Осколки наших чувств

Закончив с инструментами, я подошла к узкому шкафчику в углу, служившему мне гардеробом. Я сложила вещи в простую холщовую сумку, не глядя. Потом остановилась перед маленьким зеркальцем, прибитым к дверце шкафчика. Мое отражение было бледным и с огромными темными кругами под глазами. Светлые волосы, некогда густые и блестящие, теперь висели тусклыми, неопрятными прядями. Я отвернулась.

На полке лежала та самая фотография в рамке. Отец улыбался на меня с того снимка, с того давнего, солнечного дня, когда мир еще казался безопасным, а его руки — самыми надежными на свете. Я вынула фотографию из рамки, погладила пальцем по его лицу, и что-то острое сжалось у меня в груди. Потом сунула снимок во внутренний карман рюкзака, а рамку оставила на полке.

Потом я обошла мастерскую, касаясь предметов, как бы прощаясь. На краю стола лежал тот самый осколок венецианского зеркала, над которым я корпела сегодня. Он был не больше ладони, неправильной формы, с фрагментом причудливого серебряного листа по краю. Я взяла его и сжала осколок в кулаке. Боль была ясной и привязывала меня к реальности и к этому решению. Я разжала пальцы. На коже остались красные полосы, но без крови. Я сунула осколок в карман джинсов, как напоминание о том, что я могу причинять боль, и о том, что я могу ее терпеть.

Я накинула на плечи старую дубленку, взяла рюкзак с инструментами в одну руку, холщовую сумку — в другую. Один последний взгляд вокруг. Здесь была вся моя жизнь — бедная, трудная, наполненная страхом, но все же моя. И сейчас я добровольно оставляла ее.

Я потушила свет и вышла, закрыв за собой дверь. Оглядываться я не стала — в этом уже не было смысла.

На улице было холодно и сыро. Туман, смешавшись с дымом, висел едкой пеленой, резавшей глаза и горло. Пожарные уже почти справились с огнем в «Счастливых днях». Вода ручьями стекала по брусчатке, смешиваясь с пеплом и образуя грязную кашу. Синие огни мигали, освещая лица усталых пожарных и редких зевак, собравшихся на другом конце переулка.

И в стороне от всей этой суеты, стоял автомобиль. Его фары, тусклые в тумане, пробивали два рассеянных желтых луча. Задняя дверь со стороны тротуара была приоткрыта.

Я постояла секунду, глядя на эту машину. Она казалась инопланетным кораблем, приземлившимся в моем убогом мире. Последний мост между прошлым и будущим, между тем, кем я была, и тем, кем мне предстояло стать.

Я сделала шаг. Потом другой. Брусчатка под ногами была мокрой и скользкой. Я прошла мимо лужи с отражением багрового неба, мимо обгоревшего куска вывески «…астливые д…», мимо пожарного рукава, из которого еще сочилась вода.

Подойдя к машине, я заглянула внутрь. Салон был погружен в полумрак, освещенный лишь мягкой голубоватой подсветкой приборов и экранов. Кожа сидений была темно-серой и матовой. Я увидела фигуру Кая. Он сидел в дальнем углу на заднем сидении, и смотрел на планшет, зажатый в его изящных пальцах.

Я забралась внутрь, поставив сумку на пол, прижимая к себе рюкзак. Дверь закрылась сама собой, и сразу же внешний мир отступил.

Машина тронулась так плавно, что я почти не почувствовала толчка. Мы поехали, медленно объезжая пожарные машины, выезжая из переулка на пустынную в этот час ночи улицу.

Я прижалась лбом к холодному стеклу окна и смотрела, как мой переулок, моя мастерская и весь мой старый мир уменьшается в тумане и дыме, пока не превращается в смутное пятно света в темноте, а потом и вовсе исчезает.

Кай отложил планшет в сторону.

— Спи, — сказал он просто, без интонации. — Дорога займет много часов.

Я не ответила. Я просто смотрела в его глаза, отражавшие теперь лишь темноту салона и мое бледное лицо в окне. И думала о том, что только что совершила свою первую и, возможно, самую страшную ошибку. Я увидела в глубине его глаз боль и приняла ее за понимание. Я поверила, что холод может быть убежищем, и теперь мне предстояло узнать, какова цена этого убежища.

