Осколки наших чувств

Я кивнула, не отрывая взгляда от поверхности чая в своей чашке.

– «Исчезнувшее» зеркало – не миф. Оно не превратилось в пепел в железнодорожном вагоне под бомбами. Его бережно разобрали, упаковали и продали в мир. Сейчас оно – пленник в частном хранилище, в подземелье особняка человека, для которого искусство ещё один актив. Самый ценный из активов, потому что он уникален и украден у истории.

Я представила это: толстое стекло, вобравшее в себя свет столетий, и позолоту, в которую влюблённо вглядывались мастера, – всё это в герметичной, климат-контролируемой темноте сейфа.

– Таких пленников у него десятки, – продолжил Кай. – Картины, которые никогда не увидят света, скульптуры, которым не чувствуют прикосновения взглядов. Они стареют, болеют и умирают без помощи. Дерево рассыхается в идеальной влажности, амальгама осыпается мелкой пылью. Он коллекционирует факт смерти красоты. И это лишь верхушка айсберга.

Он сделал паузу.

– Были люди, которые пытались что-то спасти, или узнать слишком много, или просто оказались на пути. Реставраторы, архивариусы, мелкие торговцы с неожиданно проснувшейся совестью. Они… переставали быть помехой. Иногда их находили. Чаще – нет.

Я подняла на него глаза. Он смотрел прямо на меня, и в его ледяных глазах я не увидела ни тени сомнения или лжи. Только ту самую ужасающую ясность.

– Вы знаете, кто он?

– Я знаю его имя, его лицо, адрес его дома в Швейцарии и кличку его любимого пса, – ответил Кай без тени иронии. – Но для тебя сейчас это – просто набор звуков. Он существует не в твоей реальности. Он парит над ней. Знание его имени не защитит тебя. Оно заразит тебя паранойей. Ты начнёшь видеть его тень в каждом незнакомце, его руку в каждом случайном событии. Это сделает тебя слабой. Пока что тебе нужно понять суть: есть система. И он – её вершина. И он – причина, по которой зеркало должно быть изъято из его владения.

– Изъято, – повторила я, пробуя слово на вкус. – Украдено.

– Спасено, – поправил он, и в его тоне не было даже намёка на сомнение. – С точки зрения уголовного кодекса – да. С точки зрения истории, которая имеет право на свою память, с точки зрения искусства, которое должно дышать, и с точки зрения элементарной человеческой справедливости – это будет актом возвращения. Актом милосердия к тому, что приговорено к медленной смерти в бетонной гробнице. Выбери для себя ту точку зрения, которая позволит тебе смотреть в зеркало по утрам, Лира. Я свой выбор сделал давно.

Он отпил из своей чашки, и его взгляд не отпускал меня.

– И когда оно окажется здесь, его нужно будет воскресить.

– Почему именно я? – выдохнула я. – Из-за матери? Вы нашли меня из-за неё?

– Твоя мать… – он произнёс эти слова с едва уловимой медлительностью, – …была одним из немногих, кто видел не предмет, а его душу. Да. Её связь с этим делом – часть причины. Но не вся. Я видел твои работы. Я изучал не только каталоги, но и отчёты, технические заметки, которые ты оставляла для посредников. Для девяноста девяти реставраторов «Исчезнувшее» станет сложнейшим пазлом из стекла и золота. Только ты сможешь увидеть в нём то, что увидела Аделина. Его отражение. Его скрытую правду. Без этого любая работа будет бессмысленной.

– Ты предлагаешь мне выбор.

– Выбор есть всегда, и если ты останешься то получишь шанс. Шанс спасти то, что обречено. Шанс закончить работу, которую не смогла закончить твоя мать. Шанс узнать, что на самом деле с ней произошло. И шанс заработать достаточно, чтобы построить новую жизнь не в бегах, а в безопасности. И ты не будешь одна в этом. Я обеспечу защиту, ресурсы, ты получишь лучшие инструменты в мире. Твоя задача – делать то, что ты умеешь лучше всего на свете. Всё остальное… – он сделал небрежный жест рукой, – это моя часть сделки.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором проплывали кадры: адское зарево «Счастливых дней»; его силуэт в дверном проёме на фоне пламени; уродливые разводы на обожжённом стекле, которые я уже почти победила; его неожиданный смех в темноте тренировочного зала…

Выбора, по сути, не существовало. Его не было с той самой секунды, когда я закрыла за собой дверь его машины. Но теперь этот несуществующий выбор обрёл форму и вес. Это было осознанное вступление в игру на той стороне доски, где правила писались более беспощадными законами.

