Паутина смерти

Лёд сковал всё внутри. Его тонкие, бледные губы приоткрылись. Голос прозвучал тихо, низко, бархатно-медленно. Каждое слово было отполировано до опасной гладкости и абсолютной бесстрастности.

— Привет, Мая.

О, ещё один претендент на звание «Самаэль-лайт». Псих какой-то.

Я попыталась приподняться на локтях, но тело не слушалось. Голос мой прозвучал хрипло, но с привычной язвительной ноткой:

— Простите, а вы к кому? К директору по сжиганию мировых запасов здравомыслия запись на следующей неделе. А пока можете оставить свои координаты моему ассистенту... которого, я вижу, вы уже куда-то дели. Где мальчик?

Незнакомец не моргнул. Его лицо оставалось непроницаемой маской. Он медленно склонил голову набок, изучая меня, как редкий, особо ядовитый экспонат. В уголках его глаз заплясали крошечные, холодные искорки — почти невидимая реакция на мой внутренний монолог. Казалось, он не просто слышал, а читалмои мысли, разлагая их на составляющие и тут же анализируя.

Его губы снова шевельнулись, издавая тот же бархатный, безжизненный звук.

— Я новый директор этого учреждения. Твой «мальчик», как ты его называешь, более не представляет для тебя интереса. Его... перевели. — В голосе незнакомца прозвучало что-то вроде удовлетворения. — Кажется, твой «спаситель» наконец-то освободил тебя от иллюзий. Или ты всё ещё веришь в его детские сказки о богах?. В более подходящее заведение для его уникального... состояния.

Он сделал микроскопическую паузу, чтобы оценить эффект своих слов.

— Что касается меня... Я здесь, чтобы предложить тебе сделку, Мая Рей. Более выгодную, чем твои нынешние... игры с огнём. Или, точнее, с электричеством.

Переводят всегда самых интересных. А тебя, я смотрю, оставили развлекать скучных пациентов. Наверное, повышение не за горами?— мысль пронеслась автоматически.

В его абсолютно пустых глазах на долю секунды мелькнул отсвет чего-то — не эмоции, а скорее... понимания. Словно он поставил галочку напротив очередного пункта в своём внутреннем отчёте.

— Твой сарказм — это защитный механизм, — констатировал он, и в его интонации впервые прозвучала лёгкая, леденящая душу скука. — Довольно примитивный, кстати. Меня интересует то, что под ним. Тот самый «шрам на реальности». Самаэль... недооценил тебя. Я же предлагаю не стирание. Я предлагаю... синергию.

Он произнёс это слово с холодной, хищной интонацией, и воздух в палате снова застыл, стал еще более ледяным и невыносимым, наполнившись незримой угрозой.

Решил поиграть в дружелюбного партнера. Как мило. Уверена, условия у этой «синергии» просто восхитительные.

Я собрала остатки сил, вкладывая в хриплый голос всю накопившуюся ярость и ненависть, на которую была способна:

— Ага, такой же примитивный, как и твой дорогой, но безвкусный костюм. Я слишком много таких видела. Похоже, где-то проходит распродажа на костюмы для ледяных надзирателей, не поделитесь адресом? Хочу прикупить парочку для себя и для своего дорогого друга, которого вы вернётемне. Иначе, — я сделала усилие, чтобы мои слова прозвучали угрозой, а не жалким лепетом, — я разнесу вашу стерильную психушку в пух и прах. Сейчас же.

Незнакомец медленно, плавно поднялся. Его тень, и без того огромная, удлинилась и накрыла меня целиком, поглотив тусклый свет лампы. В глубине этой тени заплясали крошечные, зловещие искорки — точь-в-точь как те, что я видела в треснувшем небе.

— Угрозы? — его голос потерял бархатность, превратившись в низкий скрежет льда по стеклу. — Милая Мая, твои игрушки отобрали не просто так. Ты сожгла половину энергоблока клиники, пытаясь «укрепиться». Ты не представляешь, какое количество правил и законов мироздания ты нарушила одним своим присутствием здесь. Я не предлагаю. Я сообщаю о новой реальности.

Он сделал шаг вперед, и холодный запах озона и статики ударил в ноздри.

— Твой «мальчик» впал в спячку. Он проспит несколько лет, прежде чем сможет проснуться. Такое уже случалось. Его перевели в место, где он будет в безопасности, — он сделал небольшую паузу, будто выдавая великую милость, — А ты будешь работать на меня. Добровольно или... в рамках принудительной терапии. Выбор за тобой, но он иллюзорен, как и всё в твоей жизни до сих пор.

