Осколки наших чувств

Но ничего. Ничего, что могло бы помочь. Никакой зацепки. Я с силой сжала край стола, заставляя себя не расплакаться.

Следующие несколько часов я методично просматривала все выпуски за тот месяц. Искала продолжение, уточнения, результаты экспертизы, хоть какое-то упоминание имени — но ничего не находила. Дело словно исчезло из информационного поля. Никаких «по горячим следам»,никаких «полиция сообщает»,никаких имен подозреваемых или свидетелей.

К полудню глаза болели так, что я едва различала буквы. Казалось, под веки насыпали песка, и каждое моргание царапало роговицу. Я откинулась на спинку стула и потерла веки кончиками пальцев, чувствуя, как под кожей перекатываются усталые глазные яблоки. Солнце, наконец пробившее туман, заливало библиотеку бледным светом.

Я уже собиралась выключить аппарат, когда взгляд упал на соседнюю коробку с микрофильмами. Следующий год. Я потянулась к ней без особой надежды — просто чтобы оттянуть момент возвращения в реальность.

Поставила ролик. Начала крутить, почти не глядя на экран, позволяя страницам проплывать мимо. Политика. Экономика. Спорт.

И вдруг — стоп.

Фотография. Мужчина в безупречном костюме, с острыми чертами лица и тяжелым взглядом, стоящий у камина в роскошном кабинете. Седые волосы зачесаны назад, открывая высокий лоб. На заднем плане угадываются картины в тяжелых рамах, какие-то статуэтки на каминной полке, тусклый блеск позолоты.

Заголовок: «Скончался известный коллекционер и меценат сэр Эдгар Ван Хорн».

Я впилась глазами в текст, жадно вчитываясь в каждую строчку.

«С прискорбием сообщаем, что на семьдесят третьем году жизни после продолжительной болезни скончался сэр Эдгар Ван Хорн, известный коллекционер, меценат и благотворитель. Сэр Эдгар родился в Эдинбурге в семье потомственных антикваров и с ранних лет проявлял интерес к искусству. Получив блестящее образование в Оксфорде, он посвятил жизнь собирательству и изучению европейской живописи и декоративно-прикладного искусства. Его коллекция, насчитывающая более тысячи полотен, считалась одной из лучших частных коллекций Великобритании.

В течение многих лет правой рукой сэра Эдгара в коммерческих делах и незаменимым помощником в управлении коллекцией был его сын, Люсьен Ван Хорн, чья преданность отцу заслуживает особого упоминания».

Дальнейший просмотр микрофильмов ничего не дал. Я пролистала еще несколько месяцев, потом год, потом два — надеясь найти хоть что-то о матери, но все было безуспешно.

Я откинулась на спинку стула, чувствуя, как ноет спина и затекает шея. Безысходность сдавила горло. Я снова в ловушке. Даже ниточка, которую я нашла, ведет в никуда, потому что у меня нет свободы движений.

Я выключила аппарат, аккуратно убрала микрофильмы в коробки и уже собралась уходить, когда наткнулась на стопку старых журналов на соседнем стеллаже. Они лежали отдельно, перевязанные бечевкой.

Я машинально провела пальцем по корешкам, читая названия. И вдруг один номер выскользнул из стопки и упал на пол. Я наклонилась поднять его и замерла.

На развороте была фотография — женщина с тонкими, аристократичными чертами лица склонилась над старинной книгой, разложенной на реставрационном столе. Ее пальцы в белых перчатках бережно касались страниц, и даже на снимке чувствовалась та особая сосредоточенность, которая бывает только у настоящих мастеров.

Подпись гласила: «Ева Диас, известный реставратор старинных книг, за работой в своей мастерской. Фото из архива журнала».

Я замерла, глядя на снимок. Ева Диас. Я знала это имя — кто в нашем деле не знал его? Легенда реставрации, человек, который вернул к жизни уникальные манускрипты, считавшиеся утерянными навсегда. Ее работы публиковали в ведущих журналах, ее приглашали консультировать крупнейшие музеи мира, к ее мнению прислушивались самые авторитетные эксперты. Для меня она была мифической фигурой, существующей где-то в ином измерении, куда простым смертным вход заказан.

Я опустилась на пол и принялась листать журнал. Статья оказалась большой, на несколько страниц — подробный очерк о жизни и карьере Евы.

Вот она, молодая, в мастерской своего учителя в Барселоне.