Если вам понравилась глава и вы ждете продолжения — подписывайтесь на мой телеграм-канал: Адель Малия | автор. А ещё там много информации о других книгах, арты и расписание выхода глав❤️

Глава 3: Дорога в никуда

Проснувшись ближе к полудню следующего дня, машина всё также несла нас по дороге. Кай либо смотрел в свое окно на мелькающую темноту, либо скользил пальцами по экрану планшета.

Я сидела в своем углу и пыталась не думать, но мысли приходили сами. У меня в руке был старый телефон — последний амулет из прошлой жизни. Он лежал на моей коленке, а мне нужно было поставить точку или услышать, как точка поставлена кем-то другим.

Я набрала номер, который знала лучше своего собственного. Поднесла трубку к уху. В салоне тишина вдруг натянулась. Кай не шевельнулся, но я почувствовала малейшее изменение, будто всё его внимание сфокусировалось на звуке гудков в моей трубке.

Гудок…

Гудок…

Я закрыла глаза и увидела старую квартиру отца. Телефон звонит на тумбочке, заваленной пустыми пачками из-под сигарет и квитанциями. Он лежит на кровати, отвернувшись к стене, или его уже нет там. Или телефона нет. Или…

Абонент временно недоступен…

Голос автоответчика был вежливым и бесконечно далеким. Я не клала трубку еще несколько секунд, слушала ровное бип-бип-бип разрыва связи. Потом экран погас, отразив мое искаженное лицо. Теперь нить оборвалась окончательно. Я была человеком, который только что сам себя стер из реальности. Я бросила телефон на сиденье. Он отскочил и упал на пол, а я не стала его поднимать.

— Он не ответит, — сказал Кай.

— Вы знаете это наверняка?

— Я знаю тип людей. Они либо прячутся глубже, либо уже нашли способ забыться. И то, и другое делает их недосягаемыми.

— Вы говорите о нем, как о вещи.

— Я констатирую факт. Сентименты не изменят его состояние.

Я снова уставилась в окно. Где-то впереди начало всходить солнце, окрашивая горизонт в грязно-серый, потом в сизый цвет. Очертания холмов проступили четче. Они были голые, покрытые короткой пожухлой травой и пятнами вереска.

— Куда мы едем? — спросила я.

— На север. В Шотландию.

Я сделала глубокий вдох, собирая остатки воли, которые еще не растворились в страхе и усталости.

— И что же это за работа? Вы все еще не сказали. Что я буду реставрировать? Месяцы изоляции — это не для починки треснувшего витринного стекла.

Он отложил планшет, сложив пальцы на коленях.

— Ты будешь работать с одним зеркалом, но его пока нет.

Я уставилась на него, не понимая.

— Его… нет?

— Оно вскоре появится, а пока что тебе нужно будет привыкнуть к новому месту, к инструментам. Освежить руку на других предметах. В замке достаточно материала для разминки.

«Замок». Это слово прозвучало так естественно, как будто он говорил о загородном коттедже.

— Вы покупаете его? Это зеркало?

— Это не имеет значения. Важно то, что когда оно окажется у нас, ты должна быть готова. Твое восприятие должно быть чистым и незамутненным предвзятостью.

Во мне дрогнуло профессиональное любопытство, заглушаемое тревогой.

— Вы хотите, чтобы я работала вслепую? Как хирург, который не знает, что за орган перед ним?

— Я хочу, чтобы ты почувствовала его. Без ярлыков, без истории и без цены в аукционном каталоге. Как ты чувствуешь все свои осколки. Только так можно вернуть то, что утрачено.

— А что утрачено? — настаивала я. — Вы говорите загадками. Это философия или техника?

На его плотно сжатых губах дрогнула тень чего-то, что могло бы быть улыбкой, если бы в ней было хоть капля тепла.

— И то, и другое. Для такого зеркала — это одно и то же. Ты узнаешь, когда увидишь. А пока… — он жестом указал на окно, — смотри. Ты пропускаешь дорогу.

Я снова повернулась к стеклу. Мы уже давно миновали разрозненные огни городов. Теперь за окном плыл другой мир. Холмы, одетые в платья из рыжего вереска и темно-зеленого мха, поднимались к низкому, затянутому облаками небу. Деревья, в основном упрямые сосны и кое-где рощицы дубов, уже начали терять листву; огненные и багровые пятна мелькали в свете фар, чтобы тут же раствориться в темноте.