О, боже. Ещё один одержимый мистер-Вселенский-Контроль. Слушай, а у вас тут у всех один сценарист?

Мысль промелькнула, но по спине пробежал ледяной холод. Он был опаснее Ноа. Опаснее даже Самаэля. Тот был стихией, силой природы. Этот же был системой. Холодной, расчетливой, бездушной машиной. А против системы мой хаос мог оказаться беспомощным.

Он уловил мою мысль. Уголок его рта дрогнул в подобии улыбки, лишённой всякого тепла и жизни.

— Нет. Сценарий пишу теперь я. И для тебя я отвел особую роль.

— Дорогой директор, — набравшись смелости, я вдруг сказала, и мой голос прозвучал чуть громче, обретая былую ехидную вибрацию, — твой сценарий слишком примитивен. Я не буду участвовать в твоем спектакле, даже если ты приставишь мне нож к горлу. Я тебе скажу только одно: «Пошёл в задницу, псих конченный!» — я мягко улыбнулась и устроилась поудобнее в кровати, в ожидании его следующей реплики. Надеюсь, он оценил перформанс. Пусть знает, с кем имеет дело.

Его реакция оказалась неожиданной. Он не рассердился. Он... рассмеялся. Тихий, сухой звук, похожий на скрип веток на морозе. В его ледяных глазах не появилось ни капли веселья, лишь леденящее презрение.

— Прекрасно. Очень жизнеутверждающе. «Дух бунтарства». Это можно использовать. — Он снова сделал шаг вперёд, и теперь я почувствовала исходящий от него холод физически, будто от распахнутой морозильной камеры. — Ты не поняла. Это не предложение о трудоустройстве с соцпакетом. Это — экзистенциальная необходимость. Ты — дыра в плоти реальности. Я — хирург, который может либо зашить её, либо... расширить, направив в нужное русло. Третий вариант — твоё полное стирание — меня больше не устраивает. Это пустая трата уникального материала.

Он наклонился ко мне так близко, что я увидела своё искажённое, бледное отражение в его зрачках-ледышках. От него пахло озоном и холодом космической пустоты.

— Ты будешь работать на меня, Мая Рей, потому что альтернатива — вечность, которую твой «мальчик» проспит у меня в подвале, в стеклянной колбе, под капельницами, поддерживающими его сны. И ты никогда его не найдешь. Выбор, как видишь, всё же есть. Но делаешь его ты — для него.

Моя саркастичная улыбка медленно сползла с лица. В горле встал ком. Он не блефовал. Я чувствовала, что он не блефует. Эта сущность... могла на такое. И сделала бы это без тени сомнения. Его холод был убедительнее любой ярости.

Вот же тварь...— пронеслось в голове уже без всякой иронии, с горьким осознанием полного поражения.

— Браво, — наконец прошептала я, глядя в пустоту поверх его плеча. — Выдающийся ход. Бить по единственному, что у меня осталось. Вы все тут мастера по грязным приёмам.

— Эффективность — не бывает грязной или чистой. Она либо есть, либо её нет, — парировал он, наконец выпрямляясь. — Я даю тебе время до завтра. Утро. Мой кабинет на нулевом этаже. Решай, кому ты подаришь будущее: ему... или своему упрямству.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Он исчез так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь леденящую пустоту и сладковатый привкус страха на моих губах.

Я осталась одна. Словно меня снова сбили той роковой машиной. Словно нить снова перерезали. Только на этот раз палачом оказался не Самаэль, а нечто гораздо более страшное. Система. Логика. Холодный, неумолимый расчёт.

— Почему они не оставят меня в покое? — прошептала я в гробовую тишину, и мой голос прозвучал жалко и глухо.

Глава 14. Сделка с дьяволом.

Я сидела, пытаясь принять решение. Но выбора не существовало. Горькие, предательски горячие слёзы текли по моим ледяным щекам, оставляя на простыне мокрые пятна. Всё моё саркастичное бравадо растворилось в беспомощной, детской жалости к себе и к Ноа. Я чувствовала себя загнанной в угол, раздавленной безупречной, холодной логикой этого нового врага.