Вот первая самостоятельная работа — реставрация средневековой страницы с текстом из частной коллекции.

Вот престижная премия, вручение в Лондоне, вечернее платье, официальные приемы, рукопожатия с важными людьми.

А дальше — самое интересное. История ее знакомства с Джеймсом Диасом, известным бизнесменом и коллекционером.

Я перечитывала этот раздел дважды, трижды, вглядываясь в фотографию рядом с текстом — они вдвоем, он и она, стоят на фоне какого-то старинного особняка, и он обнимает ее за талию, а она смотрит на него с таким выражением, от которого у меня защемило в груди.

Они встретились при странных обстоятельствах, которые не описываются в статье, но известно, что дальше — запутанная история с криминалом, преследованием и угрозами. Джеймса подстрелили — пуля прошла в паре сантиметрах от позвоночника, задела спинной мозг, и врачи не давали никаких гарантий, что он когда-нибудь сможет ходить.

Месяцы реабилитации. Борьба за каждый шаг и за возможность просто встать с постели. И Ева все это время была рядом.

А потом, когда Джеймс снова начал ходить, они поженились. И теперь Ева — лучший реставратор старинных книг в Великобритании, а Джеймс заведует их общим бизнесом и продолжает коллекционировать, но уже не один, а с ней, вместе. Они работают бок о бок, и в каждом их совместном интервью чувствуется та особая связь, которая бывает только у людей, прошедших через ад и не сломавшихся.

Вот она — жизнь, о которой я мечтала.

Любимое дело, которому отдаешь себя без остатка. Признание коллег, уважение профессионалов, имя, которое открывает любые двери. И человек рядом, который принимает тебя целиком. Который не боится твоей тьмы, потому что у него своя, и вместе вы можете из этой тьмы выбраться.

Я всегда хотела быть как Ева. Еще в университете, когда впервые прочитала о ней в профессиональном журнале, я подумала: вот оно. Вот какой я хочу стать. Реставратором, которого знают и уважают. Мастером, способным вернуть жизнь тому, что считалось потерянным навсегда. Женщиной, которая нашла свою любовь и свое место в мире, несмотря на все испытания.

Я закрыла глаза, и перед внутренним взором поплыли картинки другой, ненастоящей жизни. Вот я стою в своей мастерской, разглядываю только что законченную работу — старинное зеркало, которое снова обрело голос и глубину. Рядом стоит... кто? Я пыталась представить лицо, но оно расплывалось, не желая обретать четкость.

А потом вдруг возникло другое лицо. Кай.

Я открыла глаза и тряхнула головой. Глупость. Кай — последний человек на земле, с которым возможна такая жизнь. Он — часть той тьмы, в которую я погружаюсь все глубже с каждым днем. Он — проводник в этом аду, а не спаситель, который выведет к свету.

Но мысль уже засела и пустила корни, а я не могла ее вырвать. В зеркале мечты о жизни Евы отражалась совсем другая реальность. Моя реальность.

Я сидела на полу в библиотеке чужого человека, разыскивая информацию о мертвых и пропавших.

Вместо собственной мастерской — временный стол в углу, заваленный чужими инструментами.

Вместо любимого человека — Кай, который одновременно и спаситель, и тюремщик, и соучастник, и черт знает кто еще. Который целует так, что земля уходит из-под ног, а через час говорит о необходимости убийства как о неизбежном зле.

Вместо признания — роль горничной, если кто-то чужой стучится в дверь.

Вместо свободы — стены, за которые нельзя выйти без разрешения.

Я усмехнулась. У Евы была смелость. Она шагнула в опасность с открытыми глазами, зная, на что идет. Она выбрала своего мужчину и свою судьбу, несмотря на страх и угрозы, несмотря на то, что мир вокруг рушился.

А у меня? Что у меня?

Запертый замок в тумане, где единственный обитатель — человек, которому я не до конца доверяю, но от которого завишу полностью.

Записка матери, которую я не до конца понимаю.

Ван Хорн младший и «Исчезнувшее», которое мы выкрали у него.

И Кай.

Особенно Кай.

Я отложила журнал и закрыла лицо руками. В темноте за веками поплыли образы — его руки на моей талии, когда он прижимал меня к стене в коридоре. Его настойчивые и требовательные губы.

То, что между нами происходило, было неправильным, опасным и разрушительным. Он втянул меня в преступление, сделал соучастницей убийства и кражи, лишил свободы и выбора. Каждым своим словом, каждым действием он доказывал, что я для него — средство достижения цели.

