Осколки наших чувств

Адель Малия

Осколки наших чувств

Часть 1: Осколки. Глава 1: Огонь у порога

Стекло – твердая жидкость. Отец рассказывал мне это, когда я была маленькой, укутавшись в одеяло с выцветшими шотландскими замками. Я зажмуривалась и представляла себе целые реки света, застывшие в причудливых формах рам и зеркал. Теперь я знала другую правду: стекло – это застывшая боль. Оно помнит. Помнит каждое неосторожное прикосновение, каждую трещину, рожденную гневом или отчаянием, каждый взгляд, полный ненависти или любви. Моя работа – залечивать эти раны, зная, что шрамы все равно останутся.

***

Холод в мастерской пробирался сквозь щели в рассохшихся рамах, впитывался в кисти, стоявшие в жестяных банках, смешивался с едким запахом скипидара, антисептика и моего немого страха. Я вдохнула, и легкие обожгла ледяная сырость, пахнущая плесенью и старыми камнями этого лондонского переулка, куда солнце заглядывало лишь на пару часов в день. Мои пальцы, шершавые от химикатов и усеянные сетью мелких порезов, дрожали, пытаясь уложить на место крошечный осколок зеркала XVIII века.

«Жемчужина на заказ для важной клиентки, которая не жалеет денег», – бурчал в трубку посредник, чье лицо я едва помнила.

Важная клиентка в своем особняке в Челси никогда не узнает, что истинная цена этой работы – не его внушительный чек, а пачка замороженных пельменей, буханка черствого хлеба и три дня зыбкого спокойствия, купленные ценой бессонных ночей и сведенной от напряжения шеи.

Я отложила пинцет, потянулась, и мои позвонки хрустнули, словно переламываемые сухие ветки. Взгляд, помимо воли, упал на грязно-белый конверт, лежащий на краю стола. Не нужно было его вскрывать. Я знала наизусть каждую уродливую цифру и каждое слово. Я помнила каждый вздох, каждую паузу в том унизительном телефонном разговоре. Долги отца. Его «бизнес», его «невезуха», его «последний шанс», который всегда оказывался первой ступенью в новую яму. И его голос, пропахший перегаром и дешевым виски, голос, который когда-то читал мне сказки:

«Лира, детка, ты же не дашь им меня убить? Они не шутят, ты должна понять. Они не шутят».

Нет, папа. Они не шутят. Их шутки пахнут бензином и выбитыми зубами. А я уже не знала, как спасать тебя и как спасать себя.

За окном, в кромешной тьме лондонского тумана, что-то двинулось. Неясная тень, скользнувшая по мокрой мостовой. Я замерла, слушая, как собственное сердце колотится где-то в горле. Просто кошка. Или ветер, гоняющий по переулку обрывки газет и пустые пачки из-под сигарет. Всегда просто кошка. Всегда просто ветер. Пока однажды не станет кем-то другим. Пока однажды тень не обретет форму и голос.

Они пришли ровно в девять вечера. Это был глухой удар кулаком по двери, от которого с полки над моей головой со звоном свалилась и разбилась вдребезги старая склянка с льняным маслом. Золотистая лужица медленно растеклась по грязному полу, и сладковато-горький запах миндаля вдруг смешался со смрадом моего ужаса.

– Маррэй! Открывай! Вежливость кончилась! – прорычал голос за дверью.

Я не дышала, прижавшись спиной к кирпичной стене. Может, уйдут. Может, решат, что никого нет, что я исчезла или испарилась, как туман над Темзой.

– Лира! – крикнул другой голос. – Мы знаем, что ты там. Выходи, поговорим. Не будем портить твое… имущество.

Последнее слово он произнес с издевательской усмешкой. Они знали, что у меня нет имущества. Только старые зеркала, которые я пыталась вернуть к жизни, и долги, которые медленно, но верно возвращали меня к небытию.

Я сделала шаг, оторвавшись от стены, потом другой. Рука сама потянулась к щеколде, движимая древним инстинктом – лучше встретить опасность лицом к лицу, чем ждать, пока она выломает дверь. Я открыла, и туман ворвался в мастерскую, неся с собой запах мокрого асфальта и гниющей листвы. Их было двое. Один – крупный, с бычьей шеей, втиснутой в воротник кожаной куртки, и крошечными, свиными глазками, блестящими в свете, падающем из комнаты. Второй – тощий, в дорогом, но безвкусном пальто, с лицом бухгалтера, пришедшего объявить о банкротстве, и лицом, на котором не читалось ничего, кроме легкой скуки.