— Ноа... — прошептала я, съёжившись на кровати, пытаясь стать невидимой для этого ужаса. — Прости... я не могу принять это предложение... Хотя «синергия» звучит так заманчиво, особенно когда её предлагает психопат в дорогом костюме....я знала... прости меня, мой дорогой, прости... — я молила прощения у всего мира, у родителей, у Ноа. Он был мне так дорог, а я ничего не могла сделать.

Я истязала себя, мысленно хлестала до крови, снова и снова представляя, как вставляю оголённые провода в розетку. Но никакого просветления — лишь запах горелой плоти и пустота. Я уже давно не чувствовала ничего, кроме всепоглощающего, тошнотворного бессилия.

— Без Ноа моя жизнь... она, зачем она мне?

Я полностью поникла, потеряла смысл. Мир снова стал серым и плоским, каким был до него.

— Когда я решила всё, что вижу, принимать за правду... — всхлипнула я, — это оказалось самой большой ложью.

Как вдруг...

Отчаяние сжалось в моей груди в тугой, раскалённый шар. Я зажмурилась, вцепившись в простыню, и закричала внутри, выкрикнула его имя не голосом, а самой своей искалеченной душой, каждой трещинкой в ней.

И пространство послушалось.

Воздух в центре комнаты задрожал, затрепетал, будто поверхность воды от падения невидимого камня. Он истончился над моей кроватью, превратился в мерцающую, перламутровую плёнку — и прорвалось. Он появился. Просто материализовался из ничего, из самой пустоты, растянувшись на моей кровати. Ноа. Бледный, без сознания, дышащий поверхностно и редко, словно в глубокой спячке.

Что... Как я...?

Паника, острая и ясная, ударила в висок. Его найдут! Он здесь! Я должна...

Я рванулась к Ноа, схватила его за руку. Его кожа была холодной. Я не думала. Я чувствовала. Я искала ту самую дверь — не в стене, а в воздухе, ту щель, что только что зияла над кроватью. Я нашла её краешком сознания, ухватилась и... затолкала.

Его тело стало невесомым, полупрозрачным, как призрак — и растворилось, втянутое обратно в никуда. Исчезло.

Я сидела, тяжело дыша, и лишь сейчас до меня стало медленно доходить. Комната. Моя комната. Я... спрятала его? Я могу так делать?Это было не воспоминание, а ощущение — глубинное, инстинктивное, как умение дышать. Моя личная трещина в реальности. Убежище. Или склеп.

— Там ты выспишься, дорогой, — прошептала я в пустоту, ощущая странную, жгучую связь с тем местом, куда я его отправила. Это была часть меня. И теперь он был в безопасности. Пока был со мной.

Я медленно обвела взглядом стерильные, мягкие стены своей тюрьмы. Уголки губ сами собой дрогнули, вытягиваясь в первой за этот день настоящей, хищной улыбке. Внутри всё пело от переполняющей силы. От самой себя.

— Ну что ж, господин Ледяной Директор. Похоже, правила игры только что изменились. Кажется, у меня появился свой джокер в рукаве. Ваш ход.

На следующее утро я проснулась с ощущением странной, тихой уверенности. Солнечный свет, продавливавшийся сквозь решётку на окне, казался не таким уж враждебным. Он был просто светом. А я была тем, кто мог его согнуть, если бы захотел.

— Кажется, самое время для завтрака, —потягиваясь, подумала я. — А на десерт — чей-нибудь разум.

В дверном проёме, сливаясь с тенями, стоял Леон. Его длинные серебристые волосы казались тусклыми и безжизненными в сером свете палаты, а на лице, исполненном древней печали, залегли новые тени — на этот раз беспокойства.

— О, визит вежливости от местной достопримечательности — «Плачущего эльфа у кровати №...». Принёс мне новые слезки в коллекцию? Интересно, он пришёл по своей воле или его прислал Ледяной Директор для разведки?

Леон не вздохнул. Он, казалось, даже не дышал. Только тень в глубине его глаз, цвета зимнего неба, стала чуть гуще и печальнее

— Мая, — произнёс он, и его голос звучал натянуто, но в нём также читалась непривычная горечь. — Нам нужно поговорить. Он... уже здесь. И я советую тебе забыть о том мальчишке. Он принёс тебе только боль. В отличие от нас.

В его голосе, когда он произнёс «мальчишке», прозвучала не просто советующая холодность. Прорвалось что-то личное, острое — почти что ревность, тут же подавленная и спрятанная под маской старшего Хранителя. Он отвернулся, не в силах смотреть на меня, и прошептал уже больше для себя: — Он был мимолётным светом. А мы… мы с тобой навеки. Ненавидь нас, но прими это.