Но оно было единственным настоящим в этом мире теней и лжи. Единственным, что заставляло кровь бежать быстрее, а сердце биться так, будто я все еще стою перед дверью с отмычкой в руке, балансируя на грани провала и победы.

Я думала о Еве и Джеймсе. О том, через что им пришлось пройти. О том, как они смогли сохранить друг друга, несмотря на все испытания. О том, что их история началась тоже с криминала, но они выбрали друг друга и вышли к свету.

Есть ли у меня такая смелость? Способность шагнуть в пропасть, не зная, выживешь ли, найдешь ли на дне опору или разобьешься насмерть? Способность довериться человеку, который уже доказал, что способен на убийство, и не требует прощения за это?

Или я так и останусь загнанным зверьком, мечущимся между страхом и надеждой, не решаясь ни на шаг, ни на выбор, ни на правду?

Я не знала. И это незнание было самым страшным.

Я поднялась с пола, чувствуя, как затекли ноги, а журнал с историей Евы аккуратно поставила на место.

У двери оглянулась.

Тысячи книг на полках молчали, храня свои тайны. В углу, прикрытая чехлом, стояла машина, за которой я провела весь день.

Я вышла в коридор и долго стояла, прислонившись спиной к двери. В голове крутились обрывки — некролог, имя, фотография Евы, ее счастливое лицо рядом с мужчиной, который выжил ради нее. И нить, связывающая Ван Хорнов, семью Кая и, возможно, мою мать.

В коридоре было темно и тихо. Только где-то далеко, в другом крыле, горел свет — там, где находились комнаты Кая. Я посмотрела в ту сторону и на миг задержала дыхание. Интересно, о чем он думает сейчас? Знает ли, что я провела весь день в библиотеке? Следит ли за мной через камеры, которые, наверное, расставлены по всему замку? Или доверяет настолько, что оставил меня без присмотра?

Вопросы без ответов. Как и всё в этом месте.

Хотела бы я такую любовь, как у Евы? Да. Всем сердцем и каждой клеточкой тела.

Будет ли она у меня? Вряд ли. Потому что для такой любви нужно уметь выбирать, а я свой выбор уже сделала (или он был сделан за меня) и этот выбор ведет не к свету, а во тьму.

Глава 22: Исповедь подо льдом

Пять дней после находки в библиотеке прошли в тумане. Я работала с фрагментами зеркала механически, позволяя рукам делать своё дело, а мыслям — блуждать где-то в дебрях старых газет и обрывках чужих жизней.

Но тело выдавало меня.

Тремор начался на второй день — мелкая дрожь в кончиках пальцев, которую я сначала списывала на усталость. К вечеру третьего дня дрожь усилилась настолько, что я с трудом удерживала инструменты. Пришлось отложить работу и просто сидеть, глядя на фрагменты и чувствуя, как внутри всё вибрирует от напряжения, которое не находило выхода.

Я пыталась скрыть это, но Кай замечал всё. Я видела это по его глазам.

Сегодня, когда я в очередной раз уронила пинцет и долго не могла его поднять, потому что пальцы отказывались слушаться, он вошел и сел напротив, по другую сторону стола. Просто сидел и смотрел, пока я не подняла на него глаза.

—Сколько ты уже не спишь? — спросил он тихо.

Я попыталась пожать плечами, но жест вышел каким-то дерганым.

—Этой ночью спала.

—Ложь.

Я отвернулась к фрагментам, делая вид, что изучаю линию скола на одном из них.

—Лира, хватит на сегодня. Идём со мной.

Я хотела отказаться, сослаться на усталость, но в его взгляде было что-то, что заставило меня молча кивнуть и последовать за ним.

Мы шли длинными коридорами замка. Замок в вечерних сумерках жил своей особой жизнью. Где-то потрескивало дерево, оседая после дневного тепла. Где-то завывал ветер в каминных трубах.

Библиотека встретила нас теплом и светом. В огромном камине пылал огонь, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кай указал мне на глубокое кожаное кресло у камина, а сам сел напротив.

—Ты дрожишь уже три дня, — сказал он без предисловий. — Я вижу это, и дело не только в усталости.

Я молчала, глядя в огонь. Пламя лизало поленья, выдёргивая из темноты искры, которые взлетали вверх и гасли.