Я открыла глаза. Туман за окном начал нехотя подниматься, открывая мокрые ветви ближайших елей.

– Я остаюсь, – сказала я. – Я восстановлю зеркало, когда вы его… доставите сюда.

– Я и не рассчитывал на иное.

Он поднялся со стула, и его фигура на мгновение заслонила свет от окна.

– Отдохни сегодня. Завтра всё изменится. По-настоящему.

Кай уже сделал шаг к двери, а его тень скользнула по дубовым панелям, когда что-то заставило меня окликнуть его. Слово сорвалось само, прежде чем я успела его обдумать.

– Постой.

Он замер, не оборачиваясь, но его плечи слегка напряглись, будто в ожидании нового вызова или очередной вспышки отчаяния. Затем медленно повернулся.

– Можешь… немного посидеть? – выговорила я, и тут же почувствовала, как жар приливает к щекам. Это прозвучало глупо, почти по-детски. После всего, что было сказано, просить его просто посидеть.

– Хорошо, – произнёс он не сразу и вернулся к столу.

Он не спешил заполнять тишину, давая мне время собраться с мыслями, которые вдруг разбежались.

– Просто… – я искала слова, избегая его взгляда и глядя на остатки завтрака между нами. – После всего этого… после разговора о кражах, смерти и спасении… голова идёт кругом. Слишком много. Слишком… глобально. Как будто речь не обо мне, а о каком-то другом человеке в каком-то чудовищном фильме.

Я рискнула поднять на него глаза. Он слушал, слегка склонив голову набок, и в этой позе было что-то почти… человеческое.

– А о чём тогда речь, по-твоему?

– Не знаю. О выживании, наверное. В самом примитивном смысле. О том, чтобы просто проснуться завтра и не сойти с ума от осознания всего этого, – я вздохнула, и напряжение начало понемногу отпускать, сменившись странной усталостью. – Ты говоришь так, будто всю жизнь только этим и занимался. Планировал, анализировал, воевал с этими… тенями. У тебя даже вид соответствующий.

Уголок его рта дрогнул.

– Соответствующий? Какой именно?

– Ну… – я разглядывала его, позволив себе это впервые без страха. Высокий, собранный, с лицом, которое, казалось, никогда не знало настоящего расслабления. – Серьёзный. Очень. Смотря на тебя, кажется, что ты никогда не делал ничего просто так, для удовольствия. Не смеялся до слёз. Не терял времени на глупости.

Он тихо рассмеялся, от чего в уголках его глаз залегли лучики тонких морщинок.

– Ты сильно ошибаешься. Глупостей в моей жизни было предостаточно. Просто… они имели более серьёзные последствия, чем у большинства. А что касается удовольствия… – он сделал паузу, и его взгляд на мгновение стал отстранённым, будто зацепился за какое-то давнее воспоминание. – Удовольствие – понятие растяжимое. Для кого-то это бокал вина у камина. Для кого-то – идеально выполненный план, когда все элементы встают на свои места.

– Звучит ужасно скучно, – не удержалась я, и тут же испугалась, что переступила какую-то невидимую черту.

Но он только улыбнулся шире. Настоящая, почти неприкрытая улыбка, которая на секунду преобразила его лицо, сделав его моложе. Намного моложе.

– Возможно. Но зато предсказуемо. А предсказуемость в моём мире – редкая и дорогая роскошь.

Разговор висел на волоске, балансируя между опасной серьёзностью и этим неожиданным обменом. Во мне зашевелилось что-то давно забытое – желание просто поговорить о чём-то обыденном. Потому что он вдруг перестал быть просто «Кай» – ледяным спасителем и похитителем. Он стал человеком, сидящим напротив, с улыбкой на лице и с тайной, спрятанной за ней.

– А сколько тебе лет? – спросила я вдруг, поддавшись порыву. – Ты выглядишь… ну, не настолько древним, чтобы говорить с такой безапелляционностью о мире и системах.

Он поднял бровь, явно забавляясь моей наглостью.

– Прямолинейно. Мне это нравится. Мне двадцать семь.

– Двадцать семь? – я не скрыла удивления. – Всего? А я думала…

– Что я старый циник за сорок, прикидывающийся молодым? – он закончил за меня, и в его глазах заплясали весёлые искорки. – Спасибо, польщён.

