Осколки наших чувств

И нашли.

Изабелла.

Я поняла это до того, как Кай напрягся рядом. Поняла по тому, как его пальцы на моей руке чуть сжались, а потом отпустили. По тому, как он выпрямился, будто готовясь к схватке.

Она увидела нас и направилась прямо к нам.

— Кай, дорогой, — произнесла она, останавливаясь в полуметре. — А я уж думала, ты не придешь.

— Изабелла. — Кай улыбнулся той самой легкой и уверенной улыбкой. — Ты же знаешь, я никогда не пропускаю твои выходы в свет.

— Мои выходы? — Она рассмеялась. — Это вечер Люсьена, не мой. Я здесь просто так, для красоты.

— Для красоты, — повторил Кай. — У тебя это хорошо получается.

Она сделала шаг ближе, и теперь между ними было меньше метра. Ее рука легла на его грудь. Я смотрела на эту руку и чувствовала, как внутри закипает что-то темное и липкое. Жар разлился по груди и сдавил горло.

— А ты, как всегда, умеешь делать комплименты, — сказала она, глядя ему в глаза. — Даже если они ничего не значат.

— Кто сказал, что они ничего не значат?

— Я знаю тебя, Кай, слишком хорошо, чтобы верить в пустые слова.

Она говорила так, будто меня не существовало. Будто я была пустым местом. Я стояла рядом, в этом платье, которое он выбрал для меня, с макияжем, который делала для него, и чувствовала себя невидимой.

— Ты не представишь меня своей спутнице? — Изабелла наконец повернулась ко мне. Я физически ощутила, как ее взгляд взвешивает меня, оценивает и находит недостатки. — Хотя постой, дай угадаю. Очередная ассистентка? Или на этот раз что-то большее?

— Лира — реставратор, — ответил Кай ровно. — Работает над одним моим проектом.

— Реставратор, — повторила Изабелла, и в ее голосе послышалась насмешка. — Интересный выбор для вечеринки. Обычно Кай предпочитает... другой тип сопровождения. Более... декоративный.

— Я предпочитаю профессионалов своего дела, — Кай улыбнулся, но в его глазах мелькнуло что-то, чего Изабелла, кажется, не заметила. — Лира — лучшая в том, что делает.

— Лучшая? — Изабелла приподняла бровь. — Высокая похвала из уст Кая. Он редко кого хвалит. Видимо, вы действительно хороши.

Я заставила себя улыбнуться.

— Я просто делаю свою работу.

— Просто работа, — повторила она. — Как мило. Ну что ж, не буду мешать. Кай, мы еще увидимся сегодня?

— Обязательно.

— Жду с нетерпением.

Она кивнула и уплыла в толпу, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма, такого сладкого, что царапало горло. А я стояла и смотрела, как Кай провожает ее взглядом, и внутри у меня все кипело. Грудь сдавило так, что стало трудно дышать.

— Дыши, — сказал он тихо.

— Я дышу.

— Не так, как надо. Лира, это игра. Ты помнишь?

— Я помню. — Я сделала глоток шампанского, надеясь, что холод собьет жар, разливающийся по груди. Но шампанское обожгло горло кислой горечью. — Просто... она смотрела на тебя так...

— Как?

— Как на своего…

Он помолчал секунду.

— Она так смотрит на всех, кто может быть полезен, — сказал он наконец.

— А рука на груди? — Я не могла остановиться. Слова рвались наружу, хотя я знала, что не должна их произносить.

— Лира...

— Она касалась тебя. Она стояла так близко, что я чувствовала ее духи ты улыбался. Ты позволил ей прикасаться к себе.

— Потому что я должен улыбаться. Потому что если я перестану улыбаться, она начнет задавать вопросы. А вопросы — это смерть. Не только для меня. Для нас обоих.

Я отвернулась. В горле стоял ком, и шампанское больше не помогало.

— Мне нужно в дамскую комнату, — сказала я.

— Лира...

— Я вернусь.

Я развернулась и пошла через толпу, чувствуя, как взгляды скользят по открытой спине, но не обращая на них внимания. Внутри было только одно желание спрятаться, перевести дух и собрать себя заново.