—Лира, мы зашли слишком далеко, чтобы играть в молчанку. Ты что-то нашла в зеркале. Я знаю это по тому, как ты смотришь на фрагменты.

Я перевела взгляд на него. Он смотрел на меня с той редкой прямотой, за которой не скрывалось ни расчёта, ни игры. И в этом взгляде было что-то, отчего дрожь в пальцах начала утихать.

—Тайник, — сказала я наконец. — В одном из фрагментов рамы была записка от матери.

—Что в ней?

—Предупреждение. «Правда о Исчезнувшем убьет нас. Зеркало должно быть уничтожено. Он использует детей. Спаси их».Подпись — «А».

Кай закрыл глаза на мгновение. Я увидела, как на миг дрогнули его губы, как напряглись скулы — он сдерживал себя, не позволяя эмоциям выплеснуться наружу.

—Я боялся этого, — сказал он тихо. — Боялся, что она оставила что-то и боялся, что это найдёшь именно ты.

—Ты знал? Знал, что там может быть послание?

—Подозревал. Твоя мать была не просто реставратором, Лира. Она была... партнёром. И она знала слишком много. Слишком много, чтобы умереть просто так, не оставив следа.

Мой сердце и дыхание, казалось, на миг остановились. Так значит моя моя действительно умерла, но почему-то от этой правда я ничего не почувствовала, кроме мимолетного удивления.

—Расскажи мне, — попросила я. — Я имею право знать.

—Мой отец, — начал он наконец, — был вором. Лучшим в своём деле, как говорили те, кто знал. Он мог пройти любую охрану, вскрыть любой сейф, унести самое ценное, не оставив следов. Но он был ещё и... харизматичным. Опасным. Таким, от которого у женщин захватывало дыхание.

Он замолчал, и я почувствовала, что дальше последует что-то, к чему я не готова.

—Ему нужен был кто-то, кто мог бы оценивать предметы, — продолжил Кай. — Понимать их настоящую ценность, видеть скрытые дефекты и определять подлинность. Он искал реставратора и нашёл твою мать.

Сердце сжалось.

—Он пришел к ней за работой. Обычный заказ, оценить коллекцию. А потом... он умел очаровывать, Лира. Я знаю, потому что видел это. Видел, как женщины смотрели на него, как таяли, когда он говорил. Твоя мать не стала исключением.

—Ты хочешь сказать... — я не могла закончить фразу.

—Она влюбилась в него, — сказал Кай просто. — По-настоящему. Просто увидела его и... пропала. Я помню, как она смотрела на него. С таким светом в глазах, будто он был единственным мужчиной на земле.

Воздух закончился в лёгких. Я сидела, вцепившись в подлокотники кресла, и пыталась переварить услышанное.

—А отец... — Кай запнулся. — Я не знаю, любил ли он её по-настоящему. Он вообще редко кого-то любил, кроме себя, но она была ему нужна, не только как реставратор, но и как женщина, которая смотрит на него так, будто он достоин этого взгляда. И когда он понял, что она готова на всё, он предложил сделку.

—Какую сделку? — выдохнула я, хотя уже знала ответ.

—Она должна была уйти. Оставить тебя, свою дочь, своего мужа, свою прежнюю жизнь — и жить с ним. Работать на него, а взамен он обещал, что вы с отцом будете в безопасности. Что он позаботится о том, чтобы у вас были деньги и чтобы никто вас не тронул.

Я слушала и чувствовала, как внутри что-то обрывается, а затем падает в ледяную пустоту.

—Она согласилась, — сказал Кай тихо. — Согласилась из любви. Из той странной, слепой любви, которая заставляет женщин бросать детей и мужей, перечеркивать всю свою жизнь ради одного взгляда мужчины, который этого не стоит.

Я закрыла глаза. Перед внутренним взором встала мать.

—Она оставила меня, — прошептала я. — Просто взяла и оставила.

—Лира...

—Нет, — я подняла руку, останавливая его. — Дай мне минуту.

Вся моя жизнь, все мои представления о матери рассыпались в пыль. Я помнила её ласковые руки, её тихий голос, когда она укладывала меня спать. Помнила, как она пахла — маслами и лаками, тем особым запахом мастерской, который стал для меня запахом дома. И всё это время она знала, что уйдёт. Что выберет его.

—Она разочаровала меня. Я думала о ней столько лет. Идеализировала и придумывала оправдания. Она была жертвой, думала я. Её заставили, принудили или запугали. А она просто... променяла нас на него.

