Паутина смерти

Где-то в заоблачной вышине, среди бесчисленных полок, прозвучал едва слышный, очень глубокий вздох. Звук был таким древним, что от него заныла душа.

Я обрела способность видеть.

Я парила в центре зала, чьи масштабы не поддавались пониманию. Город, вселенная из книг. Стеллажи из тёмного, отполированного веками дерева уходили ввысь и вдаль, теряясь в туманной дали. Они ломились от томов, свитков, фолиантов всех размеров и оттенков. Свет исходил не откуда сверху, а от самих книг, мерцая тусклым, призрачным сиянием, которое не согревало, а лишь подчёркивало леденящий холод вечности.

Ну что ж, мой личный ад оказался библиотекой. Ирония судьбы, учитывая, что книги были моим единственным убежищем. Надеюсь, здесь есть раздел «Как пережить собственную смерть для чайников» с автографом автора.

Где-то на полке с «Хрониками великих разочарований» с глухим стуком упал толстый фолиант. Воздух сгустился, наполнившись запахом остывшего праха и... немого раздражения.Я резко обернулась, но между стеллажами никого не было. Лишь тени колыхались, словно живые. Одна из них, высокая и тонкая, на мгновение замерла, и мне почудилось, будто на меня смотрят два бездонных глаза цвета старого пергамента.

Я двинулась между стеллажами. Книги были подписаны странными, витыми символами, но я почему-то понимала их смысл. «Судьба рода Эллионов», «Хроники Угасшей Звезды», «Жизнь и Сновидения»...

О, личная библиотека Самаэля. Я так и знала, что у него вкус как у бухгалтера с обострённым чувством прекрасного к пыли.

На соседней полке тускло мигнул корешок какого-то тома и погас. Где-то совсем рядом послышался сдавленный смешок — молодой, почти мальчишеский, но тут же оборвавшийся, словно кто-то прикрыл рот рукой.

Меня неудержимо потянуло в один из нижних отделов. Что-то звало, как маяк. И вот я увидела его. Скромный, тонкий том в потёртом тёмно-синем переплёте. На корешке холодными серебряными буквами было вытиснено: «Мая Рей».

Что-то ёкнуло в моём призрачном естестве. Я потянулась к нему. Книга сама соскользнула с полки и оказалась в моих невесомых, прозрачных ладонях. Она была на удивление тёплой, почти живой.

Отлично, бестселлер «Дневник сумасшедшей: Хроники одного нервного срыва». Редактор — Самаэль, обложка — Леон. Надеюсь, внутри есть глава «Как пережить пять предложений руки и сердца и ни одного вменяемого.

Я открыла её. Страницы зашелестели, переворачиваясь сами, подставляя под невидимый взгляд самые яркие, самые болезненные моменты. Родители, Тео, авария, Самаэль, треснувшее небо, Леон, больница, Ноа... Я читала, и внутри копилось жгучее, яростное недоумение. Факты всплывали, но не как воспоминания, а как сцены из чужого дурного сна.

Нет, это просто смешно. Что это за сюжет? Сплошная истеричка бегает от одного загадочного мужчины к другому, а они смотрят на неё томными взорами или ледяным презрением. И что с её головой? То жертва, то чуть ли не богиня хаоса. Тот, кто это писал, вообще определился? И эти диалоги! «Я — шрам на реальности». Да кто в здравом уме так разговаривает?

Где-то за спиной, в просвете между стеллажами, раздался тот самый глубокий вздох. Я резко обернулась, но между бесконечных полок никого не было. Лишь на дальней полке мелькнул и скрылся силуэт в серебристых одеждах. Воздух снова задрожал от чьего-то невысказанного раздражения.