***

Дамская комната оказалась такой же роскошной, как и весь клуб — мрамор, позолота, свежие цветы в хрустальных вазах, мягкий свет, отражающийся в зеркалах в полный рост. Я оперлась руками о раковину и посмотрела на себя в зеркало.

На меня смотрела чужая женщина — красивая, в дорогом платье и с идеальным макияжем. Но глаза... в глазах был страх и ревность. Мелкая, ничтожная ревность, которую я не имела права чувствовать.

— Ты дура, — сказала я своему отражению. — Ты все знала. Он предупреждал. Он говорил, что там будут люди, что ему придется играть. Ты согласилась.

Отражение молчало, только смотрело темными глазами.

— Тогда почему так больно? — прошептала я. — Почему, если я знаю, что это игра, мне все равно хочется разорвать ее на части? Почему мне хочется подойти к ней и вцепиться в эти идеальные волосы?

Я провела руками по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. Макияж, наверное, потек, но мне было плевать.

В дамской комнате было тихо — только вода капала из крана. Я стояла, сжимая край раковины, и пыталась унять дрожь в коленях.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Ты должна. Ради него. Ради правды и ради мести.

Я ополоснула лицо холодной водой, промокнула салфеткой и поправила помаду.

Когда я вышла, музыка стала громче — кто-то сменил пластинку, и теперь играло что-то джазовое. Свет приглушили, и зал погрузился в полумрак, где лица расплывались, а фигуры становились тенями.

Я искала Кая глазами.

И нашла.

Он стоял у бара с Изабеллой. Они разговаривали — она что-то говорила, касаясь его руки, а он слушал, наклонив голову, с той легкой полуулыбкой, которую я ненавидела всем сердцем. Потом она взяла его за руку и потянула в центр зала, туда, где пары кружились в медленном танце.

Он пошел за ней.

Я смотрела, как они выходят на паркет, как она поворачивается к нему, как его рука ложится на ее талию, а ее — на его плечо. Как они начинают двигаться в такт музыке.

Она прижималась к нему так тесно, что между ними не оставалось пространства. Ее голова склонялась к его груди, и ее губы касались его уха, когда она что-то шептала. А он улыбался — той самой нежной улыбкой, которую я видела только у него. Только для меня.

Или я так думала?

Я стояла у входа в зал, вцепившись в клатч так, что ногти, наверное, оставили на нем следы. Смотрела, как они движутся в толпе других пар, и с каждым поворотом, с каждым шагом что-то во мне умирало.

Его рука скользила по ее спине, а ее пальцы перебирали волосы на его затылке. Она смеялась — запрокинув голову, открывая длинную шею, и этот смех разрезал меня острее ножа.

Я пыталась дышать. Пыталась напомнить себе, что это игра и что я согласилась в нее играть. Но тело не слушалось. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Ладони вспотели, и клатч скользил в пальцах. В висках стучало так сильно, что я почти не слышала музыку.

Музыка стала еще медленнее. Она обволакивала зал, заставляя пары прижиматься друг к другу еще теснее. Изабелла подняла голову, посмотрела Каю в глаза. Что-то промелькнуло между ними — какая-то искра, какое-то понимание, от которого у меня подкосились колени.

Я видела, как ее рука скользнула с его плеча на шею. Как она притянула его ближе. Как ее губы приблизились к его губам.

— Нет, — прошептала я. — Пожалуйста, нет.

Но он не слышал.

И она поцеловала его в губы.

Ее руки обвили его шею, притягивая ближе. Его рука на ее талии сжалась — я видела, как побелели костяшки. Он позволил ей. Он ответил?

Я не знала. Я не видела. В глазах потемнело.

Это длилось секунду. Может, две. Может, вечность. Для меня время остановилось.

В зале стало тихо или мне просто показалось, потому что кровь зашумела в ушах, заглушая все звуки. Свет померк или это у меня потемнело в глазах. Я видела только их — слившихся в этом поцелуе, идеальных, прекрасных, принадлежащих друг другу.

Она оторвалась первой. Что-то сказала — я не слышала, но видела, как шевелятся ее губы. Он ответил. Она рассмеялась. Провела пальцем по его губе, стирая что-то — след своей помады? И снова улыбнулась.