Потом пошел дождь. Сначала редкие капли, шлепавшие по крыше, а потом он обрушился всерьез. Стекло запотело от контраста температур.

Дождь немного размыл лед внутри меня. Я снова заговорила, не глядя на него, а глядя в свою прочерченную на стекле дорогу.

— А что, если я не смогу? Что, если это зеркало окажется просто… зеркалом? Без души, без памяти? Или если я не найду то, что вы ищете?

— Тогда ты ничего не потеряешь. Ты получишь свои деньги и свободу. Я же не требую гарантий. Я требую только твоего полного погружения и твоего молчания.

— А вы? Что вы потеряете?

Пауза затянулась так долго, что я уже решила, что он не ответит.

— Я потеряю время, — сказал он наконец. — А времени, Лира, у некоторых из нас не так много, как кажется.

Через два часа дождь стих, превратившись в изморось. Туман начал стелиться по низинам между холмами, закручиваясь призрачными клубами и цепляясь за одинокие деревья. Пейзаж становился все более суровым и безлюдным.

Дорога свернула, нырнув в туннель из дубов, чьи ветви с шорохом скользили по крыше, будто пытались удержать нас. И через несколько минут, вырвавшись из этой зеленой мглы, мы выехали на узкий, каменный мост, перекинутый через черную воду. А за ним, в разрыве тумана, стоял одинокий комплекс заправочных колонок и крошечная лавка с тускло горящим желтым светом.

Водитель заглушил двигатель, и тишина, уже не автомобильная, а природная, хлынула внутрь.

— Выдохни немного, — сказал Кай. — Хочешь кофе?

Простое предложение прозвучало как техническая необходимость, но я все равно кивнула, парализованная внезапной возможностью движения. Он вышел, и я, отстегнувшись, последовала за ним.

Я вдохнула воздух полной грудью, и это было похоже на первое дыхание после долгого удушья. Он вернулся через пару минут, протянув два бумажных стакана. Я приняла свой, прижала ладонями к груди, чувствуя, как жар просачивается сквозь картон.

Мы стояли, прислонившись к капоту, и смотрели, как туман клубится над ущельем.

— В какой город мы, собственно, держим путь? — спросила я наконец, делая глоток. Кофе был крепким, горьким и обжигающе правдивым.

— В Глазго, — ответил он, и его взгляд, казалось, терялся где-то в серой дали, куда вела дорога. — Но конечная точка — не город. Мой дом находится за его чертой.

— Так вы оттуда? Из Глазго? — настаивала я, чувствуя, что этот крошечный кусочек биографии — первая что-то значащая деталь в его безупречно пустом портрете.

Он медленно повернул голову, и его взгляд стал пристальным, будто он решал, стоит ли этот факт тех граммов доверия, которые он за собой повлечет.

— Родом оттуда, да, — сказал он наконец, отводя глаза. — Но это было давно. Город изменился. А вот это… — он жестом обвел горизонт, — это меняется куда медленнее. Иногда кажется, что совсем не меняется.

— И это вас утешает? Постоянство камней и вереска?

— Это не утешает, а напоминает о масштабе. Наши жизни, наши драмы… они такие короткие и быстрые. А эти холмы видели, как рождаются и умирают целые поколения. Зеркало, с которым тебе предстоит работать… оно из той же категории явлений.

Он допил свой кофе одним долгим глотком и смял стакан. Прозвучал тихий хруст картона. Затем точным, почти небрежным движением он отправил его в урну за несколько шагов.

— Пора, — сказал он. — Дорога займет ещё несколько часов.

Обойдя машину, он открыл мне дверь. Этот старомодный жест, исполненный с автоматической вежливостью, казался теперь более многозначительным, чем просто этикет.

Я села, и он, убедившись, что дверь плотно закрылась, устроился на своем месте. Мир снова сузился до размеров салона, но теперь в нем витал горьковатый запах кофе и отзвук странно личного разговора.

Мы тронулись. За мостом дорога метнулась вверх, петляя меж скалистых выступов, с которых низвергались хрустальные нити только что прошедшего дождя. В глубоких ущельях, куда едва доставал свет фар, белели и пенились ленты рек, их яростный гул заглушался толщей стекла и стали. Мы поднимались все выше, и каждый новый поворот открывал все более безжалостную и величественную картину — мир, созданный не для людей, а для ветра, камня и вечности. И куда бы мы ни ехали, я понимала, что везем мы с собой не просто молчание.