Неужели нельзя было просто сесть и нормально всё объяснить? Но нет, все ходят кругами, строят из себя загадочных типов и делают умные глаза. Просто сборище токсичных мужчин в плащах и дорогих костюмах! Сюжет дырявый, мотивации героини неясны, сплошная вода. Боже, какая же она невыносимая!— мысленно продолжила я, перелистывая страницу. Сплошные нытьё и истерики. И что все эти мужчины в ней нашли? Этот Тео — ходячий манекен, этот Самаэль — типичный эмоциональный инвалид в стиле «я такой загадочный и страдающий», а этот Ноа... милый, ... с Ноа хоть весело было. Не то что с некоторыми.

Воздух вокруг внезапно похолодал на несколько градусов. Где-то справа, с верхней полки, с лёгким стуком упал небольшой фолиант в зелёном переплёте. Прежде чем он достиг пола, из тени возникла длинная, изящная рука и подхватила его. Владелец руки остался невидим. Откуда-то справа донёсся едкий шёпот: «Не могу больше это слушать! Кто-нибудь, заткните её!» Другой, более спокойный голос, тут же его одёрнул: «Старший не велел вмешиваться. Жди».

Я дочитала до момента, где «героиню» пронзили ледяными копьями. Повествование оборвалось.

Вот великолепно! Обрывается на кульминации! Идеально для того, чтобы оставить читателя с разбитыми ожиданиями. Ну где развязка? Где хоть какое-то внятное объяснение всей этой чертовщины?— мысленно возмутилась я, с раздражением желая швырнуть книгу. Том мгновенно исчез у меня из рук и материализовался обратно на полке, точно его там и не снимали.

Я осталась одна в оглушающем гуле вечности.

И тут до меня дошло. По-настоящему дошло. Я блуждала по этой Библиотеке, сколько — час, день, год? — и видела тысячи, миллионы историй. Но я ни разу не задала самый главный вопрос.

А кто, собственно, я? Я — та, кто читает. Я — сознание, наблюдающее за историей Маи Рей со стороны. Но если я здесь, в этом месте, где хранятся все судьбы... то кто я? Читатель? Библиотекарь?

Эхо моего вопроса разнеслось по залам. Стеллажи, казалось, притихли в ожидании. Свет книг померк на мгновение.

И тогда из-за одного из ближайших рядов вышел он. Его появление не было внезапным. Он будто всегда был там, в поле зрения, и я лишь сейчас обратила на него внимание.

Высокий, очень худой. Облачён в простые, но безупречно чистые одежды из ткани, цвет которой было невозможно определить — он менялся от серого к серебристому. Его лицо было скрыто в глубоком капюшоне, но оттуда, из тени, на меня смотрели два спокойных, бездонных глаза цвета старого пергамента. В них не было ни печали Леона, ни холодной ярости Самаэля. Лишь тихая, всепонимающая усталость, как у человека, который прочёл все книги в мире и нашёл в них всё одно и то же.

Он молчал. Ждал.

— Где я? — наконец сорвалось у меня. Мой голос прозвучал тихо, но не был поглощён тишиной; казалось, сами полки впитали его и донесли до слушателя.

— В месте, куда пути нет, — его голос был похож на шелест страниц, на скрип переплёта под тяжестью веков. — И откуда — тоже. Ты в промежутке.

— Так, ладно. Пункт приёма макулатуры? Или сюда сдают на переработку неудавшиеся сюжеты?

Хронос медленно повернул голову. Его взгляд, цвета пожелтевшего пергамента, был лишён упрёка. — Это — Архив. Собрание всего, что было, есть и может быть. И всего, что не сбылось. Ваша история, — он едва заметно кивнул в сторону полки, — относится к категории «крайне нестабильных.

Я посмотрела на полку с книгой Маи Рей.

— Значит, это... не моя жизнь? Это просто... история?

Существо в капюшоне медленно склонило голову.

— Всё, что здесь есть, — чья-то история. Вопрос лишь в том, считаешь ли ты её своей.

О, великолепно. Ещё один любитель загадок. Кажется, я уже слышала это где-то. Следующий скажет, что всё это — сон.