– Ну что, красавица? – Бычья шея осклабился, обнажив желтые и неровные зубы. – Готовишь сюрприз для нашего босса? Или опять возишься насчет сроков?

– У меня есть часть, – прохрипела я. – К концу недели, я обещаю, будет все.

– Конец недели? – переспросил Бухгалтер. Он достал из кармана тонкую сигарету, не спеша прикурил, прикрыв ладонью пламя зажигалки. Едкий дым щекотал мои ноздри, вызывая приступ тошноты.

– Видишь ли, у нас горят сроки. А когда у нас горят сроки… – Он медленно повернулся, его взгляд скользнул через узкую улицу и уставился на фасад заброшенного магазина «Счастливые дни», уже много лет стоящего с заколоченными гнилыми досками окнами – уродливый памятник чьему-то разбитому бизнесу и несбывшимся мечтам. – …у нас начинает гореть и все остальное.

Он коротко кивнул своему напарнику. Тот, не меняясь в лице, достал из-за пазухи бутылку из-под пива, наполненную буро-желтой жидкостью, сунул в горлышко тряпку. Еще один щелчок зажигалки. Огонек дрогнул на ветру и коснулся промасленной ткани.

Нет. Только не это.

– Стой! – крикнула я, но мой голос утонул в свисте ветра.

Бутыль, описав короткую дугу, влетела в одно из окон магазина. Тишину ночи разорвал глухой хлопок, и оставшиеся стекла выбило ударной волны, рассыпав по тротуару хрустальным дождем. Огонь лизнул закопченные кирпичные стены, пополз вверх по деревянным балкам, с треском пожирая простоявшую десятилетия древесину. Через десять минут свет пламени осветил переулок адским заревом, отбрасывая на стены гигантские тени.

Я стояла на пороге, не в силах пошевелиться или отвести взгляд. Я чувствовала, как жар, волнами исходящий от пожара, опаляет кожу моего лица, сушит слезы, которые еще не успели выкатиться из глаз. Я понимала, что это не просто слезы от едкого дыма, плывущего к мне через улицу. Это были слезы бессилия. Я была песчинкой, которую вот-вот сметет ураган, вызванный чужими пороками.

– Это было последнее предупреждение, Лира, – голос Бухгалтера прозвучал прямо у моего уха, заставив меня вздрогнуть. Я даже не заметила, как он подошел так близко. – Следующий раз – твоя мастерская. С тобой внутри. Со всеми твоими… зеркальцами. Поняла?

Они ушли, не оглядываясь, а их фигуры растворились в клубящемся тумане так же бесшумно, как и появились. Я осталась одна. Передо мной пылали «Счастливые дни». Искры взвивались в черное небо, смешиваясь с моими слезами. Где-то вдалибзавыла сирена, но звук ее был слабым и безнадежным. Время вышло. Бежать было некуда. Спасать было некого. Даже отца, чьи долги привели меня к этому порогу, я уже не могла представить себе ясно.

Я сползла по косяку двери на порог, уткнувшись лицом в колени. Ткань джинсов быстро стала мокрой от слез. Я сжалась в комок, пытаясь стать меньше. Казалось, что я была ребенком, которого оставили одного в темной комнате, и от этого ребенка теперь требовалось принять взрослое решение.

И сквозь этот треск огня, шипение горящего дерева, сквозь собственное рыдание и вой сирены, я уловила другой звук. Плавный, почти бесшумный, не принадлежащий этому хаосу. Шорох шин по мокрому асфальту. Звук дорогого двигателя.

Я медленно подняла голову. Сквозь пелену слез, застилавшую взгляд, сквозь колеблющуюся завесу дыма и чада, я увидела черный, отполированный до зеркального блеска автомобиль, чьи плавные линии казались инородным телом в этом убогом переулке. Он остановился по другую сторону пылающей улицы.

Задняя дверь открылась, и из машины вышел мужчина. Его пепельно-белые, почти платиновые волосы казались отлитыми из серебра в отсветах безумного пожара. Его внимание было всецело поглощено огнем. Он стоял неподвижно и наблюдал, а руки засунул в карманы брюк.