Через два часа дорога свернула, и через несколько минут мы выехали на узкий каменный мост, а за ним стоял он.

Замок.

Суровая громада из темного камня, отполированного дождями и временем. Две массивные круглые башни по бокам, узкие, высокие стрельчатые окна и крыша, поросшая мхом у основания.

Ни одного огонька в окнах. Только тусклый фонарь у огромных дубовых ворот, отбрасывающий дрожащие желтые блики на мокрую брусчатку внутреннего дворика.

Машина остановилась, а затем открылась дверь, и мне в лицо ударил воздух, пахнущий озерной тиной, мокрым камнем и прелой осенней листвой. Я вышла, и камень под ногами показался ледяным даже сквозь подошвы кроссовок. Кай вышел с другой стороны.

— Мой дом, — произнес он. — А теперь и твой на ближайшее время.

Он двинулся к воротам, не оглядываясь, а я последовала за ним. Массивная дверь со скрипом, но удивительно легко уступила его напору, открыв черный провал входа.

Потом я различила слабый желтоватый свет, исходящий от бра со свечами на стенах.

И тогда я их увидела. Зеркала.

Они были повсюду. Большие, в резных дубовых рамах, почти во весь рост, висели на каменных стенах. Маленькие, овальные, в серебряных оправах, стояли на массивных темных консолях. Их стекла, поймав дрожащий свет свечей, оживали, превращаясь в глаза. Множество глаз, смотрящих из прошлого. Я замерла на пороге, и мне почудилось, что отражения в них — иная реальность. Что девушка, застывшая там в испуге, входит в замок не сейчас, а давным-давно. И что тени за ее спиной двигаются не в такт моим движениям.

— Это… ваша коллекция? — прошептала я, чувствуя, как холодок пробегает по коже.

— Инвестиции и способ заполнить пространство, — отрезал он, снимая перчатки. — Пойдем, я покажу тебе твои апартаменты.

Он повел меня через холл. Мы прошли под аркой в длинный, слабо освещенный коридор. Стены здесь были отделаны темным деревом, на них висели портреты суровых мужчин и бледных женщин в старинных костюмах.

— Столовая и библиотека справа, — он указывал на двери, не замедляя шага. — Кухня и мои покои — в противоположном крыле. Твое пространство ограничено вторым этажом, этим коридором и восточной башней, где расположена мастерская. Не советую нарушать эти границы.

Мы поднялись по широкой лестнице с дубовыми перилами. На второй этаж выходили высокие окна с витражами в верхней части, сквозь которые лился тусклый свет.

Наконец он остановился у одной из двери.

— Здесь.

Он открыл дверь, и я зашла первой. Комната оказалась просторной и… странно двойственной. Это был гибрид спальни и гостиной.

Справа от входа располагалась зона для жизни: большая кровать с темным деревянным балдахином и плотными шерстяными занавесями. Рядом — камин из темного камня с кованой решеткой, на подставке лежали аккуратно сложенные дрова. Напротив — книжные полки, пока пустые, и высокое, очень широкое окно, вернее, стеклянная дверь, ведущая на небольшой балкон.

Но главным, что сразу бросилось в глаза, был туалетный столик у стены. Старинный, из орехового дерева, с откидной крышкой и тремя зеркалами — одним большим по центру и двумя меньшими по бокам на шарнирах.

— Здесь есть все необходимое, — сказал Кай, войдя и оставшись стоять посередине комнаты, будто не решаясь нарушить мои границы. — Ванная — за той дверью. Вода горячая, котел работает исправно. Дрова для камина пополняются. Еду будут приносить и оставлять у двери в коридоре в установленные часы. Ты не должна испытывать недостатка ни в чем материальном.

Я подошла к стеклянной двери и толкнула ее. Она открылась с тихим скрипом, и я вышла на балкон. Холодный воздух обжег легкие. Вид отсюда был одновременно захватывающим и подавляющим. Прямо внизу, за узкой полосой запущенного сада, темнели воды неизвестного мне озера, уходя в туманную даль. Справа высилась мрачная стена одной из башен. Было тихо, пусто и невероятно одиноко.

— А связь с внешним миром? — спросила я, не оборачиваясь.

— Ее нет и не будет. Это часть условий, помнишь? Твои новые инструменты —в мастерской и все твое внимание должно быть там.