— Меня зовут Хронос, — произнёс он, словно в ответ на мою мысль. Его капюшон слегка колыхнулся. — Я — Страж Порядка на этом перекрёстке. Твоя судьба... уникальна. Она вырвалась за пределы своего тома. Она треснула, как стекло, и осколки её рассыпались по другим историям. Ты стала аномалией. И поэтому ты здесь.

— То есть меня... списали в архив? — в моём голосе прозвучала привычная издёвка, последний бастион перед лицом абсолютного абсурда.

Тень за моей спиной сгустилась, и из неё, словно из самой материи тьмы, выступил Самаэль. Он выглядел... иначе. Его обычно безупречный вид был слегка помят. На идеальном плаще лежала лёгкая пелена не то пыли, не то звёздной мглы, а в бездонных глазах, помимо привычного льда, плескалась неукротимая, яростная досада. От него пахло остывшим пеплом и сталью.

— Я принёс тебя сюда, — произнёс он, и его голос по-прежнему резал слух, как отточенная сталь, но в нём слышалось металлическое напряжение. — Потому что это моя ошибка. Моя недооценка. И моя — чтобы исправить.

Рядом, из тусклого сияния соседних фолиантов, мягко проявился Леон. Он выглядел смертельно уставшим. Его серебристые волосы потеряли блеск, а на лице застыла маска стоического принятия. Но в его глазах, цвета замёрзшего неба, читалась не только усталость — в них таилась немая мука и какая-то личная, горькая обида на всю эту ситуацию. Он не смотрел на Самаэля. Его взгляд был прикован ко мне, и в нём читался немой вопрос и предчувствие новой боли.

— И я, — тихо добавил он, и его мелодичный голос звучал приглушённо, но с новой, железной твёрдостью. — Чтобы собрать осколки. Как и полагается Хранителю.

Ну конечно! Я так и знала! Даже мой конец — это не конец, а просто пауза между актами вашего вечного спора! Вы не можете просто позволить мне исчезнуть, не так ли? Вам обязательно нужно решить мою судьбу, получить над всем контроль!— подумала я.

Леон не вздохнул и не потер переносицу. Он лишь слегка опустил голову, и тень скрыла его глаза. Но я заметила, как пальцы его правой руки сжались в кулак, а затем медленно разжались — жест бессилия и смирения. Самаэль же холодно сверкнул глазами, и в них мелькнула искра того самого раздражения, которое я у него вызывала.

Но я заметила, как пальцы Леона сжались в кулаки. Он не смотрел на Самаэля. Он смотрел на меня. И в его взгляде, полном привычной печали, я впервые увидела немой, отчаянный протест. Не против моих слов, а против самой ситуации. Против того, что её судьбу снова решают без неё. И в этом протесте было что-то глубоко личное.

— Твой сарказм — признак непонимания масштаба происходящего, — произнёс он, и каждый звук падал, как капля жидкого азота. — Ты — брешь. И её необходимо залатать. Кардинально.

— А заставь меня! — выпалила я, обращаясь к нему. Внутри всё горело от возмущения, затмевая даже страх. — Ты что, собрался меня тут же, в этой священной библиотеке, переписывать? Взять и вырвать страницы с Ноа? Или, может, вписать новую главу, где я смиренно становлюсь твоим орудием?

За ним, чуть поодаль, из воздуха, словно сотканные из самого света, возникли ещё четверо. Те самые Хранители с безмерной печалью во взглядах. Один, с синими прядями в серебре волос (Эйлхар), смотрел на меня с холодным любопытством. Другой, самый молодой (Илиан), не мог скрыть лёгкой, почти восторженной улыбки, но в его глазах читалась тревожная, голодная энергия, словно он ждал начала представления. Третий, старший, чьё лицо напоминало высеченное из камня, сохранял невозмутимость. Четвёртый — Каэл, тот самый пятый, которого я почти не замечала раньше, — стоял чуть в стороне, сливаясь с тенями у громадного стеллажа с книгами, чьи переплёты были цвета запёкшейся крови. Его лицо, совершенное и безжизненное, как у античной статуи, было обращено ко мне, но взгляд огромных глаз цвета тёмного аметиста был пуст и направлен будто сквозь меня, в самую суть моего смятения. Его тонкие, бледные губы были плотно сжаты, и казалось, его не интересует исход этого спора — лишь сам факт моего присутствия здесь нарушал многовековое равновесие, которое он охранял.