Кай молчал, давая мне выговориться.

—Я понимаю любовь, — продолжала я, и слова лились горячим потоком. — Понимаю страсть, когда земля уходит из-под ног. Но оставить своего ребёнка? Своего десятилетнего ребёнка! Ради кого? Ради вора, ради человека, который живёт во тьме и тащит туда всех, кто к нему прикасается?

Я смотрела на Кая, и в его глазах читалась боль.

—Ты злишься, — сказал Кай.

—Я... — я запнулась, пытаясь найти слово. — Я разочарована. Сильнее, чем когда-либо. Я думала, хуже уже некуда. Думала, если узнаю, что она была преступницей, что её убили, что она страдала — это будет самое страшное. Но это... это хуже. Она не страдала. Она выбрала жизнь без меня.

Кай протянул руку и взял мои ладони в свои. Его пальцы были тёплыми, и это тепло начало понемногу растапливать ледяную корку, сковывавшую грудь.

—Она любила тебя, — сказал он тихо. — Я видел это. Когда она говорила о тебе, в её глазах появлялось что-то... настоящее. Она не перестала быть твоей матерью, Лира. Она просто запуталась.

—Она была взрослой женщиной, Кай. Не девочкой-подростком. Она должна была понимать.

—Должна была, — согласился он. — Но любовь не спрашивает, должна ты или нет. Она просто приходит и переворачивает всё. Особенно такая — к человеку, который умеет играть на струнах души.

Я посмотрела на него долгим взглядом. Он говорил об этом так, будто знал не понаслышке. И я вдруг поняла — он знает. Потому что сам вырос в этой тени, сам видел, как его отец очаровывал и разрушал.

—Отец погиб, когда мне было семнадцать, — продолжил Кай. — Несчастный случай. Падение с лестницы в собственном доме. По крайней мере, так гласило официальное заключение, но я знал, что это не так. Я знал, что Ван Хорн-старший — тот, для которого отец иногда работал на стороне, — что-то заподозрил или узнал. Или просто решил убрать лишнего свидетеля.

—Ван Хорн? — переспросила я, хотя уже знала ответ.

—Сэр Эдгар Ван Хорн. Отец нынешнего Люсьена. Паук в центре паутины. Легальный, уважаемый, богатый. И абсолютно беспощадный к тем, кто становился ему поперёк дороги. Отец работал на него пару раз — брал заказы на особо ценные вещи. А потом Ван Хорн решил, что свидетельств слишком много.

—А моя мать?

—Она исчезла через несколько месяцев после смерти отца. Я искал её. Пытался найти, но мне только исполнилось восемнадцать, у меня не было ни денег, ни связей. Я ходил по адресам, которые знал, спрашивал людей, которые могли её видеть. Никто ничего не знал или не хотел говорить. Потом, через пару лет, я узнал о пожаре. Тогда я уже работал на Ван-Хорна старшего. В реставрационной мастерской на окраине Глазго. Тело неопознанной женщины. Я поехал туда, нашёл людей, которые её знали. Описание совпадало. Это была она.

Он замолчал, глядя в огонь. В его глазах плясали отблески пламени, и я не могла понять, что в них — боль, злость или пустота, которую оставляют только годы, прожитые с призраками. Я протянула руку и коснулась его пальцев. Он вздрогнул.

—Мне жаль, — прошептала я. — Так жаль...

—Не надо, — он покачал головой. — Жалость — это роскошь, которую я не могу себе позволить. Не тогда, когда я так близко.

—Близко к чему?

—К правде, — он повернулся ко мне, и в его глазах горело что-то, чего я никогда не видела раньше — одержимость, граничащая с безумием, и надежда, граничащая с отчаянием. — Я поклялся тогда, что найду способ уничтожить их. Всю семью. Но для этого нужно было стать частью их мира, изучить его изнутри и научиться играть по их правилам, чтобы однажды переиграть. Я стал тем, кем стал, ради этого. Годы тренировок, изучения систем безопасности, проникновений, краж — всё это было только подготовкой. И «Исчезнувшее» — ключ. Я знаю, что в нём что-то есть, то-то, что связывает Ван Хорнов с убийствами, с исчезновениями и с чёрным рынком, который они прикрывают своей респектабельностью. Твоя мать нашла это и спрятала, а нам нужно теперь это найти.

