Осколки наших чувств

— У меня нет репутации в твоих кругах, — парировал Кай. — Я коллекционер. Тихий, частный коллекционер. Я не общаюсь с ворами.

— О, это скромность. В определённых, очень узких кругах, твоё мнение о старом стекле и позолоте кое-что значит. Странно, не находишь? Человек с такими знаниями, и вдруг — абсолютная глухота по поводу кражи, которая гремит на всех околополицейских частотах.

— Я не слушаю полицейские частоты, брат. У меня другие интересы. И я повторяю: я ничего не знаю. Ни о какой краже и ни о каком зеркале.

— «Исчезнувшее» — не просто зеркало. Кто-то посмел тронуть собственность очень влиятельных людей. Такие вещи не остаются без внимания. И они создают… волны. Волны, которые могут накрыть даже таких осторожных отшельников, как ты.

Я вошла, нарушив напряжённую паузу. Оба взгляда устремились на меня. Я почувствовала себя актрисой, вышедшей на сцену без знания роли. Молча, с руками, которые дрожали, я поставила поднос на низкий столик между креслами, налила чай в две чашки. Когда я протягивала чашку Аластару, наши пальцы ненадолго соприкоснулись.

— Благодарю, милая, — сказал он, а его глаза ловили мои, не отпуская. — Искусно. Твоему хозяину очень повезло с такой находкой. Уверен, ты способна на многое.

Он отпил один глоток, поставил чашку с лёгким стуком и с преувеличенной грустью поднялся.

— Что ж, братец. Раз ты настаиваешь на своей неосведомлённости… У меня, как ты знаешь, тоже есть дела. Но запомни: если в твоих специфических каналах просочится какая-либо информация, — он встал и сделал шаг ко мне, — ты понимаешь, о чём я, — сделай одолжение, свяжись. Не из уважения к закону, а из понимания последствий для тебя. Внезапные визиты могут стать чаще и куда менее дружелюбными.

Он повернулся ко мне, блокируя меня своим телом от взгляда Кая. Его улыбка была ослепительной и абсолютно фальшивой. Ловким движением он достал из внутреннего кармана пиджака глянцевую визитную карточку и протянул её так, чтобы её не видел Кай. Его пальцы задержались на моей ладони на секунду дольше необходимого.

— На случай, если твой нынешний работодатель покажется тебе слишком скучным или… строгим, — прошептал он так тихо, что я едва разобрала слова. Он подмигнул.

Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Я сжала карточку в кулаке, судорожно сложив её пополам скрытым движением, и натянула на лицо что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Он похлопал меня по плечу, как будто одобряя послушного щенка.

— Спасибо за гостеприимство. Было… познавательно.

И ушёл, не оглядываясь.

— Я провожу его, — сквозь зубы произнёс Кай.

Он вышел, и я осталась одна посреди комнаты, всё ещё сжимая в потной ладони злополучный кусочек картона.

Через пару минут, прислушиваясь к тишине, я вышла в коридор и, затаив дыхание, спустилась на несколько ступеней вниз по лестнице, чтобы видеть часть холла. Кай как раз закрывал входную дверь, поворачивая ключ с громким щелчком. Он обернулся, и его взгляд мгновенно нашел меня в полумраке лестничного пролёта. В его глазах бушевала целая буря — гнев, тревога, что-то ещё, чему я не могла дать имени. Я резко выпрямилась и, не раздумывая, бросилась вверх по лестнице к своей комнате.

Мои босые ступни бесшумно шлёпали по холодному камню. Я почти достигла двери, когда услышала его шаги. Он нагнал меня прямо у порога. Его рука обхватила мою талию, а другая сжала запястье, и прежде чем я успела вскрикнуть, он с силой развернул и прижал меня спиной к стене коридора своим телом заслонив от всего мира.

— Отпусти! — выкрикнула я и попыталась вырваться. — Не прикасайся ко мне! Я не хочу тебя видеть!

— Почему? — его голос прозвучал прямо у моего уха, насыщенный эмоциями, которые он больше не пытался скрыть. — Давай, Лира. Скажи. Почему сейчас, после всего этого, тебя бесит именно моё прикосновение?

— Потому что! — выкрикнула я, пытаясь вывернуться, но он лишь прижался ближе, и всё моё тело отозвалось на этот контакт трепетом. — Потому что ты… ты унизил меня! Ты сделал из меня посмешище, какую-то безмолвную тень! Горничную, Кай! Ты мог придумать что угодно! Любую ложь!