Ну вот. Весь мой серебристый гарем в сборе. Пять эльфов-хранителей... Не хватает только вееров и воланов для бадминтона. Может, перед тем как решать мою судьбу, сыграете партийку? Ракетки, я смотрю, у вас уже есть — из костей предыдущих невест?

Воздух застыл. Леон закрыл глаза, будто помолившись о терпении. Эйлхар, стоявший справа, язвительно ухмыльнулся:

— Ракетки у нас, милая, отливают из осколков разбитых судеб. А вместо волана — твоя голова. Готова к игре?

Старший Хранитель сохранял каменное спокойствие, но иней тонкой паутинкой пополз по корешкам ближайших книг.

Ой, а у кого-то явно проблемы с чувством юмора. Или это такой древний, многовековой юмор, что нам, смертным, его не понять?— парировала я.

Самаэль не пошевелился, но иней на ближайших стеллажах потрескался с тихим, угрожающим скрипом. Илиан засмеялся — коротко и звонко, но тут же смолк под тяжёлым взглядом Старшего.

Пять эльфов-хранителей, Самаэль без цветов и новый загадочный тип. Все томные, все трагичные, все чертовски привлекательные. Вы решили устроить аукцион на мою душу? Или, может, вам наконец-то пришло в голову предложить мне тот самый групповой брак, о нецелесообразности которого вы так томно вздыхали? Мой солнечный Ноа одним мизинцем был милее вашей многовековой скорби, собранной в кучу.- думала я

Воздух в Библиотеке застыл, словно пропитанный ядом. Шелест страниц прекратился. Леон вздрогнул, будто его ударили. По лицам остальных Хранителей пробежала волна — боли, гнева, смущения. Даже каменная маска старшего дала трещину. Самаэль... в его взгляде, помимо льда, заплясали опасные искры. Лишь Хронос остался невозмутим, но и его внимание стало пристальным. Илиан выдохнул: «Вау...» — и в этом звуке было больше ужаса, чем восторга.

— Это один из вариантов, — холодно подтвердил Самаэль, и воздух вокруг него затрещал от мороза. Его взгляд, казалось, выжигал на мне клеймо.

— Другой вариант, — вмешался Хронос, его шелестящий голос прозвучал примиряюще, но без надежды, — позволить тебе самой выбрать новый том. Начать история заново. Без памяти. Без боли. Чистый лист. В мире, где нет ни Самаэля, ни Хранителей, ни... твоего мальчика.

— А третий? — спросила я, уже почти догадываясь, леденящая пустота нарастала внутри.

— Третий, — Самаэль сделал шаг вперёд, и пространство вокруг него искривилось, — вернуть тебя обратно. В твоё старое, искалеченное тело. В ту же точку. Довести начатое до конца.

— Снова мучиться? Спасибо, не надо. Я уже прошла квест «Выживание в дурке с бонусным уровнем «Электрошок от возлюбленного». Жду продолжения «Смерть в библиотеке».

— Или... — голос Самаэля стал тише и оттого страшнее, — переписать историю сама. Стать не шрамом, а... скальпелем. Моим скальпелем.

— И что, я должна выбрать? — мой голос прозвучал тихо, но ярость в нём была слышна отчётливо. — Между тем, чтобы стать чистым листом, снова стать вашей игрушкой или... стать орудием в его руках? Это и есть свобода воли? Вы предлагаете мне выбрать, в какой клетке я хочу сидеть?