И я побежала.

Я не помню, как вышла из зала. Не помню, как нашла зимний сад. Просто вдруг оказалась среди пальм и экзотических цветов, под стеклянной крышей, сквозь которую лился холодный лунный свет. Здесь пахло сыростью и зеленью, и этот запах был единственным настоящим во всем этом аду.

Здесь было тихо. Только фонтан журчал где-то в глубине да редкие капли падали на широкие листья растений. Лунный свет серебрил стеклянную крышу, создавая причудливые тени.

Я прислонилась спиной к колонне и закрыла глаза. Сердце колотилось так, что, казалось, ребра треснут. В голове крутилась одна и та же картина — ее губы на его губах, ее руки на его шее, его рука на ее талии.

Он целовал ее. Он позволил ей себя поцеловать.

Я знала, что это игра. Знала. Он предупреждал. Он говорил, что придется играть. Но видеть это — видеть, как она прикасается к нему, как он отвечает — это было выше моих сил.

Я сжалась, обхватив себя руками. Платье — красивое, чертовски красивое платье — казалось сейчас насмешкой. Я надела его для него. Я хотела ему понравиться, а он танцевал с ней. Целовал ее!

Слезы жгли глаза, но я не позволяла им пролиться. Не здесь и не сейчас. Здесь могут быть камеры, люди, глаза. Я должна держаться.

— Лира.

Я открыла глаза. Он стоял в двух шагах от меня — запыхавшийся, сбивший галстук на сторону, с глазами, в которых горело что-то дикое. На его губах — след ее розоватой помады, размазанный по нижней губе.

Этот след ударил меня сильнее, чем весь танец. Я смотрела на эту розовую полоску и чувствовала, как внутри что-то обрывается.

— Не подходи, — сказала я.

— Лира, послушай...

— Я сказала — не подходи!

Но он подошел. Сделал шаг, другой, третий — и вот уже между нами меньше метра, и я чувствую его запах, смешанный с ее духами, и от этого меня тошнит. Буквально тошнит — желудок сжался, и я борюсь с позывом.

— Ты обещал, — прошептала я. — Ты сказал, что это роль.

— Это роль.

— Тогда почему ты целовал ее? — Голос сорвался на крик. Я не узнавала себя — эта истеричная женщина не могла быть мной. — Почему ты позволил ей целовать тебя? Почему, Кай?!

— Потому что она должна верить! — Он сделал еще шаг, но я отступила, вжимаясь в колонну. Холод камня обжег открытую спину. — Потому что это часть легенды! Потому что если она заподозрит хоть что-то — мы трупы!

— А если я не могу на это смотреть?

— Должна.

— Я не обязана!

— Да! — Он рванул ко мне, и я оказалась прижатой к камню, который впивался в позвоночник. Его руки сжимали мои плечи, а глаза горели в полумраке. — Обязана! Потому что другого выхода нет! Потому что это цена, Лира! Цена правды! Цена мести! Цена нашей жизни!

Я смотрела в его глаза и видела в них отражение своего собственного безумия.

— У тебя ее помада на губах, — сказала я тихо. — Ты знаешь? Она все еще там.

Он замер. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — растерянность? стыд? — а потом он резко вытер губы тыльной стороной ладони.

— Лира...

— Не трогай меня. — Я попыталась вырваться, но он держал крепко. — Не прикасайся ко мне этими руками. Ты только что целовал ее, Кай. Ты стоял там, в центре зала, и целовал другую женщину, а я смотрела. Я стояла и смотрела, как ты позволяешь ей себя трогать.

— Я должен был.

— Должен? — Я истерически рассмеялась. — Ты должен был целовать ее? Это входит в твои обязанности? В контракт? Ты должен был дать ей себя поцеловать, чтобы она поверила?

— Лира, прекрати.

— Нет! — Я ударила его кулаком в грудь, но он даже не шелохнулся. — Ты не понимаешь! Ты не понимаешь, каково это — стоять там и смотреть, как она прикасается к тебе! Как ты улыбаешься ей! Как позволяешь себя целовать!

— Я все понимаю.