Он усмехнулся.

— О, вот оно что. Задело профессиональную гордость реставратора? Ты предпочла бы, чтобы я представил тебя своей содержанкой? Это было бы менее унизительно?

— Да! — зашипела я, и слёзы гнева и обиды выступили на глазах. — Может быть! Потому что это, по крайней мере, предполагало бы какую-то… связь, а не это полное стирание! Я для тебя просто функция, Кай! Инструмент, который ещё и прибирается в библиотеке!

Я выпалила это сгоряча и тут же почувствовала укол сожаления. Его лицо изменилось. Исчезла усмешка. Его глаза, широко раскрытые, смотрели на меня с неподдельным изумлением, смешанным с чем-то таким глубоким и болезненным, что мой гнев на миг споткнулся.

— Ты хочешь… чтобы я построил тебе образ проститутки? — он произнёс это медленно, словно переваривая каждое слово. — Женщины, которая проводит в моей постели час и исчезает навсегда? Которая для меня — всего лишь мимолётное развлечение, не оставляющее и следа?

— Похоже, это именно та роль, которую ты для меня отвёл! — бросила я ему в лицо, чувствуя, как слёзы, наконец, переполняют глаза и катятся по щекам. — Исполнитель контракта. Девушка по найму. Которая ничего не значит для своего нанимателя!

— Ты действительно так думаешь? — его голос опустился до шёпота, но приобрёл такую интенсивность, что по моей коже побежали мурашки.

Он придвинулся ещё ближе, и теперь я чувствовала каждый изгиб его тела, тепло, исходящее от него и запах его кожи.

— Ты думаешь, что всё, что между нами — это пункты в документе? Всё, что было?

Я попыталась вырваться, ударив его ладонью в грудь, но удар получился слабым. Он лишь сильнее прижал меня к стене, почти подняв с пола.

— Да! Ты всегда только об этом и говоришь! Работа, цель, контракт! Больше между нами ничего нет!

— Абсолютная ложь, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от моих. — Тогда ответь. Ты всё ещё ненавидишь меня?

Я отвела взгляд, не в силах выдержать эту пытку.

— Ты… ты даже не сказал мне о нём! О брате! Ты бросил меня в эту ситуацию слепой! А если бы я сорвалась? Сказала что-то не то? Он же полицейский, Кай! И он явно что-то подозревает! И проблемы были бы у тебя! Огромные проблемы!

Он снова усмехнулся, но на этот раз это был горький звук, полный какой-то странной нежности.

— Вот как. Значит, в своем гневе ты переживала о проблемах… для меня? Лира, дорогая, ты забываешь. Если бы ты «сорвалась», проблемы были бы у нас обоих. Ты теперь не сторонний наблюдатель. Ты — соучастница во всём. Мы в одной лодке, которая либо плывёт, либо тонет. Вместе. Поздравляю с повышением статуса.

— Это не смешно, — прошептала я.

— Конечно нет, — согласился он, и его тон вдруг смягчился, стал почти… ласковым. Одну руку он убрал с моего запястья и медленно коснулся пальцами моего лица. — Слушай меня. Я… я благодарен тебе. За то, что ты была там, в библиотеке. За то, что ты держалась. Ты была очень сильной. Это было… впечатляюще.

Его прикосновение, такое неожиданно нежное, и слова, лишённые привычной стали, обезоружили меня. Вся буря гнева внутри начала стихать, сменяясь давно скрываемой усталостью, страхом и чем-то тёплым и разливающимся по всему телу.

— И я благодарен тебе ещё кое за что, — продолжил он, его палец теперь рисовал лёгкие круги на моей коже у виска. — За то, что ты только что, сама того не желая, признала кое-что очень важное. Твоё громкое «я тебя ненавижу» оказалось ложью. Потому что в самой сердцевине своего гнева ты думала не о себе, а обо мне. О том, чтобы не навредить мне. Даже когда злилась на меня больше всего.

Я закрыла глаза, чувствуя, как последние остатки защитной стены рушатся под тяжестью его слов и этого прикосновения. Вся накопленная за эти дни тревога, страх и беспомощность вырвались наружу тихим голосом.