— Нет, — его голос прозвучал тихо, но с абсолютной, не терпящей возражений властью. — Это — единственный выход. Ты — ошибка. Ошибки либо исправляют, либо... стирают.

И в этот миг я всё поняла. Поняла, что они все, даже Леон с его показной скорбью, видят во мне лишь объект. Проблему, которую нужно решить. Аномалию, которую нужно устранить. Они веками играли в свои игры, двигали судьбами, как фигурами, и даже сейчас, предлагая мне выбор, они на самом деле не давали его. Они предлагали мне лишь разные формы небытия.

Мой выбор только начинался.

Глава 16. Мой выбор.

Тишина в Библиотеке была не просто отсутствием звука. Она была веществом, вязким и тягучим, давящим на барабанные перепонки и саму душу. Воздух, густой от запаха вековой пыли и высохших чернил, казалось, впитывал каждый вздох, каждое биение сердца, которого у меня больше не было. Три пары глаз — ледяные буравчики Самаэля, бездонные колодцы печали Леона и усталые, как сам мир, очи Хроноса — были устремлены на меня. Я висела в центре этого треугольника, в сердце бесконечного архива всех мировых историй. А чуть поодаль, сливаясь с тенями между исполинскими стеллажами, стояли четверо моих молчаливых, прекрасных и вечно печальных «женихов». Их взгляды я чувствовала кожей — любопытство Эйлхара, холодную оценку Старшего, скрытое ожидание самого молодого — Илиана, и... пустоту. Где-то должен был быть пятый. Тот, кого не хватало для полного сета. Его отсутствие зияло тихой, но навязчивой дырой в реальности, словно пропущенная нота в знакомой мелодии.

«— Тогда можно мне просто уйти?» — мой голос прозвучал хрипло и устало, эхом затерявшись в бесконечных сводах, поглощенный ненасытной акустикой этого места. «— Раз я ошибка, то я согласна на стирание. Настоящее, окончательное. Я выбираю его. Дай мне небытие. Дай, наконец, покой.»

Леон, стоявший неподвижно, как изваяние, слегка вздохнул. Это был едва уловимый звук, но в нём читалась вся многовековая усталость мироздания.

«— Не вариант.» — В разговор снова вмешался Леон. Его бархатный, мелодичный голос, обычно полный лишь безмерной печали, на этот раз прозвучал с незнакомой железной твёрдостью. Он сделал шаг вперёд, его серебристые одежды мягко зашуршали. «— Стирание — это не уход. Это капитуляция. А ты... ты никогда не сдаёшься. Это твоё единственное постоянное качество.»

О, смотрите-ка! Мой надзиратель-библиотекарь внезапно нашёл в себе сталь и решил пойти на повышение — с тюремщика до моего личного мотивационного коуча. Что, надоело ковыряться в чужих судьбах? Решил, наконец, перейти к активным действиям со своей?

Леон вздохнул так, будто этот вздох копился несколько эпох. Его пальцы не потянулись к переносице. Вместо этого он поднял на меня взгляд, и в его глазах, помимо вечной печали, стояла незнакомая, жгучая обида. Казалось, мои слова больно ранили его, пройдя сквозь многовековую броню безразличия.

«— Это не сталь. Это отчаяние, — поправил он тихо, но чётко. — Но если тебе так удобнее — называй как хочешь.»

«— Но ты только что сказал, что я ошибка, и меня надо стереть?» — хрипло выдохнула я, чувствуя, как нарастает знакомое чувство бессильного гнева.

«— Я сказал, что ты — аномалия, — парировал Леон. — Аномалии либо исправляют, либо... изучают. Стирание — это решение Самаэля. Не моё.»