И в этот миг я с пугающей ясностью поняла – моя старая жизнь, с ее страхами, долгами и жалкими попытками выжить, сгорела дотла, обратившись в пепел «Счастливых дней». Я сидела на холодном камне порога и смотрела, как горит здание напротив. В голове проносились обрывки воспоминаний – первый раз, когда они пришли, всего три месяца назад. Тогда они просто оставили записку в щели двери. Аккуратно сложенный листок с цифрами, которые казались нереальными и выдуманными. Я тогда еще думала, что смогу что-то исправить, договориться, найти деньги. Наивная дура.

Отец в последний раз звонил неделю назад. Голос у него был странный и отрешенный, будто он говорил уже из другого мира.

«Лира, – говорил он, и в трубке слышался присвист его дыхания, – если что… я не хотел».

Потом гудки. И больше он не отвечал. Я обзвонила все больницы, морги, даже участки. Ничего. Он просто исчез, оставив мне свои долги как прощальный подарок или как последнее доказательство своей неудавшейся жизни.

В мастерской стало жарко от близкого огня, но я продолжала сидеть, прижавшись к двери. Мои инструменты, которые никогда не предавали, лежали на столе. Стамески, кисти, банки с химикатами. Все, что осталось от того времени, когда утром я просыпалась с мыслями о работе, а не о долгах.

На полке у окна стояла старая фотография в простой деревянной рамке – мне лет десять, отец еще трезвый, улыбается, а глаза у него живые. Мы в его старой мастерской на окраине Эдинбурга, он учит меня отличать венецианское стекло от муранского.

«Смотри, дочка, – говорил он, поворачивая к свету изящный бокал, – вот здесь видишь эти крошечные пузырьки? Это как отпечатки пальцев мастера. Подделать невозможно».

Теперь эти пальцы тряслись от похмелья, а пузырьки в стекле напоминали мне о том, что все хорошее когда-то кончается. Что доверие – такая же хрупкая вещь, как и стекло.

Я наконец поднялась и отошла глубже в помещение, к рабочему столу. Рука сама потянулась к незаконченному зеркалу. Всего пару часов назад его реставрация казалась мне важным делом. Теперь это было просто куском стекла и металла. Как и я – просто человеком, которого загнали в угол.

Я подошла к окну и раздвинула занавеску. Пожарные уже расправляли рукава, но было видно – здание не спасти. Как и мою старую жизнь. Незнакомец все так же стоял у своей машины. Он достал телефон, что-то коротко продиктовал, не сводя глаз с пламени. Его поза была неестественно статичной, но в этой статичности чувствовалась скрытая энергия, как у хищника перед прыжком.

И тогда он повернул голову и посмотрел прямо на меня. Через всю ширину улицы, сквозь дым и танцующие языки огня. Его взгляд был таким пронзительным, что я инстинктивно отшатнулась от окна. Сердце заколотилось с новой силой. Кто он? Зачем приехал?

Может, новый кредитор, следующий в очереди? Или тот, кому отец должен больше всех, тот, чье имя никогда не называлось вслух?

Собравшись с духом, я снова выглянула. Он все так же смотрел на мою мастерскую, не двигаясь. Потом, очень медленно, поднял руку и поманил меня пальцем. Инстинктивно я покачала головой «нет». Он безжизненно улыбнулся и сделал шаг вперед, начиная пересекать улицу, направляясь к моей стороне.

Дым от пожара становился все гуще. Я закрыла лицо руками, пытаясь отдышаться и прогнать панику. Когда снова открыла глаза, он уже стоял на пороге моей мастерской, заполнив собой весь дверной проем. Высокий, под два метра, в идеально сидящем костюме, он казался существом из другого мира, занесенным сюда случайным вихрем. Его платиновые волосы лежали безупречными прядями, несмотря на дым и ветер, а ярко-голубые, почти светящиеся глаза отражали танцующие языки пламени, но в них самих не было ни тепла, ни жизни. Только лед. Лед, который, казалось, был холоднее самого лондонского тумана.

Он переступил порог, заполнив собой все пространство мастерской, и замер. Гул пожара, треск дерева, далекие сирены – все это смолкло, поглощенное безмолвной громадой его присутствия.

Он стоял спиной к адскому зареву, а отблески пламени цеплялись за острые скулы, за прядки волос, но не могли согреть лед его глаз. Он просто смотрел. Смотрел на всю мою жалкую, разбитую жизнь, выставленную тут как на витрине.