— Знаешь, я так много думала… Все эти дни. О той ночи. О том, как ты вернулся из леса. Как я боялась, пока тебя не было. Искренне, до дрожи боялась. А потом, когда ты приехал, когда мы оказались здесь… я всё это забыла. Я увидела только кровь и безразличие в твоих глазах. И мне стало страшно по-другому. Я не попыталась понять, что ты чувствовал там и через что тебе пришлось пройти, а тебе было плохо. Я видела. И вместо того чтобы… не знаю, быть хоть какой-то опорой, я сама превратилась в твою проблему. Прости меня. Я была ужасна и была не права.

В полутьме коридора его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждый отблеск в его глазах.

— Мне тоже есть за что просить прощения, — сказал он. — Но не за то, о чём ты думаешь.

Прежде чем я успела спросить, он снова взял мои запястья, но на этот раз нежно, и поднял мои руки, прижав их раскрытыми ладонями к холодной стене над моей головой, удерживая их там одной своей широкой ладонью. Другой рукой он крепко обхватил мою талию, втягивая меня в себя, стирая последние миллиметры пространства между нами.

— За это, — прошептал он и поцеловал меня.

Это были выплеск всей накопленной ярости, страха, запретного влечения и той неразрывной связи, что сплела нас вместе. Его губы были властными, его язык — настойчивым, а его тело, прижатое к моему, казалось единственной твёрдой точкой во вселенной, которая вот-вот рухнет.

Мы целовались в полутьме холодного коридора, и в этом не было света, не было чистоты, была только правда того, кем мы стали друг для друга — двумя половинками одного опасного целого.

Когда мы наконец оторвались, чтобы перевести дух, наши лбы соприкоснулись, и в тишине, нарушаемой только нашим прерывистым дыханием, повисло новое, ещё более страшное и непреложное знание. Знание о точке невозврата, которую мы только что пересекли вместе.

Глава 20: Находка в осколке

Утро после визита Аластара не принесло облегчения. Я проснулась с ощущением, что ночь не дала отдыха, а только переплавила страх и смятение в новую форму тревоги. Тело помнило другое холод стены за спиной, жар его ладоней и вкус поцелуя, который стер грань между ненавистью и чем-то, чему я боялась дать имя. Но об этом нельзя было думать. Думать об этом значило провалиться в трясину, из которой нет выхода.

Я села на кровати, обхватив колени руками, и уставилась в окно. За ним, как всегда в это время года, висел туман. Холод пробирался сквозь старые рамы, и я чувствовала его кожей, но не двигалась с места.

Мысли о Кае я отогнала усилием воли. Работа. Только работа могла стать тем, что удержит меня на поверхности. Может быть, собирая зеркало, я смогу собрать и себя.

Я натянула рабочие брюки и свободную рубашку, кое-как причесалась и вышла в коридор.

Уже в мастерской я включила основное освещение, затем зажгла лампу с холодным спектром над рабочим столом. Свет выхватил из темноты фрагменты — они лежали в том же порядке, в котором я оставила их вчера, на черной бархатной подложке, каждый в своем углублении.

Я натянула тонкие перчатки и пододвинула стул. Первые несколько минут я просто сидела, глядя на осколки и позволяя дыханию выровняться. Работа с таким материалом требует абсолютного спокойствия. Одна ошибка и фрагмент может расколоться. Амальгама на обратной стороне стекла особенно уязвима — она может отслоиться от малейшего перепада влажности или неосторожного прикосновения.

Я выбрала самый крупный фрагмент — часть центрального поля, где стекло сохранило почти первозданную глубину. Под светом лампы оно казалось черным, но при определенном угле в нем проступали зеленовато-золотистые отливы, характерные для старинного стекла с примесями. Я взяла мягкую кисть из беличьего волоса и принялась за работу.

Первые часы я занималась очисткой поверхности от загрязнений и деликатным удалением наслоений копоти с позолоты.

К полудню я закончила с крупным фрагментом и перешла к самым мелким. Их было три — осколки размером с ладонь и меньше, части рамы, пострадавшие больше других. Позолота на них местами облупилась, обнажая темный грунт, а в одном месте дерево было тронуто жучком-древоточцем.

Я взяла часть левого верхнего угла рамы, где резьба образовывала замысловатое переплетение листьев. Мастерство резчика поражало даже сейчас, сквозь слои времени и грязи. Каждый завиток, каждая прожилка на листьях были проработаны с ювелирной точностью. Позолота здесь сохранилась лучше, чем на других кусках, но под ней угадывалась темная патина, придававшая узору глубину, какую не создашь искусственно.