Он помолчал.

— Привыкай к тишине, Лира. Она здесь — твой главный союзник. И главный враг.

Я вернулась в комнату, закрыв за собой дверь.

— И что теперь? Я просто жду, когда появится это загадочное зеркало, попутно латая старый хлам?

— Теперь ты ужинаешь, отдыхаешь с дороги, — он повернулся к выходу. — Завтра утром, в девять, я принесу тебе в мастерскую договор и первый объект для работы. Обычное треснувшее зеркало в недорогой раме.

На пороге он задержался, его взгляд скользнул по пустому туалетному столику, потом по моему лицу, а затем он вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним.

Я подошла к столу и открыла свой старый рюкзак. Оттуда пахло лондонской пылью, скипидаром и страхом. Я вынула пинцет с костяными ручками и рядом положила осколок венецианского зеркала. Теперь это единственная знакомая вещь в этом чужом пространстве.

Спустя какое-то время раздался тихий стук в дверь. На полу в коридоре стоял поднос. Дымящаяся тарелка супа, хлеб, кувшин воды. Я принесла поднос внутрь, поужинала, почти не ощущая вкуса. Потом разожгла камин — больше для света и ощущения жизни, чем для тепла. Огонь оживил комнату, отбросив танцующие тени на стены и… на зеркала. В их глубине теперь плясали отраженные огоньки, словно в них тоже горели далекие очаги.

Я подошла к балконной двери и прижалась ладонями к стеклу. Где-то внизу, во тьме, плескалась озерная вода о камни. Где-то в этом же крыле, за многими стенами, находился Кай, человек-загадка, купивший меня за долги, чтобы я «разбудила» зеркало-призрак.

Дорога закончилась. Теперь началось заточение, и первым испытанием была не работа, а эта комната и эта тишина. Я потушила свет, оставив гореть только камин, и забралась в огромную, холодную постель. И лежала там, слушая, как трещит огонь, и чувствуя на себе незримый взгляд множества темных стекол, развешанных по всему замку. Они были свидетелями, а я с этой минуты стала частью того, что им предстояло увидеть.

Глава 4: Первые правила лжи

Будильник прозвенел ровно в семь. Я открыла глаза и долго лежала неподвижно, уставившись в темную бездну под потолком.

Я села, и потянувшись к тумбочке, наткнулась пальцами на холодный фаянс кувшина, и это прикосновение окончательно вернуло меня в реальность.

Ступив босыми ногами на густой ковер, я все равно ощутила сквозь его ворс холод каменных плит. Я дошла до стеклянной двери балкона и прижалась к идеально прозрачному стеклу, за которым клубился предрассветный туман, пожирающий очертания парка и превращающий озеро в молочное пятно, лишенное горизонта и надежды.

Ровно в восемь тридцать я вышла в коридор, где на полу у порога уже ждал поднос с завтраком. Я отнесла все это внутрь и ела, сидя на краю кровати.

Замок при дневном свете обрел странную читаемость, проявившись в коридорах с темными панелями, и в тех местах, где он все же прорывался творил чудеса и кошмары. Лучи низкого осеннего солнца падали на каменные плиты пола и стены, рождая кроваво-красные и синие пятна, которые ползли вверх.

***

Моя ладонь была влажной, когда я взялась за холодный металл, и дверь в мастерскую отворилась.

На полках, в идеальном порядке, были разложены инструменты. Здесь же стояли приборы, о которых я знала лишь понаслышке: ультразвуковой увлажнитель, цифровой микроскоп, набор для инъекционного склеивания с микрошприцами, чьи иглы могли проникнуть в сердцевину поры, — а на отдельном стеллаже за стеклом располагались банки с химикатами, каждая с безупречной этикеткой, содержащей не только название, но и формулу, температуру вспышки и класс опасности.

В центре всего возвышался стол. На нем, прикрытые мягкой серой тканью, лежало несколько предметов, а вокруг разместились зеркала.

— Пунктуальность — достойное начало, — прозвучал голос справа, из зоны тени, и я вздрогнула, не успев заметить его присутствия.

Кай стоял, прислонившись к каменному выступу рядом с сундуком из черного дерева, одетый в костюм цвета пепла и утреннего тумана, без пиджака, в тонком шерстяном жилете и рубашке.