И в этой тишине, под этим тяжелым взглядом, горел не только магазин напротив. Догорали последние остатки надежды. Тлели иллюзии, что можно что-то исправить, договориться или убежать.

Сейчас я чувствовала, как рушатся стены моего маленького и хрупкого мира. Как трескается и рассыпается в пыль почва под ногами.

И поняла: огонь у порога был лишь началом. Настоящее пламя только что вошло в мою жизнь. И теперь ему некуда было деваться, кроме как внутрь.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения – подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 2: Предложение Дьявола

Он переступил порог, и воздух в мастерской изменился. Я замерла, почувствовав, как поджилки слабеют, а сердце начинает колотиться с такой силой, что его удары отдавались в ушах глухим стуком. Я стояла, прижавшись спиной к кирпичной кладке, и пыталась дышать поверхностно, чтобы не выдать свой животный страх.

Он остановился в двух шагах от меня, а его взгляд без всякой спешки совершал обход моей мастерской. Он скользнул по заставленным банками и склянками полкам, по кистям, торчащим из жестяных банок, по разводам старых пятен на деревянном полу. Он задержался на рабочем столе, где под лампой лежало незаконченное зеркало в серебряной оправе.

Потом его взгляд вернулся ко мне. Мужчина прошелся по моему лицу, задержался на запекшихся следах от слез, на покрасневших веках, на губах, которые я бессознательно кусала до крови. Он опустился ниже – на мой растянутый серый свитер с потертыми локтями, на джинсы, испачканные краской и клеем, на ноги, вжавшиеся в пол.

Тишина между нами растягивалась. Я слышала, как с улицы доносится приглушенный гул – крики пожарных, шипение воды, треск рушащихся балок. Но здесь, внутри, было тихо. Слишком тихо. Я боялась пошевельнуться, боялась издать звук, который разобьет эту хрупкую паузу и спровоцирует… что? Я не знала.

– Лира Маррэй, – наконец произнес он.

Я смогла лишь кивнуть. Горло сжалось так туго, что даже дыхание стало болезненным.

– Меня зовут Кай Ардерн. Я пришел обсудить твое положение.

Мое положение. Истерическая усмешка подкатила к горлу. Мое положение было настолько очевидным, что обсуждать в нем было нечего. Я стояла в своей мастерской, пахнущей страхом и разбитой склянкой льняного масла, а напротив горели последние остатки какого-то подобия безопасности.

– Вы с ними? – выдавила я наконец. – Следующий кредитор в списке? Если да, то вы опоздали. Они уже все забрали. Даже надежду. Осталось только это. – Я махнула рукой, указывая на хаос вокруг. – И я. Но, думаю, я вас не интересую.

Уголки его губ дрогнули. Это было настолько мимолетное движение, что я могла принять его за игру света от пожара. Но нет – это была тень реакции. Скорее, нечто вроде беззвучного вздоха, проявившегося на его безупречном лице.

– Я не коллектор. Угрозы, поджоги… Это для тех, кто мыслит категориями собачьей свалки: гавкни громче, отними кость. Примитивно и шумно.

– А вы? – вырвалось у меня. – Вы что предлагаете? Красивый гроб вместо ямы?

Уголки его губ дрогнули, будто его слегка кольнула моя грубость.

– Я предлагаю отменить приговор. Но для этого нужно выйти из той системы, где он вообще выносится. Твоя старая система, Лира, – это и есть твой смертный приговор. Она тебя уже почти перемолола.

Он сделал шаг вперед, и я инстинктивно отпрянула. От него пахло – и это было так неожиданно, что на секунду отвлекло меня от страха. Он пахнул морозным воздухом высокогорья и чистотой. Пахнул кожей дорогого автомобильного салона, обработанной воском.

– Я знаю об Элларде Маррэе всё. Хронологию его падений. Масштаб последней, роковой авантюры, – он заговорил тихо, но каждое слово падало с весом гирьки. – Тридцать семь тысяч основного долга. Проценты Липпера, которые удваивают сумму каждый месяц. У тебя нет активов. Твой доход – капля в море этих процентов.

Он посмотрел на меня так, будто видел насквозь мой страх, пустые счета и бессонные ночи.

– Для банка ты – не клиент. Ты – мусор на их пороге. А для Липпера… – Кай сделал едва заметную паузу, давая мне самой додумать. – Для Липпера ты расходный материал. Ты исчерпана, Лира. И он выжмет из тебя последнее, а оболочку выбросит. Как всегда.