Время исчезло. Для меня существовал только этот фрагмент. Где-то далеко, за стенами мастерской, ветер гнал туман над холмами, но здесь была только я и зеркало.

Инструмент скользнул в углубление между двумя резными завитками и вдруг провалился.

Пустота.

Я замерла, боясь пошевелиться. Кончик ушел внутрь на добрых полсантиметра глубже, чем позволяла естественная структура резьбы. Я осторожно вытащила его и снова ввела в то же место. Тот же результат. Под слоем дерева и позолоты скрывалась полость.

Сердце пропустило удар, а затем забилось с новой скоростью. Я несколько минут сидела неподвижно, глядя на незаметный глазу участок резьбы. Руки начали мелко дрожать. Я сжала их в кулаки, заставила успокоиться.

Тайник. В раме зеркала был тайник.

Мысли заметались, сталкиваясь и разбегаясь. Кто его сделал? Мастер, создававший зеркало, мог спрятать в нем что-то ценное. Или кто-то из владельцев позже, когда зеркало уже путешествовало по миру, переходя из рук в руки. Аделина держала это в руках. Она изучала «Исчезнувшее» месяцами, если верить тому, что говорил Кай. Знала ли она об этой пустоте? Нашла ли?

Я наклонилась ближе к фрагменту. Теперь, зная о тайнике, я видела едва заметную линию. Работа была выполнена настолько искусно, что без случайного нажатия в нужную точку, я могла бы провести над фрагментом дни и недели и не заметить ничего.

Крышечка была врезана идеально — вровень с поверхностью, без малейшего выступа. Держалась она, судя по всему, на каком-то древнем клее — казеиновом или рыбьем, какие использовали старые мастера. За прошедшие десятилетия клей должен был высохнуть и стать хрупким.

Я выбрала самый тонкий скальпель и приступила к работе.

Это заняло почти час. Час ада — сосредоточенности, затаенного дыхания и мелкой дрожи в кончиках пальцев. Одно неверное нажатие и лезвие может соскользнуть, поцарапать позолоту и оставить на поверхности след, который нельзя будет исправить.

Я работала в несколько подходов. Сначала прошлась по периметру крышечки кончиком скальпеля, отделяя ее от основного дерева миллиметр за миллиметром. Клей действительно высох и крошился под лезвием, превращаясь в мелкую пыль. Затем, когда крышечка начала чуть заметно покачиваться, я ввела в щель тончайшую иглу и начала осторожно приподнимать ее.

Пот заливал глаза. Я смахивала его тыльной стороной ладони — перчатки уже давно пришлось снять, они мешали чувствовать инструмент — и продолжала. Плечи затекли, а шея болела от напряжения, но я не могла остановиться.

И наконец, когда я уже начала отчаиваться, крышечка поддалась, и я подхватила ее пинцетом, чтобы не уронить. Под ней открылось темное отверстие глубиной не больше сантиметра.

Внутри лежал свернутый в трубочку комочек, который когда-то был бумагой.

Я застыла, глядя на него. Время остановилось. Где-то на периферии сознания билась мысль, что нужно позвать Кая. Но другая, более сильная, удерживала меня на месте. Это было мое открытие. Может быть, послание мне. От матери? От кого-то, кто жил столетия назад? Я не знала, но чувство было именно таким.

С осторожностью я извлекла комочек пинцетом и положила его на чистый лист белой бумаги. Затем я взяла две тончайшие иглы, закрепленные в деревянных держателях, и глубоко вздохнула, пытаясь успокоить сердце.

Миллиметр за миллиметром, я начала расправлять края. Бумага слушалась с неохотой, в некоторых местах грозила порваться, и тогда я останавливалась, давала ей отдохнуть, смачивала паром из специального распылителя и продолжала снова.

И наконец записка лежала передо мной. Неровный прямоугольник размером с половину почтовой марки, испещренный линиями сгибов и темными пятнами. Чернила выцвели до бледно-коричневого, почти невидимого, но буквы еще можно было прочитать.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их. А.»

Я перечитала эти строки раз, другой, третий. Смысл не желал укладываться в голове.

Почерк матери я узнала бы где угодно. Она писала это в спешке или в страхе.