— Нет! — Еще удар. И еще. Я колотила его по груди, и слезы текли по лицу, смывая макияж и остатки самообладания. — Если бы понимал, ты бы не стоял сейчас здесь, с ее помадой на губах, и не говорил мне, что я должна это принять!

Он перехватил мои руки, сжал запястья, не давая ударить снова.

— А что я должен был сделать? — спросил он жестко. — Оттолкнуть ее? Сказать, что не хочу? Чтобы она пошла к Люсьену и сказала: «Твой лучший наемник что-то скрывает, он больше не играет по правилам»? Чтобы завтра утром нас нашли в канаве с пулей в затылке?

Я замерла.

— Это цена, Лира, — повторил он тише. — Я говорил тебе. Предупреждал. Ты согласилась.

— Я не знала, что цена будет такой, — прошептала я. — Я не знала, что это будет так... так...

— Как?

— Так больно. — Я подняла на него глаза, и слезы текли не переставая. — Ты — цена. Твои прикосновения к ней. Твои улыбки. Твой поцелуй. Я не знала, что отдавать тебя, даже понарошку, будет так невыносимо.

Он выдохнул и отпустил мои запястья.

— Думаешь, мне легко? Думаешь, я получаю удовольствие, притворяясь тем, кем не являюсь, перед людьми, которых ненавижу? Думаешь, мне приятно, когда она ко мне прикасается?

— Тогда зачем ты позволил?

— Потому что девять лет, — сказал он. — Девять лет я играю эту роль. Я научился терпеть. Научился улыбаться, когда хочется выть. Научился прикасаться к тем, кого презираю, и делать вид, что мне это нравится. Потому что иначе — смерть.

— И сегодня?

— Сегодня — самый важный вечер в этой игре. — Он провел рукой по моим волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Если я сорвусь сейчас — все кончено. Понимаешь? Всё. Годы подготовки. Годы ожидания. И твоя мать, и мой отец — всё будет зря.

Я молчала, потому что понимала, что он был прав. Потому что я знала это с самого начала, еще когда он предупреждал меня в машине.

— Но мне больно, — прошептала я. — Смотреть на это — невыносимо больно. Я чувствую, как внутри все разрывается. Как сердце останавливается, когда я вижу ее руки на тебе.

— А мне, думаешь, нет? — Он провел большим пальцем по моей щеке, стирая слезы. — Думаешь, я не чувствую, как ты смотришь на меня? Как отворачиваешься? Как сжимаешь кулаки? Я чувствую всё. Каждую твою эмоцию, и каждый раз, когда ты страдаешь, часть меня умирает.

— Тогда зачем ты здесь? Зачем не остался с ней?

— Потому что без тебя всё это не имеет смысла. — Он сказал это так просто, что до меня не сразу дошел смысл. — Месть, правда, зеркало — всё. Если тебя не будет рядом, зачем мне всё это?

Я смотрела на него и тонула. Тонула в его глазах, в его словах и в его близости.

— Кай...

— Тсс. — Он приложил палец к моим губам. — Не говори ничего.

Он убрал руку и вместо этого наклонился, давая мне время отстраниться, если я захочу.

Я не захотела.

Его губы накрыли мои, и в этом поцелуе не было ничего от той нежности, что была утром. Он целовал меня так, будто хотел выжечь на мне свое имя, оставить след, который никто не сотрет. Его руки сжимали мои плечи, прижимали к колонне, и холод камня сквозь тонкую ткань платья только острее делал жар его губ.

Но я вдруг вспомнила.

Вспомнила, как всего несколько минут назад эти же губы касались ее. Как ее помада осталась на них. Как она прижималась к нему в танце. Как он позволил ей себя целовать.

Я оттолкнула его.

— Нет, — выдохнула я. — Нет. Не смей.

— Лира...

— Как ты смеешь?

Он замер. В его глазах мелькнула боль или понимание, но я не хотела видеть.

— Ты только что был с ней, — продолжала я. — А теперь приходишь ко мне и ждешь, что я раскрою объятия?

— Это был не я, Лира. Это была маска.

— А эти губы? — Я коснулась пальцами его губ — там, где еще оставался бледный след ее помады. — Они тоже маска? Они не чувствовали ее прикосновения? Не отвечали?

Он молчал.