— Я всегда прихожу вовремя, — сказала я. — Это экономит нервы, и клиенту, и мне.

Он кивнул, оттолкнувшись от стены, и сделал несколько плавных шагов в свет, так что между нами легла широкая гладь стола.

— Рациональный подход. Осмотрелась?

— Это… все, о чем можно было мечтать, — призналась я честно, проводя ладонью по краю стола. — И одновременно все, чего можно было бояться. Совершенство обладает свойством давить, напоминая о собственном несовершенстве.

Уголок его рта дрогнул на миллиметр, так и не став улыбкой.

— Я не верю в полумеры. Пространство должно либо служить безоговорочно, либо исчезнуть. Любой дискомфорт, любая нехватка — это помеха на чистой частоте. А я, как ты помнишь, плачу за чистый сигнал и за концентрацию.

Слово «плачу» повисло в воздухе между нами, потянув за собой шлейф образов: долги, имя Липпера и чек на спасение.

— Прежде чем ты прикоснешься к чему-либо здесь, нам нужно формализовать наши отношения.

Он наклонился, взял с края стола тонкую папку из черной кожи и извлек несколько листов плотной бумаги с водяными знаками.

— Договор. Ты имеешь полное право его прочитать, — произнес он, кладя листы передо мной.

Я опустилась в высокое вращающееся кресло на стальном основании, а Кай остался стоять по другую сторону.

Я погрузилась в текст, написанный сухим, юридическим языком, обязывающий меня к «работе по реставрации определенного объекта на условиях, которые будут оговорены в отдельном Приложении в момент передачи Объекта», к «полной и бессрочной конфиденциальности в отношении личности Заказчика, места проведения работ, содержания работ и любой информации, полученной в ходе их выполнения» и к «невозможности использования любых промежуточных результатов в своих целях», в то время как «Заказчик» со своей стороны обязывался обеспечить «безопасные и надлежащие условия для проведения работ, включая предоставление необходимых материалов, инструментов и проживания», с ключевым пунктом об «окончательном расчете по завершении работ на основании независимой экспертной оценки степени и качества восстановления Объекта». Подняв глаза, я встретила его взгляд.

— Независимая экспертная оценка? Кто будет этим экспертом? Вы?

— Да.

— А если вы сочтете мою работу плохой или недостаточной? Я останусь ни с чем? После всех затраченных сил и времени, после всего… этого?

— Тогда ты останешься ни с чем, кроме спасенной жизни и свободы от долгов, — заключил он. — Но, повторюсь, я не стал бы инвестировать столько ресурсов — а это не только оборудование, но и мое время, и безопасность этого места — в человека, чья компетенция вызывает серьезные сомнения. Я видел твои работы, даже те, что не попали в каталоги. Я изучал твои методы, твою последовательность. Вопрос не в твоем базовом мастерстве, Лира. Вопрос в том, хватит ли твоего восприятия, твоей… чувствительности к материи. Достаточно ли оно особенное, чтобы справиться с тем Объектом, который я тебе дам. И этот вопрос откроется только в процессе работы. Все, что я могу сделать сейчас, — это создать для тебя идеальные условия и надеяться, что ты их оправдаешь.

— А сумма? — спросила я, снова указывая на лист. — В договоре ее нет.

— Она будет определена мной позже и привязана к рыночной стоимости Объекта после реставрации.

Тут он вынул из папки еще один лист и положил его поверх договора, давая мне рассмотреть.

— А это — аванс доверия с моей стороны. Подтверждение перевода. Чтобы ты не думала, что это игра в одни ворота.

Это была распечатка из банковской системы, не вызывающая сомнений в своей подлинности. Сумма, которая заставила мое сердце на мгновение остановиться, а потом заработать с болезненной частотой — полная сумма долга отца Гордону Липперу со всеми грабительскими процентами.

Я сглотнула внезапно образовавшийся в горле ком. Эта бумажка была одновременно и освобождением, и кандалами.

— Как я могу быть уверена, что это не искусная подделка? Что стоит мне позвонить Липперу, и он не подтвердит, что ничего не получал, и окажется, что я нахожусь здесь по дурости, а он начнет охоту снова?

— Ты не можешь быть уверена на все сто, поэтому ты можешь позвонить и проверить, но я бы не советовал.

— Потому что это «нарушение конфиденциальности»? — с горькой иронией в голосе уточнила я.