– Он не хотел… – начала я по глупой, детской привычке – защищать того, кто уже давно перестал быть тем отцом, которого я помнила.

– Намерения, – мягко перебил он, – это валюта, которая ничего не стоит в мире, где правят факты и цифры. Факты таковы: тридцать семь тысяч фунтов стерлингов основного долга. Проценты, начисляемые Гордоном Липпером – это имя человека которому должен твой отец, а точнее уже ты. Твой доход нестабилен и не покрывает даже процентов. Статистическая вероятность того, что ты когда-либо выберешься из этой долговой ямы, стремится к нулю.

– Зачем… зачем вы мне все это говорите? Чтобы я окончательно поняла, как глубоко я закопала себя? Я и так это знаю. Я чувствую это каждую секунду. Я вижу эти цифры, когда закрываю глаза. Вы думаете, мне нужно напоминание?

Он молчал секунду, а его ледяные глаза изучали мое лицо. Казалось, он впитывает каждую морщинку страха, каждую дрожь, каждый признак распада.

– Я говорю это, – произнес он наконец, – чтобы ты осознала: твоя старая система координат разрушена. Правила, по которым ты пыталась играть, больше не действуют. Ты находишься за пределами всех обычных решений и теперь у тебя есть два пути. Первый – продолжать падать, пока не достигнешь дна, которое для таких, как Липпер, всегда оказывается могилой. Второй… принять новое правило. Моё правило.

Он снял с правой руки тонкую черную кожаную перчатку и продолжил:

– Ваш посредник мистер Элдридж. Человек болтливый, если найти правильный ключ. И безмерно гордый «своими» мастерами. Он показывал фотографии работ. В частности, те заказные пасхальные яйца Фаберже для анонима. И зеркало леди Хестер.

Я онемела. То самое зеркало, над которым я билась три недели, пытаясь вернуть ему не блеск, а само настроение утраченного утра – мягкий свет, который оно должно было ловить в будуаре XVIII века. Об этом я, конечно же, не писала в отчете. Это было моей чудаковатой целью.

Кай медленно перевел взгляд с инструментов на меня.

– Он сказал: «Она не чинит, она воскрешает». Мне требуется именно твой… специфический взгляд на вещи. Ты работаешь не со стеклом. Ты работаешь с его памятью. Именно такой подход мне и нужен.

Во мне, сквозь толщу страха, что-то дрогнуло.

– Для чего? – спросила я, и голос мой обрел хрипловатую твердость. – Что нужно реставрировать?

– Нечто утраченное, – ответил он уклончиво, и его пальцы в черной кожаной перчатке непроизвольно сжались. – И только тот, кто видит в трещине историю удара, а в потускнении – след взгляда, сможет… вернуть связь.

– Какая связь? Вы говорите загадками.

– Практическими терминами, – он резко выпрямился, отсекая тему. – Мои условия просты и не подлежат обсуждению. Во-первых, это абсолютно секретно. Никто. Ни единая душа не должна знать ни о нашем разговоре, ни о твоем решении. Во-вторых, если ты согласишься, мы уедем сегодня же. Сейчас. Из этого города и из этой жизни. Третье – я назову тебе сумму за работу. Она будет настолько велика, что после её получения ты могла бы начать всё с чистого листа где угодно. Но твоя ситуация требует действий быстрее, чем банковские переводы.

Он сделал едва заметную паузу, давая мне это осознать.

– Поэтому четвертое условие: если ты скажешь «да», я лично покрою все долги Элларда Маррэя перед Гордоном Липпером завтра же. Твой отец будет в безопасности. Финансово – мёртв, но физически – жив. Это произойдет до того, как мы приступим к работе. Как аванс доверия.

– Аванс доверия? Как я вообще могу вам доверять?

– Ты не можешь, – холодно констатировал он. – И это пятый пункт. Мы поговорим о доверии в пути. Сейчас же тебе остается принять на веру один неоспоримый факт: у тебя нет другого выхода. Совсем. А у меня есть то, что тебе отчаянно нужно, чтобы спасти жизнь отца и свою собственную шкуру.

Он наклонился чуть ближе.

– А взамен, у тебя есть то, что мне… необходимо. Отчаянно необходимо. В тебе самой. Так что решай, Лира. Секретность, отъезд сегодня, деньги, свобода для отца – в обмен на тебя и твой дар. Принять или продолжить гореть.