– Между нами всего лишь…

– Всего лишь пять лет разницы, да, – перебил он. – Но иногда кажется, что целая жизнь. Вернее, разные жизни. Твоя – ещё пахнет красками, пылью библиотек и страхом, который ещё не успел зачерстветь. Моя… моя пахнет дымом и сталью.

Он говорил это без самосожаления, и в этом было больше горечи, чем в любой жалобе.

– Ты кажешься старше, – тихо сказала я. – Не внешне. А внутри. Как будто ты уже всё увидел и теперь просто… движешься по инерции.

– Возможно, – согласился он, и улыбка окончательно сошла с его лица, но глаза оставались тёплыми. – А может, я просто научился не тратить силы на эмоции, которые не влияют на результат. Это экономит время и нервы.

– Это звучит ужасно одиноко.

– Одиночество – тоже инструмент. Как и твой пинцет. Им можно причинять боль, а можно создавать что-то целое из разрозненных частей. Всё зависит от руки, которая его держит.

Наступила тишина, и я вдруг осознала, как сильно хочу, чтобы он увидел во мне не просто инструмент и даже не дочь Аделины Эллард. А просто Лиру. Девушку, которая сидит напротив и пытается понять человека, втянувшего её в свой вихрь. И, кажется, он это понимал.

– А что ты делаешь, когда не планируешь кражи и не обучаешь несчастных реставраторов самообороне? – спросила я, пытаясь удержать этот хрупкий момент.

– Читаю. Иногда что-то чиню. Этот замок, при всей его мрачности, требует постоянного внимания. Протекающие трубы, скрипящие петли, система отопления, которая капризничает с наступлением холодов… Это, кстати, неплохо отвлекает. Рутинная физическая работа, где результат виден сразу. В отличие от всего остального.

– Не могу представить тебя с разводным ключом в руках, – призналась я, и мы оба рассмеялись.

– Поверь, есть какая-то своеобразная поэзия в том, чтобы заставить старую, капризную систему работать как часы. Почти как с твоими зеркалами. Только вместо амальгамы – прокладки и уплотнители.

Мы смотрели друг на друга, и этот взгляд длился дольше, чем нужно было для простого обмена репликами. В воздухе повисло что-то тёплое и тревожное одновременно. Я ловила себя на том, что разглядываю линию его скулы и изгиб губ. Он тоже изучал моё лицо, но уже без прежней холодной оценки. Скорее, с интересом, как будто видел что-то знакомое, но не мог разглядеть в деталях.

– Мне пора, – наконец сказал он. – Дела. Но… спасибо.

– За что? – удивилась я.

– За то, что напомнила, что иногда можно просто поговорить. Без скрытых угроз и анализа рисков. Это… освежает.

Он снова направился к двери, на этот раз более неторопливо. На пороге обернулся.

– До завтра, Лира. Девять утра. Не опаздывай.

И он ушёл, оставив дверь приоткрытой. Я сидела за столом, слушая, как его шаги затихают в коридоре. В комнате пахло кофе, дымом от камина и остатками нашего завтрака.

Разговор ничего не изменил в глобальном смысле. Зеркало всё так же нужно было украсть, опасность никуда не делась, а моя роль в этой авантюре была предопределена. Но что-то внутри сдвинулось. Трещина в ледяной стене между нами дала тончайшую паутинку. И я ловила себя на мысли, что завтрашняя тренировка уже не кажется такой ужасающей. Скорее… интересной. Потому что теперь по ту сторону этого безупречного фасада я увидела человека со смехом, с усталостью в глазах и с умением чинить протекающие трубы.

Глава 12: Уроки Тьмы

Утро после разговора пришло с холодом, который впился в оконные стекла тысячами ледяных паутинок. Я проснулась до будильника и лежала, глядя в предрассветную мглу, где тени от голых ветвей за окном скользили по потолку. Внутри не было той сковывающей паники, что душила меня первые недели, не было и опустошенного отчаяния. Была странная ясность – как будто все чувства вымерзли за ночь, оставив после себя твердую почву для действий.

***

Тренировочный зал встретил меня тишиной, наполненной ожиданием, но сегодня в центре, на одном из матов, стоял небольшой складной стол, заставленный предметами. Электронные платы с мерцающими светодиодами, прозрачные учебные макеты дверных замков, показывающие их внутреннее устройство, коробки с тонкими металлическими инструментами, чье назначение я могла только угадывать.