Я сидела, не в силах пошевелиться. Слова Кая врезались в сознание, перекраивая реальность, в которой я жила все эти годы. Моя мать была частью заговора, знала правду и пыталась её спрятать, оставив ключ в том, что любила больше всего — в зеркале.

—Ты поэтому... — начала я и запнулась. — Ты поэтому пришёл за мной? Потому что я её дочь?

—Сначала — да, — признал он тихо. — Я искал тебя. Знал, что ты пошла по её стопам, что ты реставратор. Думал, что смогу использовать тебя, чтобы добраться до зеркала быстрее. Ты была для меня инструментом, Лира. Ещё одним инструментом в долгой игре.

Слова резанули по живому, но я заставила себя слушать дальше.

—Но потом... — Он замолчал, и пауза затянулась, наполняясь тишиной, в которой слышно было только потрескивание дров. — Потом я увидел тебя по-настоящему. Увидел твои руки, когда ты работаешь, увидел твой взгляд на стекло, будто видишь не предмет, а душу.

Он протянул руку и коснулся моего лица.

—Я не ожидал этого, — прошептал Кай. — Не ожидал, что я буду ловить себя на том, что ищу тебя глазами, когда вхожу в мастерскую, что буду думать о тебе ночью, когда должен планировать следующие шаги и что твои глаза будут появляться в голове, мешая сосредоточиться.

Я смотрела на него сквозь отблески пламени, и мир вокруг сжимался до размеров этого человека напротив. Всё, что я знала о нём куда-то отступило, обнажая мальчишку, потерявшего отца, подростка, ищущего правду, и, наконец, мужчину, который годами шёл по кровавому следу, чтобы отомстить за тех, кого любил.

—Кай... — выдохнула я.

Он поднялся с кресла и в два шага оказался рядом. Его руки легли на подлокотники моего кресла, наклоняясь надо мной, и я оказалась в плену его тела, его взгляда и его дыхания.

—Я не должен был впутывать тебя в это, — сказал он хрипло. — Не должен был позволять себе... этого. Ты заслуживаешь другой жизни.

—Ты не знаешь, чего я заслуживаю, — прошептала я.

—Знаю. Я вижу тебя. Вижу, как ты смотришь на мир, будто ищешь в нём красоту, даже когда вокруг только грязь и кровь. Ты не должна быть здесь. Не должна становиться частью всего этого.

—Но я уже здесь, — я взяла его руку в свои и прижалась губами к его ладони. — И я уже часть всего этого с того момента, как села в твою машину. С того момента, как впервые взяла в руки осколок этого зеркала.

Он закрыл глаза, и я увидела, как дрогнули его ресницы.

—Ты хочешь уйти? — спросил он шёпотом.

Я смотрела в его глаза и понимала, что он не лжёт. Он действительно отпустит меня, если я попрошу. Даже если это разорвёт его изнутри. Даже если это разрушит все его планы.

И именно это понимание, что он готов отпустить, несмотря ни на что, стало последним камнем, упавшим на чашу весов.

—Нет, — прошептала я. — Я не хочу уходить.

Это было безумие. Чистое, абсолютное безумие — выбирать остаться в этом аду, с этим человеком, в этой войне, которая старше меня, но другого выбора не было. Или был, но я его уже сделала, когда села в его машину. Или ещё раньше, когда впервые взяла в руки инструменты и поняла, что хочу быть как мать. Или прямо сейчас, когда поняла, что хочу быть с ним, даже если это значит навсегда остаться в опасности.

Он выдохнул, а потом его губы нашли мои.

Он целовал меня так, будто мы были последними людьми на земле, будто за стенами этого замка не существовало ничего — ни Ван Хорнов, ни тайн, ни смерти.

Я отвечала ему тем же. Вцепилась в его плечи, притягивая ближе, чувствуя, как его руки скользят по моей спине, прижимают к себе, стирают последние миллиметры пространства между нами. В его объятиях дрожь, терзавшая меня столько дней, наконец утихла, сменилась жаром, разливающимся по всему телу.

Он целовал меня так, будто не мог насытиться — долго, глубоко, с какой-то отчаянной жадностью, от которой у меня подкашивались колени. Его руки блуждали по моему телу, сминали ткань рубашки, находили обнажённую кожу, и каждое прикосновение оставляло за собой дорожку огня.

—Лира, — прошептал он, отрываясь от моих губ на секунду, чтобы заглянуть в глаза. — Ты уверена? Потому что потом...