а его колено плотно прижало мои бёдра к полу, лишая всякой возможности двигаться.

Мы замерли.

Наши лица разделяли сантиметры. Я видела всё: каждую каплю пота на его висках, сливающуюся у линии волн; тонкую сеть морщинок у глаз.

Моё сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его удары отдаются в груди Кая.

Никто не двигался. Он смотрел мне в глаза, а я смотрела в его. Я не отводила взгляд, хотя всё внутри трепетало. Моё тело, зажатое под ним, не расслаблялось ни на миг. Я ловила малейший намёк на изменение в его хватке, на смещение веса, на новый блеск в его взгляде.

Прошли секунды или минуты. Время в этом пузыре противостояния текло иначе.