Кай уже был там. Он стоял, прислонившись к столу, и что-то внимательно изучал на планшете. Свет от высокого окна падал на его профиль, подчеркивая резкую линию скулы и собранность во всей позе. От вчерашней расслабленности не осталось и следа. На нем были те же черные тренировочные шорты и облегающая водолазка, из-под рукава которой на запястье виднелся край темного узора татуировки.

Когда я вошла, он поднял голову, и его взгляд скользнул по мне.

– Ты пришла раньше. Это хорошая привычка. В нашем деле опоздание часто равносильно провалу, – сказал он, откладывая планшет. – Готова погрузиться в основы ремесла, которое не найдется ни в одном учебнике по реставрации?

– У меня есть выбор?

– Всегда есть выбор. Но некоторые варианты настолько нерациональны, что даже не стоят обсуждения. Сегодня мы начнем с языка, на котором говорит безопасность. И с алфавита этого языка. Забудь все, что ты думала о замках, дверях и защите. В твоем старом мире дверь запирали на ключ, и это был символ неприкосновенности. В мире, в который ты входишь, ключ – это просто кусок металла, а дверь – набор уязвимостей, ждущих своего часа.

Он подошел к столу и взял один из прозрачных макетов – цилиндр, внутри которого виднелись аккуратные ряды штифтов и пружинок.

– Это сердце большинства дверей, которые ты встречала в жизни. Цилиндровый штифтовый замок. Принцип прост: ключ поднимает каждый штифт ровно настолько, чтобы их линия совпала, и цилиндр провернулся. – Он вращал макет в длинных пальцах, и свет играл на пластике. – Обойти это – значит вслепую поднять каждый штифт на нужную высоту без ключа. С помощью этого.

Он протянул мне два тонких инструмента: один прямой и упругий, другой с загнутым кончиком.

– Отмычка и натяжитель. Твои новые кисти и скальпели.

Я взяла их, и мои пальцы, привыкшие к ювелирной работе с хрупким стеклом, невольно сжались слишком сильно.

– Слушай кончиками пальцев. Ты должна почувствовать сопротивление каждого миллиметра. Щелчок, который ты должна найти, тише падения пылинки. Если сорвешь натяжение, все начнется сначала.

Первые попытки были унизительными. Металл скрежетал, инструменты выскальзывали, а в ушах стоял лишь гул собственного разочарования. Я чувствовала, как по щекам разливается жар от досады. Кай не вмешивался и не подгонял.

Закрыв глаза, я попыталась отогнать раздражение. Представила, что держу тончайший скальпель для удаления загрязнений. Что внутри замка – не бездушные штифты, а слои старинного лака, требующие деликатного отделения. Дыхание выровнялось. Дрожь в пальцах утихла, сменившись привычной для реставратора сосредоточенной твердостью. И тогда – там, в глубине, сквозь металл – я почувствовала его. Легкий, едва уловимый щелчок, похожий на звук лопающегося микроскопического пузырька в стекле. Потом еще один.

– Вот так, – произнес Кай. – Продолжай.

К концу часа я могла открыть учебный замок меньше чем за минуту. Это было детской игрой в масштабах того, о чем он говорил, но для меня это стало первой настоящей победой над новой материей. Победой, которую он позволил мне одержать.

– Неплохо для первого дня, но мир не ограничивается механикой. Добро пожаловать в век электроники.

Он переключил мое внимание на небольшую плату с проводами и крошечным магнитом.

– Простейший магнитный контакт. Разомкнулась цепь – сигнал тревоги. Задача – заставить систему думать, что дверь закрыта, когда она уже открыта.

Он объяснял принципы, показывал схемы, заставлял меня запоминать виды датчиков движения, их сектора обзора, слепые зоны. Это напоминало изучение нового языка, где словами были «обход», «имитация», «задержка».

– Безопасность – это иллюзия, построенная на лени и шаблонном мышлении, – говорил он, перелистывая изображения на планшете. – Люди ставят датчик там, где его ставить легко, а не там, где он эффективен. Прокладывают провода по самым очевидным маршрутам. Используют типовые решения. Твоя задача – видеть не стену, а узор, видеть стандарт и искать в нем отклонение.

И это сработало. Мозг, настроенный на поиск скрытых дефектов в материи, вдруг включился в новую игру. Каждая фотография интерьера, каждое изображение фасада превращалось в головоломку. И я начала находить. Слишком ровный зазор в дверной коробке, выдававший дополнительный датчик. Проводка, идущая не к розетке, а в стену. Камера, чей угол обзора оставлял щель у самого пола.