Он произнёс это с такой нехарактерной для него горькой страстью, что у меня перехватило дыхание. Это была не констатация факта, а почти что... признание. В его глазах, обычно полных лишь вселенской скорби, пылала личная, человеческая боль.

Я медленно приподнялась на локте, изобразив на лице маску наивного любопытства.

— Ах, господин Леон, — начала я с притворной слащавостью, — знаете, у меня было такое прекрасноенастроение до вашего визита. Просто идиллическое умиротворение. Так что можете передать своему начальству, будь то Самаэль или этот новенький морозный красавец, что пусть идут и...

...в задницу, желательно в самое пекло, которое они так любят...

Мысль не успела закончиться. В виски врезалась адская, раскалённая кочерга. В сознание, сметая всё на своём пути, ворвался водопад образов, звуков, ощущений — миллиарды осколков стёртых воспоминаний. Багровое небо, трещащее по швам. Серебристые существа с глазами цвета замёрзшего неба. Леденящий, бездонный взгляд Самаэля. Раздирающая боль перерезанной нити… Это было мучительно, будто череп раскалывали изнутри.

Ну конечно, куда ж без этого цирка. Все эти высшие сущности абсолютно безумны! Докучливые, как мухи! Мама была права — сумасшедшие опасны. Особенно те, что считают себя вправе управлять твоей жизнью!

Леон вздрогнул, будто от щелчка.Он не смотрел на меня, а скорее сквозьменя, его лицо исказила гримаса то ли страдания, то ли глубочайшего утомления. Он медленно, очень медленно поднёс длинные, изящные пальцы к переносице и сжал её так, что костяшки побелели.

— К несчастью, — произнёс он, и его голос прозвучал приглушённо и уставше, — я не могу передать ему это… пожелание. Ибо он стоит прямо за этой дверью.

В абсолютной тишине я наконец различила её — едва слышную, идеально ровную вибрацию. Он не шагал, не дышал. Он просто присутствовалпо ту сторону стального листа. Холодный, безжизненный, неумолимый.

— И его терпение… — Леон медленно выдохнул, — не безгранично.

Его взгляд, полный немого вопроса и древней скорби, наконец сфокусировался на мне.

--- Если ты как мой женишок пришёл предостеречь меня, ладно, я поняла, --- изрекла я, и мой голос прозвучал хрипло, но с новой, стальной ноткой. --- Если как его подчинённый пришёл уговорить — проваливай. Мне плевать, сотрёте вы меня или нет.

Мысль о родителях кольнула ледяной иглой — я ведь вернулась ради них. Но теперь я понимала: их боль была тем якорем, что чуть не приковал меня к прошлому навеки. Нет. Они сильны. Они переживут. Они должны пережить.

--- А Ноа... --- я позволила себе едва заметную улыбку, --- он в полной безопасности. Он сам выйдет, когда придёт время.

Леон замер. Казалось, сама тишина в палате сгустилась. Он смотрел на меня, и в его глазах читалась не просто печаль, а тяжёлое, почти человеческое понимание.

— Он выйдет, — тихо согласился он. — Но что он найдёт, выйдя? И что найдёшь ты? Он предлагает не уничтожение. Он предлагает порядок. Жестокий, неоспоримый... но порядок. Тот хаос, что вы носите в себе, Мая... он сожжёт вас изнутри.

О, как трогательно. Мой личный эльф переквалифицировался в психотерапевта. Доктор, а есть ли у вашего порядка скидка для постоянных клиентов апокалипсиса?

Леон снова сжал переносицу, но на этот раз его губы дрогнули в подобии усталой улыбки.

— Нет. Скидок не предусмотрено. Только окончательный расчёт. Он ждёт. И его предложение... последнее.

--- Зачем? — голос мой сорвался, в нём снова зазвучала старая ярость. — С какой стати мне его слушать? Что тебе с того, если я сгорю или меня сотрут? Я и так знаю, что я никчёмная трещина в вашем идеальном мире! И что с того, что у меня, по всей видимости, пять женихов-эльфов, если это самый односторонний брак в истории мироздания? Я тебе никто, а ты мне... кто? Ещё один надзиратель в серебристом обличье! Я тебе никто, ты даже ненавидишь меня

— Я... — Леон запнулся, и это было так неественно, что у меня перехватило дыхание. Его взгляд стал остекленевшим. — Я тот, кому приказано не дать тебе совершить ошибку. Даже если для этого придётся стать тюремщиком. - Он произнёс это с таким отвращением к самому себе, что стало ясно — эта роль для него хуже любой казни. - Даже если... — он замолчал, и в тишине его следующая мысль прозвучала для меня так же ясно:даже если эта ошибка спасет тебя от нас.