«Правда о Исчезнувшем убьет нас».

Кого «нас»? Ее и... меня? Или ее и того, кто должен был это найти? Или всех, кто прикоснется к этому проклятому предмету? Зеркало должно быть уничтожено. Но она не уничтожила его. Она не смогла или не успела. Вместо этого спрятала записку в тайник, надеясь, что кто-то найдет и поймет.

«Он использует детей».

Кто — «он»? Ван Хорн? Или кто-то другой, еще более страшный, скрывающийся за этими именами? Дети... Какие дети? Я вспомнила слова Кая о его отце, вспомнила, как он говорил, что знал мою мать.

Что если «дети» — это мы? Я и Кай.

Что если связь между нашими семьями глубже, чем простое партнерство или случайное знакомство? Что если Ван Хорн использовал что-то... или кого-то... чтобы заставить их подчиняться? И платой стало что-то большее, чем просто работа?

Мысль была настолько чудовищной, что я отогнала ее прочь, но она вернулась, усиленная темнотой за окном.

«Спаси их».

Кто-то должен был спасти меня и Кая? Если да, то от кого? От Ван Хорна? А, может, от чего? От этого зеркала? Или от нашего с ним знакомства?

Я не знаю. Я ничего не знаю.

Я откинулась на спинку стула и закрыла глаза. В голове было пусто и одновременно тесно от роящихся мыслей. Хотелось закричать, разбить что-нибудь, выбежать из этой комнаты, из этого замка, из этой жизни, в которую меня втянули без спроса. Но я сидела неподвижно, чувствуя только холод, проникающий в самую душу.

Сколько я так просидела — минуту, час, вечность — не знаю. Очнулась от того, что затекшая шея свела плечо острой болью. Я открыла глаза и посмотрела на фрагменты зеркала, разложенные на столе. Теперь они виделись иначе.

Теперь, когда тайна раскрыта, нужно было вернуть все на место. Зеркало должно выглядеть так, будто ничего не происходило.

Я взяла крышечку, осмотрела ее края. Клей, на котором она держалась, почти полностью разрушился. Нужно было приготовить новый.

Приготовление клея заняло еще час. Уже готовый клей нанесла тончайшим слоем на края крышечки и осторожно, затаив дыхание, установила ее на место.

Идеально. Стык был почти не виден. Когда клей высохнет, потребуется лупа, чтобы заметить, что это место вообще вскрывали. Я удовлетворенно кивнула сама себе и убрала инструменты.

Была уже глубокая ночь.

Я сидела и смотрела на темное стекло самого крупного фрагмента. В его глубине, там, где амальгама отслоилась, я увидела собственное отражение. Я смотрела на себя и видела ту, чья мать бросила их вместе с отцом и больше не появлялась в их жизни.

«Спаси их».

Я закрыла глаза и позволила слезам течь. Впервые за долгое время я позволила себе плакать от бессилия.

Когда слезы иссякли, я вытерла лицо рукавом и поднялась. Ноги дрожали, но держали.

Что я могла? Одинокая, зависимая от человека, которому не до конца доверяла, вооруженная только знанием реставрационных техник и горьким пониманием, что моя жизнь никогда уже не будет прежней.

Я выключила лампу, вышла в коридор и поднялась в свою комнату.

Где-то в недрах замка часы пробили три. Я закрыла глаза и провалилась в тяжелое, без сновидений забытье, унося с собой тайну, которая пока что принадлежала только мне.

Глава 21: Самостоятельный поиск

Утром я поднялась с постели, налила воды из графина и выпила залпом, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло. В голове шумело от недосыпа, но мысли уже работали, перебирая варианты.

Нужно было узнать больше. Нужно было понять, во что меня втянули, прежде чем делать следующий шаг. Кай рассказал свою версию, но Кай — игрок в этой партии. Он сам признал, что его мир — это мир полуправды и теней. Его версия могла быть лишь очередным ходом в многоходовой комбинации, где я — всего лишь пешка, которой пожертвуют в нужный момент.

Мне нужны были факты.

Библиотека замка.

Я вспомнила, как в первый день, когда Кай водил меня по комнатам, показал и ее. Тогда я мельком заметила в углу микрофильмовый читальный аппарат, и для таких, как я, ищущих то, чего нет в интернете, она была сокровищем. В сети слишком легко подчищать следы. А старые газеты на пленке хранили и то, что должно было быть забыто, и то, что кому-то очень хотелось бы стереть.