– У тебя врожденное чутье на изъян, – заметил Кай, наблюдая, как я один за другим указываю на уязвимости на схеме виртуального «особняка». – Большинству нужно долго это вдалбливать. Ты же видишь это… инстинктивно.

– Я просто вижу, где целое могло бы быть нарушено.

– Это и есть суть, – он отложил планшет. – Теперь перейдем к практике.

Он провел меня к дальнему углу зала, где был сооружен макет: часть стены с настоящей дверью, в углу – камера с крошечным красным светодиодом, на тумбочке – коробочка, имитирующая контрольную панель с таймером.

– У тебя две минуты, чтобы войти, взять предмет со стола и выйти, не вызвав сигнала. Начинай по моей команде.

Сердце резко и громко забилось где-то в основании горла.

– Вперед, – сказал он тихо.

Дверь. Рамка. Магнитный контакт, верхний правый угол. Я приложила учебный магнит-обманку. Камера. Обзор 90 градусов. Мертвая зона – узкая полоса у самой стены слева. Я прижалась спиной к холодной поверхности макета стены и двинулась. Замок. Вставляю натяжитель, чувствую давление. Отмычка… ищу первый щелчок… второй… В ушах стоял только приглушенный звук моего собственного дыхания и щелчки внутри механизма. Цилиндр поддался с мягким скрипом.

Внутри, на столе, лежала папка. Я взяла ее. Обратный путь потребовал еще большей концентрации. Выйти, закрыть дверь, снять магнит, отступить в мертвую зону. Я обернулась к Каю. Он смотрел на секундомер в планшете.

– Минута пятьдесят три. Без срабатываний, – объявил он и поднял на меня взгляд. – Ты справилась. Поздравляю с первым успешным проникновением.

От его слов по всему телу разлилось головокружительное чувство победы. И тут же нахлынула волна леденящего стыда. Я только что обрадовалась тому, что успешно симулировала кражу.

– Я просто делала, что ты говорил, – пробормотала я, отводя глаза.

– Нет, – он шагнул ближе, и пространство между нами сжалось. – Ты делала это с пониманием. Ты чувствовала пространство, ритм, риск. В этом есть своя… темная поэзия. Признайся. Было возбуждающе? Решить эту головоломку? Перехитрить систему?

Он стоял так близко, что я видела мельчайшие прожилки в его глазах. Чувствовала исходящее от него тепло и запах его кожи. Он медленно поднял руку, и кончики его пальцев едва коснулись моей руки, где заканчивалась ткань рукава. Прикосновение было легким, почти случайным, но оно словно прочертило линию огня по моей коже.

– Видишь? Даже сейчас. Твое сердце бьется так, словно ты все еще перед дверью с отмычкой в руке. Это не просто адреналин страха. Это азарт. И ты боишься этого – больше, чем любой сигнализации.

Пальцы Кая все еще лежали на моей коже почти невесомо, но их тепло проникало глубже, вызывая мурашки. Я не могла пошевелиться, застыв в этом странном плену между его телом, его взглядом и его голосом.

– Это… это просто еще один навык, – выдохнула я.

– Навык, – он повторил, и его губы тронула чуть заметная улыбка. – Который заставляет кровь двигаться быстрее. Который обостряет все чувства до предела. Который заставляет тебя чувствовать себя… живой. Особенно здесь.

Его рука скользнула вниз по моей руке, к запястью, и его пальцы обвили его, явно ощущая пульс, который, я знала, бешено стучал под тонкой кожей. Его большой палец провел по внутренней стороне запястья.

– Вот он, – прошептал он. – Ритм. Тот самый. Он выдает тебя. Он говорит мне, что ты лжешь. И что тебе это нравится.

Я застыла, не в силах оторваться от его прикосновения. Его пальцы все еще обвивали мое запястье, большой палец продолжал совершать медленные круги по моей коже. Каждая нервная клетка на этом участке кожи кричала, посылая в мозг хаотичные сигналы, которые я не могла расшифровать – тревога, стыд, и что-то третье, от чего перехватывало дыхание.

– Ты молчишь, – заметил он. – Но твое тело говорит громко. Оно говорит на языке, которому я давно научился. Языке напряжения, доведенного до предела, и скрытого желания этот предел… прочувствовать.