— Что ты сделаешь, если я всё-таки откажусь? — спросила я, пристально глядя на него, пытаясь поймать тень правды в его глазах. – Если уничтожу сама себя? Ты действуешь по приказу? Так с чего я должна тебя слышать? Это моя жизнь. И я выбираю быть уничтоженной, вот и всё

Тишина повисла густая, как смоль. Прямо за дверью воздух вдруг зазвенел. Иней паутинкой пополз по металлической поверхности изнутри палаты.

--- Тогда, Мая Рей, — его голос стал низким и звенящим, как удар хрустального кинжала о лёд, — я исполню свой долг. Не как твой «жених». Не как надзиратель. Как Хранитель. Я сотру твой разум. Аккуратно, по частям. Я вырву из тебя каждую память о нём, каждую трещину, каждую искру этого хаоса. Я оставлю лишь чистый, пустой сосуд, который он сможет наполнить своим порядком. Ты будешь жива. Но ты не будешь собой. Ты даже не вспомнишь, что кого-то потеряла. Это будет милосерднее, чем то, что он сделает с тобой и с ним, когда найдет его. И поверь, — его глаза вспыхнули ледяным огнем, — он найдет. Всегда находит. Выбор за тобой: исчезнуть, подчиниться или... перестать быть той, кого ты знаешь. Решай.

- Я выбираю смерть— прошептала я, и в этих словах не было бравады, лишь ледяная, окончательная ясность. — Полную. Окончательную. Небытие.

Он сделал шаг назад, растворяясь в тени.

— Я жду тебя за дверью. Не заставляй его ждать дольше.

Дверь закрылась беззвучно, оставив меня наедине с нарастающим холодом и самым трудным выбором в моей жизни — и после смерти.

Я осталась одна. Давящая тишина вернулась, но теперь она была иной — она прислушивалась. Холод от двери проникал в кости, вымораживая изнутри остатки сопротивления. Леон предложил мне стать никем. Ледяной Директор — стать его орудием. Оба пути вели к уничтожению Маи Рей.

Внезапная, дикая ярость поднялась из самых глубин моей души. Я вскочила с кровати.

Нет. Ни за что. Никогда.

Я в ярости распахнула свою «кладовку» — ту самую трещину в реальности — и одним мощным, отчаянным усилием воли не просто высвободила Ноа, а вышвырнулаего прочь, в другое измерение, в самую гущу хаотических потоков, туда, где его будет невозможно найти. Это было больно, как отрывать часть собственной плоти.

— Прости, Ноа, — хрипло выдохнула я, чувствуя, как рвётся наша связь. — Нам не суждено дальше испытывать меня на прочность. Прости, мой Бог, мой Друг, мой единственный…

После этого окончательного и бесповоротного разрыва я опустилась на колени. Тишина оглушала. Пустота была абсолютной.

Что ж, раз сделка с дьяволом неизбежна… — прошептала я сама себе, и в горле запершило от надвигающейся истерики, — то я сама выберу дьявола.

Я подняла голову. В глазах стояли слёзы бессилия и ярости.

— Мастама! — крикнула я в пустоту, и голос мой сорвался на визгливый, отчаянный шёпот. — Явись!

Тень в углу комнаты сгустилась, заклубилась, и из неё материализовалась знакомая колеблющаяся фигура. Он пах озоном и сладковатой гнилью. На его искажённом лице играла ехидная ухмылка.

— Звала?

— Ты можешь меня убить? — выпалила я, не в силах больше сдерживать дрожь. — Уничтожить навсегда и бесповоротно? Стереть так, чтобы от меня не осталось ничего? Ни души, ни памяти, ни пылинки?

Мастама склонил голову набок, изучая меня с видом знатока, рассматривающего редкий, диковинный экспонат.

— Могу, — прошипел он, и его голос скрежетал, как песок по стеклу. — А что взамен? Даже у небытия есть цена.

— Я не буду твоим ключом, не буду твоим апокалипсисом! Мне нечего тебе дать! — почти закричала я. — Я просто хочу, чтобы всё это закончилось!