Я оделась быстро, натянув теплый свитер грубой вязки, джинсы и шерстяные носки. Волосы кое-как стянула в хвост, даже не взглянув в зеркало.

В коридоре было пусто. Замок спал тем тяжелым предутренним сном, который бывает только в старых домах глубокой осенью, когда за окнами еще черно, а стены хранят ночной холод.

Я скользнула к лестнице, стараясь держаться ближе к стене, где тени были гуще. Внизу, в холле, горел одинокий ночник. Я обогнула его по широкой дуге и через несколько минут уже стояла перед дверью библиотеки.

Ручка поддалась без сопротивления, и я вошла внутрь и притворила дверь за собой.

Читальный аппарат стоял в дальнем углу, у окна, прикрытый от пыли чехлом из плотной темной ткани. Я сдернула его и несколько минут изучала машину. Рядом на полках теснились коробки с микрофильмами — местные газеты за полвека, судя по маркировке, аккуратно расставленные по годам и изданиям.

Я провела пальцем по корешкам, читая надписи. «Глазго Таймс»,еще какие-то местные издания, о которых я никогда не слышала. Руки дрожали, когда я доставала коробку с надписью «Глазго Таймс, июнь-август» — тот самый год, когда мать бросила нас с отцом. Я помнила дату. Двадцать третье июля. День, который разделил мою жизнь на «до» и «после»,хотя тогда я еще не понимала, что именно случилось.

Я поставила первый ролик, включила лампу проекции и начала крутить. Изображение дернулось, поплыло, сфокусировалось и страницы газеты поплыли перед глазами.

Сначала я крутила быстро, почти не вчитываясь, просто ища нужную дату. Но постепенно мелькание заголовков затягивало. Мир, каким он был тогда. Политика, спорт, светская хроника, происшествия. Свадьбы, разводы, скандалы, открытия выставок, премьеры спектаклей. Жизнь текла своим чередом, не подозревая, что где-то на периферии, в маленькой реставрационной мастерской на окраине Глазго, разворачивается трагедия, которая через много лет заставит чью-то дочь вглядываться в эти пожелтевшие строчки в поисках ответов.

Двадцать третье июля я нашла быстро. Пролистала выпуск вперед-назад — ничего. Двадцать четвертое. Двадцать пятое. Двадцать шестое. Ни строчки.

Я начала сначала, теперь уже внимательнее, просматривая каждый день, каждую страницу, каждую колонку. Пальцы устали крутить ручку, глаза слезились от напряжения и мелькающего света, но я не могла остановиться.

Час. Два. Три.

Я сменила уже одиннадцатый ролик, когда на экране наконец появилось то, что я искала — маленькая заметка в нижнем углу страницы, на полосе происшествий, зажатая между сообщением о краже в продуктовом магазине и сводкой погоды через три года после ухода матери.

«Пожар в реставрационной мастерской: одна женщина погибла».

Я вчиталась в текст, боясь пропустить хоть слово.

«Вчера вечером в реставрационной мастерской на окраине Глазго произошел сильный пожар. По предварительным данным, возгорание началось в подсобном помещении и быстро распространилось из-за наличия легковоспламеняющихся материалов, обычно используемых в реставрационных работах. Прибывшие на место пожарные обнаружили тело женщины, предположительно работавшей в мастерской. Личность погибшей устанавливается, поскольку документы, находившиеся в помещении, сильно пострадали от огня. Полиция не исключает версию несчастного случая, однако техническая экспертиза еще не завершена. Соседи характеризуют погибшую как тихую, замкнутую женщину лет тридцати. По их словам, она могла работать допоздна, и свет в окнах горел иногда до самого утра».

И все. Меньше, чем уделяют сообщению о потерявшейся собаке.

Ни имени. Ни подробностей. Ни даже намека на то, что это мог быть поджог. Просто статистика. Очередное происшествие, которых случаются десятки каждый год.

Я перечитала заметку несколько раз, вглядываясь в каждое слово, пытаясь выжать больше смысла. «Женщина лет тридцати».Матери тогда было тридцать три. «Работала допоздна».Она всегда работала допоздна. Я засыпала под звук ее шагов в коридоре и просыпалась, когда она уже сидела за столом.