Он наклонился чуть ближе, и его дыхание смешалось с моим.

– Ты боишься не того, что я тебя заставлю. Ты боишься, что сама захочешь. И это делает все в тысячу раз интереснее.

Он был прав. Ужас, который я чувствовала, был не перед ним, а перед самой собой, перед этой новой частью меня, которая откликалась на его вызов, на опасность и на его пугающую уверенность. И эта часть росла с каждым его уроком, с каждым его прикосновением.

Наконец он отпустил мое запястье. Ощущение его пальцев исчезло, оставив после себя фантомное тепло и жгучее онемение. Я непроизвольно сжала ладонь, пытаясь удержать это ощущение, и тут же с ужасом отбросила мысль.

Он отступил на шаг, давая пространство, которое теперь казалось неестественно пустым и холодным.

– На сегодня достаточно. Мы зашли достаточно далеко. Дальше – опасно.

Для кого? – хотелось спросить. Для плана? Или для той хрупкой грани, что только что дрогнула между нами?

Он собрал оставшиеся вещи. Но я, наблюдая за ним украдкой, заметила легкое напряжение в его плечах. Он явно не был таким бесстрастным, как хотел казаться. И эта мысль, против всякой логики, успокоила и одновременно взволновала меня еще сильнее.

У двери он обернулся.

– И, Лира, некоторые вещи нужно просто пережить, чтобы понять их позже.

***

В своей комнате я долго стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи это ощущение. Но оно было не снаружи. Оно было внутри. Глубоко внутри, где страх и желание сплелись в один горячий узел. И самым страшным было понимание, что развязывать его я уже не хотела.

Глава 13: Последняя репетиция

Он вошел в мастерскую, как всегда – без стука, растворившись в дверном проеме. Он не стал тратить время на предисловия.

– Завтра ночью. Генеральная репетиция на реальном объекте. Наша цель – особняк Фэрбенкса в Новом городе. Архитектура, планировка, тип системы безопасности совпадают с целевым объектом на семьдесят, возможно, семьдесят пять процентов. Наша задача – войти, провести внутри сорок минут, имитируя полный цикл поиска и изъятия предмета, и выйти без следов.

Я сидела за своим рабочим столом, обхватив ладонями уже остывшую фаянсовую кружку, и смотрела на него, стараясь, чтобы дыхание оставалось ровным.

– Имитируя?

– На стене в кабинете Фэрбенкса висит качественная, но все же копия Каналетто, выполненная в середине прошлого века, – он продолжил, игнорируя или, скорее, поглощая мой вопрос своим бесстрастным повествованием. – Мы заменим ее на другую копию, которую я подготовил. Разница в состаривании лака и в микроструктуре мазка будет заметна только при лабораторном исследовании. Для для всех, кроме нас, это будет выглядеть как идеальная кража, оставшаяся незамеченной до следующей плановой проверки. Твоя задача – контроль внутреннего периметра и работа с датчиками движения в центральной гостиной и на лестнице. Я займусь сейфом в кабинете и обходом основной сигнализации на первом этаже.

Он излагал это так, будто разбирал последовательность реставрации сложного витража. И именно эта бесстрастность, это отсутствие в его голосе хоть намека на азарт, страх или даже простую озабоченность, леденили кровь сильнее любого откровенного злодейства. Теория заканчивалась. Учебные макеты замков на столе, схемы на планшетах, сухие лекции о типах датчиков – все это отступало, открывая за собой неприкрытую реальность. Генеральная репетиция реального преступления.

– Это же… вторжение. Кража. Пусть и бутафорская, – выдохнула я.

Кай перевел на меня взгляд, а в его светлых, как зимнее небо над торфяными болотами, глазах не вспыхнуло ни насмешки, ни досады.

– Все, что мы делаем с момента подписания тобой контракта, существует по ту сторону обычного правового поля, Лира. Ты согласилась участвовать в спасении искусства, которому угрожает уничтожение или вечное забвение. Этот процесс иногда требует пересечения черты, чтобы провести объект через линию фронта, отделяющую жизнь от смерти. Завтрашняя ночь – последняя комплексная проверка. Проверка оборудования, каналов связи и нашей с тобой синхронизации. И, что важнее всего, проверка твоей готовности действовать под реальным давлением обстоятельств. Ты будешь на подстраховке. Но в нашем деле подстраховка – это работа, от которой зависит успех всей операции.