«— Вы так увлечены своей великой битвой за мою ниточную душу, — заговорила я вслух, и мой хриплый голос зазвучал громче, разрезая звенящую тишину архива, — что забыли спросить самое главное. Я спокойно гнила в своей «дурке». Мне там нравилось! Это был мой выбор, мой ад, купленный моей же ценой! Но вам обязательно надо было вломиться туда со своими советами, взглядами и ледяными приговорами! Вы создали этот цирк, а теперь заставляете меня, обычную человечишку, в нём выступать! Это омерзительно! Особенно ты, мой «женишок». Нашёлся тут рыцарь на серебристом коне. Лучше бы цветы мне принёс, как положено приличному призраку.»

Самаэль не пошевелился. Но воздух вокруг него звонко треснул, иней паутинкой пополз по ближайшим стеллажам, заставляя корешки книг неметь от внезапного холода. Его молчание было страшнее любого крика.

Если Леон продолжит в таком духе, я официально разрываю нашу помолвку! Ищут себе невесту, а сами не могут с одним солнечным безумцем конкурировать. Мой Ноа... мой настоящий, солнечный бог. Надеюсь, ты в безопасности. Ты один был настоящим среди этого сборища вечно ноющих, самовлюблённых эльфов!

Леон вздрогнул, будто от щелчка. Эйлхар, стоявший за его спиной, подавил смешок, превратив его в приступ покашливания. Даже старший Хранитель недовольно поджал губы. Самый молодой, Илиан, даже прикрыл рот рукой, но по дрожанию его плеч было ясно — он едва сдерживает смех. Леон бросил в его сторону короткий, но уничтожающий взгляд, и тот мгновенно выпрямился, вновь надев маску отстранённой скорби. Но я поймала и другой взгляд — мимолетный, из самых глубин тени, где стоял Каэл. В его аметистовых глазах мелькнуло нечто — не одобрение и не порицание, а чистая, незаинтересованная констатация факта моего разрушительного влияния на их иерархию.

О, отлично. Моя свадьба превращается в фарс. Жених в обиде, другие женишки хохочут, а невеста мечтает сбежать к другому. Классика жанра под названием «Моя жизнь — это дурдом на космическом уровне». И где тот, пятый? На кофе-брейке? Или его тоже мои шутки спугнули?

«— Дорогая, — произнёс Леон, и в его мелодичном голосе вдруг зазвучали несвойственные ему сухие, саркастичные нотки. — Напомню, это ты чуть не разорвала небо. Это ты впустила в себя хаос и призвала Мастаму, когда тебе показалось, что твой «солнечный бог» в опасности. Мы лишь... реагировали. Неуклюже. С опозданием. С раздражающим постоянством. Но не мы его начали. И «помолвка»... — он криво усмехнулся, и в этой улыбке не было ничего, кроме усталой горечи, — была всего лишь метафорой. Обязательством, данным ему. — Леон кивнул в сторону Самаэля. — Наблюдать. Не более того. Никаких брачных контрактов, увы, не предусмотрено. Только счёт за спасение души, и он, должен заметить, астрономический.»

«Увы». Прямо сердце кровью обливается. А я уже было настроилась на групповую свадьбу в готичном стиле с чёрными цветами и серебряными обручальными кольцами из слёз скорби. Но меня снова продинамили.

«— Дорогой, — с преувеличенной слащавостью протянула я, — пока ты тут носился со своей опекой, я в дурке нашла себе нового возлюбленного. Так что на тебя, моё солнышко непросветное, у меня времени больше нет. Ты слишком стар, скучен и вечно ноешь. Короче, ты уволен. Ты — мой бывший. Так что можешь не переживать, что я там натворю с небушком над твоей светлой головой. Просто сделай уже то, что должен был сделать давно — убей меня. От всего сердца прошу.»

Интересно, мой дорогой Ноа... мой единственный... согласился бы стать моим мужем? Настоящим, а не метафорическим? Мы бы сжигали миры вместе и смеялись над этими занудами в серебристых мантиях.