— Скучно, — он сделал шаг вперёд, и от него повеяло леденящим холодом не-жизни. — Но… у меня есть идея получше. Сделай мне такую же кладовку. Персональную. — Он ехидно ухмыльнулся и протянул руку. В воздухе материализовался увядший, иссиня-чёрный цветок, от которого тянуло тленом и старыми костями. — И прими это. Тогда, возможно, я исполню твою маленькую просьбу.

Без колебаний, с отвращением, я схватила цветок. Его лепестки были холодными и маслянистыми на ощупь. Я сжала его в кулаке, чувствуя, как липкая влага проступает сквозь пальцы.

— Хорошо. Тогда…

Я сосредоточилась, и рядом со мной разверзлась ещё одна дыра в реальности — тёмная, зияющая, пахнущая тем же пеплом, что и он.

Мастама проследил за моим взглядом, и его ухмылка стала ещё шире, почти до ушей.

— Прекрасно. Тогда… Договор заключён.

Он щёлкнул пальцами. И в его лице, к моему удивению, мелькнуло не торжество, а… странная смесь тоски, сожаления и почти что человеческой скорби.

В следующее мгновение в меня вонзились десятки ледяных копий, сплетённых из самой тьмы.

Резкая, обжигающе-холодная боль пронзила меня насквозь. Из моего рта хлынула струя крови, густая и тёмная.

Дверь в палату с грохотом распахнулась, и на пороге возник Леон. Его лицо было искажено ужасом — выражение, которое я никогда не забуду.

— Мая! Нет!

Одним стремительным движением он выдернул мою душу из тела. Но было слишком поздно. Ледяные копья пронзили и её. Из моего призрачного рта, глаз, ушей текла та же тёмная кровь. Боль была всепоглощающей, запредельной. Но сквозь неё я чувствовала лишь одно — горькое, саркастичное торжество.

Кашляя кровавой мглой, я посмотрела на Леона и выдохнула:

— Что, Леон?.. Кажется… у тебя не получится… уничтожить мою личность… — Истерический, хриплый смех вырвался из моей искалеченной души. — Ха-ха-ха… Ни у кого из вас… не получится…

Тьма накрыла меня с головой, но на этот раз она была не пустой. Она была полной моего последнего, горького смеха.

Где-то очень далеко, сквозь толщу боли, я услышала голос. Не ехидный шепот Мастамы, а другой. Твёрдый, обтесанный веками, полный невыразимой ярости и... чего-то ещё. Почти что человеческого отчаяния.

— НЕТ!

Это был голос Самаэля.

Тьма взорвалась светом. Не багровым и разрушительным, а ослепительно-белым, холодным и абсолютным. Это был не свет творения. Это был свет суда.

— Ты переступил черту, Отщепенец, — прогремел голос Самаэля, и от его звука трещала сама ткань реальности вокруг моей разорванной души. — Эта душа — моя. Её судьба — мой приговор. Не твой. Ничья больше.

Я ощутила, как ледяные копья внутри меня обратились в пыль от одного лишь прикосновения его воли. Агония сменилась оглушающей, пронзительной пустотой. Я была дырой, дымящимся кратером на месте собственной души.

— Леон! — властно бросил Самаэль. — Контейнируй. Стабилизируй. Собери всё, что осталось. Я не позволю ей исчезнуть. Она ответит передо мной.

Последнее, что я почувствовала, прежде чем окончательно провалиться в беспамятство, были длинные, тонкие пальцы Леона, обвившие моё призрачное запястье. Их прикосновение было не холодным, а... странно тёплым. И бесконечно усталым. И тихий, полный горькой иронии ответ:

— Как скажешь, господин. Собирать осколки — наша основная специальность, не так ли?

Глава 15. Библиотека Расщеплённых Судьб

Сознание вернулось медленным, тягучим всплытием со дна безвоздушной пустоты. Не было ни тела, ни боли — лишь всепоглощающая тяжесть бытия. Гнетущая тишина нарушалась лишь далёким, едва уловимым шорохом, похожим на шелест бесчисленных старых страниц. Воздух был густым и спёртым, пах пылью столетий, засохшими чернилами и сладковато-горьким ароматом увядших роз и старого пергамента.

Отличное начало. Опять комната. Только на этот раз очень, очень большая и с литературным уклоном. Надеюсь, здесь есть буфет? Или хотя бы руководство «Как не сойти с ума, когда ты уже, по всей видимости, сошёл»?