— Я чувствую ее запах на тебе, — прошептала я. — Эти духи... они въелись в твою кожу. Я чувствую их, когда ты стоишь рядом, и меня тошнит.

— Лира...

— Ты говоришь, что я — единственная, — продолжала я. — Что все остальное — игра. Но когда я смотрю на тебя там, в зале, я не вижу игры. Я вижу тебя. Улыбающегося, расслабленного, почти счастливого. И я не знаю, где правда.

Он провел рукой по лицу. Жест усталости, который я видела у него только в самые тяжелые моменты.

— Я не могу тебе этого объяснить, — сказал он тихо. — Потому что сам не до конца понимаю. Девять лет я играл. Я забыл, где кончается роль и начинаюсь я. А потом появилась ты.

— И?

— И ты сбила все настройки. — Он усмехнулся. — Я думал, что смогу контролировать всё. Свои чувства, свои реакции, свою игру. А ты вошла — и все планы полетели к черту.

— Это должно мне польстить?

— Это должно тебе объяснить, почему я здесь. Почему я бросил ее в зале и побежал за тобой. Почему мне плевать, что она подумает. Почему ты — единственная, ради кого я готов рискнуть всем.

Я смотрела на него. На этого человека, который только что целовал другую. Который девять лет носил маску. Который убивал и крал. Который смотрел на меня сейчас с такой искренностью, что у меня разрывалось сердце.

— Я не знаю, смогу ли тебе верить, — сказала я. — После всего, что я видела сегодня... я не знаю.

— Тогда не верь. — Он пожал плечами. — Просто будь рядом. А вера... вера придет потом. Или нет.

— Ты предлагаешь мне жить в неверии?

— Я предлагаю тебе жить. — Он взял мою руку и прижал к своей груди — туда, где билось сердце. — Чувствуешь? Оно бьется для тебя и только для тебя. Оно не умеет врать.

Под моей ладонью быстрый пульсировал ритм. И в этом ритме было что-то такое настоящее, что у меня защипало в глазах.

— Я не обещаю, что будет легко, — продолжал он. — Я не обещаю, что тебе не будет больно. Я даже не обещаю, что мы выживем. Но я обещаю, что каждый раз, когда буду целовать тебя, ты будешь знать, что это по-настоящему.

— А как отличить?

— Никак. — Он усмехнулся. — Придется просто чувствовать.

Я молчала. В зимнем саду было тихо, а где-то далеко, в зале, играла музыка.

— Я чувствую только боль, — прошептала я. — И страх. И эту проклятую ревность, от которой хочется выть.

— Это пройдет.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Он провел пальцем по моей скуле, очерчивая линию. — Но надеюсь.

— Ты надеешься? — Я почти рассмеялась. — Ты? Который всегда всё знает, всё планирует, всё контролирует?

— С тобой — нет. — Он покачал головой. — С тобой я ничего не контролирую. И это... это пугает меня больше, чем Ван Хорн с его пистолетом.

— Тебе нужно вернуться, — сказала я наконец.

— Знаю.

— Она будет искать тебя.

— Знаю.

— Иди.

— А ты?

— Я приду через минуту. — Я провела рукой по лицу, стирая остатки слез. — Мне нужно привести себя в порядок.

Он кивнул. На секунду задержал взгляд на мне, а потом развернулся и пошел к двери.

У самого выхода он остановился.

— Лира.

— Чего тебе?

— То, что я сказал... про то, что без тебя всё не имеет смысла... — Он не обернулся, но я видела, как напряглись его плечи. — Это была не роль.

И вышел.

Я осталась одна. Прислонилась к колонне, закрыла глаза и позволила себе минуту слабости — просто стоять и дышать, собирая себя по кусочкам.

Он прав. Он всегда прав в этих вопросах. Игра есть игра. Цена есть цена. Но почему-то от этого понимания не легче.

Я провела руками по платью, разглаживая несуществующие складки. Поправила волосы, насколько могла без зеркала. Глубоко вздохнула.

Вот теперь я действительно не понимала, где заканчивается маска и начинается он.

А может, и не было никакой маски. Может, он был всем сразу — и моим, и ее, и ничьим. И мне оставалось только верить, но он сделал мне больно. Слишком больно для того, что верить.