Его слова повисли в воздухе. Я почувствовала, как всё внутри меня на мгновение провалилось в немую тишину. А потом откуда-то из глубин поднялась дрожь. Я сжала кулаки, чтобы он не видел, как трясутся пальцы.

– Ты должна согласиться, потому что альтернатива – не тюрьма, а крематорий, который уже начал свою работу напротив. Гордон Липпер не остановится. Сегодня он сжег бесхозное здание. Завтра, когда ты не сможешь заплатить даже символического взноса, он сожжет эту дверь. И все, что за ней. Я не угрожаю тебе. Я описываю неизбежное развитие событий, основанное на его предыдущих методах работы.

Он был прав. Черт возьми, как же он был прав. Я чувствовала запах гари, вливающийся в мастерскую, видела, как отблески пламени пляшут на моих инструментах, превращая их в какие-то ритуальные предметы. В груди сжимался ком, и я знала – это не просто страх. Это знание. Знание того, что он говорит правду.

– А если я не справлюсь? Если то, что вы хотите, окажется мне не по силам? Что тогда?

Он не ответил сразу. Он снова посмотрел на меня, и на этот раз его взгляд был иным. Неподвижная гладь его глаз как будто пошевелилась, и в глубине я увидела отражение не только пламени из окна, но и чего-то еще. Тени, которая жила там давно и научилась не показывать себя.

– Ты справишься, Лира, – сказал он тихо, и в его бархатном голосе впервые появилась легкая хрипотца. – Потому что у тебя, как и у меня, больше нет пути назад.

После его слов я сразу же это почувствовала кожей, тем самым внутренним чутьем, которое всегда подсказывало мне, где в стекле скрыта самая глубокая, невидимая глазу трещина. Это было в едва заметном напряжении его скул. В том, как тень легла на его лицо. В том, как он, говоря «как и у меня», неосознанно провел большим пальцем по черному металлу перстня на мизинце, будто проверяя, на месте ли он.

Он носил свою нужду не как я – не как открытую рану. Он носил ее как старый, идеально сросшийся перелом, который все равно ноет перед дождем. Он спрятал ее под слоями льда и контроля. Но она была там. Я ощутила ее.

И это меня погубило.

Это было оно – это внезапное, почти мистическое узнавание. Узнавание в другом потерянном человеке. Иллюзия того, что я не одна. Что есть кто-то, кто говорит на том же язык застывшей боли.

Это была моя первая и непростительная ошибка. Принять холодное эхо за родственный голос. Сплести из случайного созвучия душ целую историю спасения. Перепутать глубину с пониманием.

Я медленно отвела взгляд, уставившись в окно, где синие огни пожарных машин уже смешивались с багровым заревом. Мой старый мир – мир долгов, страха, жалких попыток выжить и теплых воспоминаний об отце – умирал там, в дыму и пламени. Он сгорал на моих глазах. А новый… новый стоял передо мной, предлагая сделку, условия которой я не понимала до конца, последствия которой не могла просчитать.

Я сделала глубокий вдох. Воздух был горьким от гари, едким от дыма и соленым от моих собственных невыплаканных до конца слез. Я сжала кулаки, и почувствовала, как короткие ногти впиваются в ладони.

– Если я соглашусь… – начала я. – Вы заплатите завтра утром? Без условий? Липпер получит свои деньги, и его люди… они отстанут?

– Первым же переводом, как только откроются банки, – кивнул он. – Гордон Липпер получит полную сумму долга с учетом всех своих грабительских процентов. Он и его люди исчезнут из твоей жизни навсегда. Ты получишь от меня два часа, чтобы собрать личные вещи и профессиональные инструменты. Никаких прощаний. Никаких звонков. Никаких записок или электронных писем. Ты исчезаешь из этого мира на некоторое время. Мой водитель поможет донести вещи до машины.

– А мой отец? – вдруг вырвалось у меня, прежде чем я успела подумать. – Если вы знаете о нем так много… вы знаете, где он? Жив ли он?

– Он жив. На данный момент – в полном здравии, если не считать обилия алкоголя в крови, – произнес он без тени осуждения или насмешки. – Он у своего очередного собутыльника в привычном для себя состоянии. Искать его сейчас – все равно что пытаться вычерпать океан чайной ложкой. Ты потратишь последние силы и найдешь лишь то, от чего тебе станет еще больнее. Сейчас твоя единственная разумная задача – спасти себя. И это не эгоизм – это необходимость.