Я нарочито сладко улыбнулась Леону, вкладывая в улыку всё своё отчаяние и ярость.

Леон замер. Казалось, даже вечный шелест страниц в Библиотеке затих, затаив дыхание. Его безупречная осанка сломалась, плечи под тяжестью её слов отчаянно поникли. В его глазах, цвета зимнего рассвета, погасла последняя искра надежды, и осталась лишь настоящая, неприкрытая боль — такая человеческая и такая отчаянная, что даже Самаэль нахмурился.

Отлично. Добила. Теперь он выглядит точно так же, как я себя чувствую. По крайней мере, мы в одной лодке. И она тонет.

Я застыла. Его слова, такие простые и лишённые обычной пафосной мистики, обезоружили меня больше, чем любые угрозы Самаэля.

«— Но... вы же слышите! — вдруг вспомнив, выдохнула я, указывая пальцем на свой висок. — Всё это! Все мои мысли! Это же нечестно!»

«— Это — последствие, — снова вступил Хронос, его шелестящий голос был спокоен. — Твоя душа повреждена, её границы размыты. Ты проецируешь себя вовне столь же ярко, как и твоя книга на полке. Мы не подслушиваем. Мы... читаем открытый текст. Слишком громкий, надо сказать.»

«— Прекрасная новость, — я фыркнула. — Значит, вы в курсе, что я сейчас думаю о вашем «Архиве» и его системе классификации? Она напоминает мне бардак в моей старой квартире после особенно удачной вечеринки.»

«— Мы в курсе, — сухо подтвердил Самаэль, и в его голосе впервые прозвучало что-то, отдалённо напоминающее раздражение. — И это лишь подтверждает мою точку зрения о необходимости кардинального решения. Шумность — признак нестабильности.»

«— А я с ним не согласен, — неожиданно твёрдо заявил Леон.

Все взгляды, включая мой, удивлённо устремились на него. Даже тени, скрывавшие других Хранителей, замерли.

«— Ты оспариваешь решение Падшего? — голос Самаэля стал тише и оттого опаснее.

«— Я оспариваю метод, — парировал Леон, и в его глазах вспыхнул тот самый огонёк, который я видела лишь мельком. — Стирание, переписывание, заточение... мы пробовали это. Это привело нас сюда. К её... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...критике. И в её критике есть резон. Мы действовали как надзиратели, а не как хранители. Мы пытались загнать ураган в бутылку, вместо того чтобы понять его природу и перенаправить его силу.»

«— И что ты предлагаешь? — в голосе Самаэля зазвенел лёд.

«— Я предлагаю дать ей тот самый выбор, которого у неё никогда не было, — Леон повернулся ко мне. Его взгляд на мгновение стал твёрже. — Но пусть она помнит: тот, кого она называла «богом», был лишь искрой в ночи. А мы... мы вечны. И мы не отпустим её так легко. — Его взгляд был серьёзен. — Выбор, но не наш, выдуманный. Её собственный. Мая, ты хочешь умереть? По-настоящему? Исчезнуть? Или... — он запнулся, и это было так неестественно, что у меня перехватило дыхание, — ...или ты хочешь понять? Понять, что ты такое? Почему ты это можешь? Почему мы все здесь? Это будет больно. Это будет невыносимо сложно. И, скорее всего, закончится тем же самым — твоим уничтожением. Но это будет твой путь к концу, а не наш к тебе.»

В библиотеке повисла тишина. Даже Самаэль, казалось, был ошеломлён этой речью. Хронос медленно кивнул, словно соглашаясь с логикой, какой бы безумной она ни была.

Я смотрела на Леона, на этого «грустного эльфа», который вдруг оказался единственным, кто заговорил со мной не как с ошибкой мироздания, а как с... человеком. Пусть и сломанным, опасным, но человеком, способным на выбор.

Вот чёрт. А он, оказывается, может говорить не только загадками и упрёками. Это... неожиданно. И чертовски убедительно.